Текст книги "Рассказы"
Автор книги: Тим Каррэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 67 страниц)
Пик бросается в самую гущу.
На бегу орет:
– Вы, долбаные спиногрызы! А ну валите на хрен, сейчас всем наваляю!
Никто из взрослых не видит в нем защитника. Черт, да при любых других обстоятельствах они скорее боялись бы его. Но он в своей черной кожаной куртке, шипастых напульсниках и с татуировками на шее все равно приходит на помощь.
Хватает одного из засранцев – обезумевшую девочку – за шею и скидывает с платформы. Следом за ней летят и двое мальчишек. Потом какая-то девчонка кусает его за ногу. Пик бьет ее в лицо и чувствует, как ее зубы вылетают изо рта. Он продолжает сражаться почти что в трансе: молотит руками и ногами, укладывает маленьких монстров наземь одного за другим, разбивает им лица, сворачивает челюсти, ломает кости, топчет всю эту нечисть, и это напоминает ему мошпит, где можно всё. Его бьют, царапают, но в кровь лишь вбрасывается больше адреналина, его кулаки так и летают, а сердце стучит как бешеное. И сколько бы вреда они ему ни нанесли, он вернет им вдесятеро…
УДАР!
Пик останавливается, потому что в его черепе что-то взорвалось, белая вспышка агонии, как будто в голову проникла чья-то рука и превратила мозги в кашу. Мысли прыгают внутри, отталкиваясь от стенок, как резиновые мячики. Он понимает (но как будто со стороны), что упал на колени. Чувствует, как по ногам стекает теплая струя мочи, а кишечник расслабляется, и его штаны сзади наполняются чем-то теплым. Пик все еще чувствует ярость, животную потребность бить в ответ, но тело не подчиняется ему, а в голове только шум. Он вдруг понимает, что взрыв – это результат того, что его череп расколот, а потом в судорогах падает на платформу.
Он не слышит, как кричит Саша, когда его бьют по голове арматурой и бейсбольными битами – до тех пор, пока череп не разлетается на части и куски мозга не вываливаются наружу, розовые, как вареные креветки. Даже когда судороги затихают, мелкота не унимается. Его продолжают яростно избивать, пока содержимое черепа не разбрызгивается во всех направлениях.
* * *
Сначала он идет, спотыкаясь.
Потом ползет.
Старик из будки все еще слышит в голове собственный голос. Эй, ребята! Что же вы, господи, творите?! Это все, что он успел сказать перед тем, как они набросились, до того, как их ногти оставили на его лице глубокие царапины, а на руке сомкнулись маленькие челюсти, и зубы стали рвать кожу, и затрещали кости пальцев.
Они были повсюду.
Они били его и рвали на голове немногие оставшиеся волосы, оторвали нижнюю губу, размозжили гениталии. Едва ли не дюжина детишек избивала его, пока он вопил, пытаясь подняться на ноги, но они его оседлали, будто старую клячу, кто-то зубами вцепился в горло, ему ломали кости и коленные чашечки.
А потом – отпустили.
Отпустили!
И вот он уползает, весь израненный, переломанный, мозг накачан адреналином и эндорфинами, потому он и не чувствует, как сломанные кости протыкают его внутренние органы. Кровь течет из ануса, а в глотке стоит медный вкус рвоты.
Он оставляет за собой кровавый след, как слизняк, на которого наступили, и ползет, ползет к ступенькам, к двери, ведущей в будку. Пытаясь нащупать дверь, он шарит по стене той рукой, что пострадала меньше, но найти дверь непросто, ведь у него больше нет глаз…
* * *
– Ну и чё теперь? – спрашивает Багз.
Хороший вопрос. Гарри обдумывает его, вытаскивая из пачки очередную сигарету, но мыслительный процесс идет не особо-то хорошо из-за близкого к панике чувства тревоги и все усиливающегося лихорадочного ужаса. Однако сосредоточиться необходимо. Смысла в том, чтобы пытаться разобраться в этом дерьме нет. Как говорится, имеем то, что имеем. Сейчас нужно думать о друзьях и о том, как всем им спастись.
– Ну?! – как всегда нервно выпаливает Багз. Он и в лучшие-то дни обычно дерганый, а сегодня и вовсе готов выпрыгнуть из штанов.
– Старик пока не вернулся. Я ждать не буду. Пошли.
– Куда?
– Назад.
– Черт, я знал, что ты это скажешь!
Гарри не отвечает и идет к лестнице, ведущей вниз, в подземный мир метро. Он слышит, как кричат люди, и чувствует запах смерти: горячую, с металлическим привкусом, вонь кровавых рек.
* * *
Саша видит, как сражается Пик, и ее привыкшее к будничному однообразию сознание слетает с катушек. Как правило, она старается не связываться насилием, но увидев, что маленькие чудовища сотворили с Пиком, она бросается на них безо всякого плана в голове. Ей удается сбить двух-трех сопляков с ног, но Пика к тому времени уже оглушают и продолжают лупить по голове, пока она не трескается, как банка с бобами, из которой на пол вытекает содержимое. Дети вертятся вокруг, дикие, похожие на стаю бешенных крыс, они и пахнут как животные: мочой и кожей, костным мозгом и кровью.
– Стойте! – кричит Саша.
Но они не останавливаются.
– Прекратите! Отвалите от него!
Поздно: Пик уже труп.
Саша чувствует, как сердце колотится в груди: тук-тук-тук-тук-ТУК. Будто по ребрам изнутри бьет с десяток кулаков. Детям труп Пика больше не интересен. Теперь они надвигаются на нее, медленно, со змеиной грацией, будто мамбы во время охоты. Саша чувствует, как чья-то окровавленная рука хватает ее за запястье … Господи, да это маленькая девочка, ей лет семь-восемь, может, у нее дома есть игрушки вроде розового телефона Барби, но ее глаза – нечеловеческие: маленькие и лихорадочно блестят, как у кладбищенской крысы, а рот красный от крови.
Саша отшатывается.
Ее боевой настрой пропадает.
На смену ему приходит пронизывающий до костей страх. Маленькая нечисть в любой момент может накинуться на нее, повалить на землю, но почему-то они этого не делают, лишь движутся вокруг в странном ритме, отдаленно напоминающем танец. Их тела грациозны, движения плавно перетекают из одного в другое. Если бы Саше пришлось это описывать, она сказала бы, что дети двигаются как кобры, завороженные звуками флейты. Во всем этом есть что-то гипнотическое, как будто все они настроены на одну волну, слышат один и тот же голос и в головах их проносятся одни и те же мысли.
К ней тянутся окровавленные руки, рты растянуты в улыбках, на лицах застыло выражение первобытного коварства. Пятна крови похожи на боевую раскраску.
Но сильнее ужасает другое: один из малышей притащил откуда-то штуку, похожую на мастерок, взобрался на Пика и, хихикая, втыкает мастерок в его тело. Звук такой, будто мясницкий нож входит в мягкую тыкву.
Саша едва не теряет сознание.
Она кричит.
Ужас наполняет каждую клеточку ее тела, она снова готова драться.
Отбившись от тянущихся к ней рук, она отбегает, сбив с ног маленькую девочку. Как ей освободиться от происходящего безумия?.. Это уже не сражение, а попытка бегства.
Но тут она оскальзывается в луже крови, рядом – растерзанное тело молодой женщины в розовом спортивном костюме, и решимость бежать сменяется головокружением, руки и ноги перестают подчиняться, кажутся ватными.
Из горла вырывается крик, Саша падает на колени, тело ее содрогается, и обильная рвота хлещет изо рта на бетон. Сашу продолжает трясти даже тогда, когда блевать уже нечем.
В этот момент она слышит сзади топот маленьких ножек.
Оборачивается и видит: малец с мастерком уже рядом с ней, в глазах – жажда убийства, даже нечто большее: первобытная кровожадность, которую не утолить, пока не искупаешься в крови жертвы, пока кишки ее не выйдут наружу.
Он кидается на Сашу. Вцепляется в нее, как пиявка, бьет, режет: удар в бедро, удар в предплечье. Саша словно сходит с ума. Она вопит. Нет, воет. Хватает мальца, приподнимает над землей и на бегу впечатывает в турникет. Из его горла вырывается влажное кряхтенье. Любой нормальный ребенок потерял бы от силы удара сознание, а этот, сжав зубы, рычит и снова пытается ударить ее мастерком.
Саша продолжает крепко удерживать ублюдка. Это сложно, ведь малец весь измазан кровью, мозгами, а двигается так, будто у него нет костей.
Но Саша все же находит в себе силы развернуть чудовище спиной к себе, инстинкт самосохранения превращается в инстинкт убийцы, она бьет его лицом о турникет, снова и снова. А малыш не прекращает попыток вырваться, сопровождая их животным рыком и шипением. Тогда Саша хватает его одной рукой за волосы и продолжает бить лицом о турникет, пока маленькое тело не обмякает в ее руках, но теперь ей этого мало: что-то в потаенных глубинах сознания просыпается и требует большего. Возможно, древняя расовая память, а может, просто вспышка дикой и неудержимой страсти к насилию. Она хватает ребенка за горло, впивается в него зубами, чувствуя, как под напором челюстей поддается чужая плоть. Завороженная собственным безумием, она удваивает усилия: челюсти смыкаются, в рот ударяет фонтан горячей крови.
Ее снова тошнит.
Тело мальчика подрагивает, на пол хлещет кровь из разорванной сонной артерии.
Осознание того, что она натворила, обухом бьет по голове. Саша, шатаясь, успевает сделать несколько шагов, потом снова падает на колени: ее опять выворачивает, как будто она любой ценой пытается избавиться от ужасного вкуса детской плоти…
* * *
Твари повсюду.
Костяшки Гарри разбиты в кровь, он спотыкается о чье-то тело, падает, видит, как сучьи дети хватают Багза: кидаются на него, как стая волков на лося. Багз сбивает нескольких с ног, но куда больше маленьких дикарей вцепляются в него, тянут вниз, к земле, какая-то девчонка кусает его за горло, в то время как другая впивается в пах.
Багз вопит.
Его вопль исполнен ужаса и агонии.
Едва он оказывается спиной на земле, как они покрывают его тело, будто тля, кусают, рвут на части, растягивают за ноги, чтобы девочке было удобней вгрызаться в промежность, по его джинсам расползается красное пятно. Багз дергает руками, ногами, но его держат крепко. Он обречен.
Откуда ни возьмись возникает еще один сопляк.
В руках у него нож.
Он смотрит на Гарри безжизненными глазками рептилии. Ухмыляется. Гарри видит его зубы и чувствует исходящий от него тяжелый запах крови. Малец хочет, чтобы Гарри его почувствовал, потому что знает: он – хищник, а Гарри – всего лишь жертва.
Кажется, пацан наслаждается страхом и омерзением, которые вызывает у своих жертв.
Он падает рядом с Багзом на колени. Нож зажат в руках лезвием книзу, и лезвие входит в шею Багза, пробивая трахею. Багз бьется в судорогах, напрасно силясь вдохнуть, его глаза закатываются, из горла льется кровь. Малец вытаскивает нож, и Гарри слышит, как лезвие трется о позвонки.
Мальчик бьет снова.
И снова.
И снова.
В последний раз он ударяет в грудь, лезвие проходит сквозь ребра, пронзает сердце, в лицо ублюдку бьет темный фонтан артериальной крови и заливает тело Багза.
Пока мелкота занята его другом, потрясенный Гарри пытается уползти на четвереньках прочь, будто крот, ищущий спасения от внезапного солнечного света. Его шея покорно ждет удара, но его никто не бьет, так что Гарри вскакивает и бежит назад, к лестнице.
Когда добирается до нее, то видит, что навстречу ему несется дюжина сорванцов.
Крутанувшись волчком, он пускается в другом направлении и едва не спотыкается о труп старикана из билетной будки. Кости переломаны, вместо лица – кусок мяса.
В нескольких футах от трупа Гарри видит дверь.
Он не знает, куда она ведет, но та поддается, и он сразу же захлопывает ее за собой, запирает изнутри на замок.
Через несколько секунд в дверь начинают бешено колотить…
* * *
Саша не знает, куда направляется.
Вот парковка. Она видит, как из припарковавшейся машины вылезает мужчина. Саша хочет позвать его на помощь, но на мужчину уже успели напасть двое детей. Плохо дело. Прочь отсюда!
Теперь она бежит по заросшей травой обочине дороги. Сквозь деревья виден ряд домов. Убежище. Хотя у Саши не проносится в голове именно эта мысль, она чувствует, что там безопасней. И устремляется туда. Инстинктивно, как животное.
Как это все может происходить?
Как, черт его дери, это возможно?!
Эти мысли, как мантра, снова и снова прокручиваются в мозгу, будто она пытается в глубинах сознания найти хоть какой-то ответ, какую-то причину, какое-то решение. Но – ничего. Совсем ничего. Она знает, что прошло меньше часа. Как может мир перевернуться с ног на голову меньше, чем за час? Не маловато ли? Такое должно занимать хотя бы дни, а то и недели, месяцы…
Пробираясь меж деревьями, она замечает двоих. Идут по тротуару, держась за руки. Мальчик и девочка. Поодаль, прямо по середине улицы, двое мальчуганов тащат какие-то штуки, похожие на… багры? Как и парочка на тротуаре, как и все прочие дети, они голые и вымазаны в крови. Это не сон, это – на самом деле. И при свете дня.
Какого хрена никто этого не замечает?
Почему ничего не предпринимает полиция?
Когда Саша добирается наконец-то до домов, до нее вдруг доходит, что мужчина, выбиравшийся на парковке из автомобиля, единственный, кто попался ей по пути. Больше – ни автомобиля на ходу, ни другого живого взрослого. Ничего. Никого. Никаких, даже самых банальных встреч: никто не выносит мусор, не проверяет почтовый ящик.
Пустота.
Подбежав к ближайшему дому, Саша колотит кулаками в дверь. Ответа нет. Когда не отвечают на стук и в следующем, она начинает дергать дверь за ручку, но та заперта. Это еще ничего не значит. Правда же? В это время люди обычно на работе. Тяжело дыша, она пробирается вдоль домов, колотя во все двери, что встречаются на пути.
Да где же, черт возьми, все?! Кто-то же должен быть дома!
В голове звучит суховатый голос, похожий на детский. Дура, они все мертвы. Детки вырвались из клетки. Сегодня они восстали против своих угнетателей. Они унаследуют мир, и кто сможет им противиться? Какой черствый человек не откроет дверь потерявшемуся ребенку? Кто откажет в помощи агнцам Божьим?
Саша не хочет слушать, главным образом потому, что злобный голосок, похоже, знает, о чем говорит. Ей надо срочно укрыться в каком-нибудь доме, потому что мелкота начинает посматривать в ее сторону.
А? Кто у нас здесь? Беглянка? Убейте ее, кусайте, раздирайте плоть, снимите с нее шкуру и бросьте гнить с остальными, киньте труп в канаву. Они все должны умереть.
Стоп! Там кто-то есть на крыльце, дальше по улице.
Перепрыгнув через невысокую живую изгородь, Саша бежит туда. На крыльце сидит старик, читает газету. О, слава богу, слава богу! Но когда она добегает до него, пытаясь окликнуть, то замечает, что горло старика перерезано от уха до уха.
Следующий дом.
Еще один.
И еще.
Дверь отворяется.
– Боже… – выдыхает Саша, вваливаясь вовнутрь. – Помогите, пожалуйста, помогите!
Похожая на мышку женщина в пуховых розовых шлепанцах дает ей пройти в комнату.
– Господи, что случилось? Несчастный случай? Авария?! – спрашивает она, глядя на порванную одежду и кровь, которой перемазана нежданная посетительница.
Саша плюхается на стул, стараясь отдышаться:
– Нападение… станция метро…
– Террористы? – спрашивает женщина, как если бы всегда подозревала, что эти негодяи опять выкинут что-нибудь эдакое.
– Нет, нет, не они… Там – тела повсюду. Это дети. Дети нападают на взрослых. Они убивают всех. Там просто бойня.
Хозяйка отступает на шаг:
– Правда?
– Да! – Саша видит, что ей не верят. – Они убивают всех, без разбора!
Женщина кивает.
– Наркотики принимаешь, дорогуша?
– Что?!
– Таблетки, может, крэк курила или что-нибудь в этом роде?
Саша теряет дар речи: эта женщина не только не верит, она еще и тупая как пробка. Девушка судорожно вздыхает. Надо, надо до нее достучаться.
– Нет, я не принимала наркотики. Поймите. Дети нападают на взрослых. В метро сейчас убили как минимум человек двадцать. Я только что оттуда. На меня тоже напали, да посмотрите же, я вся в крови! Думаете, это я сама?!
– Милочка, надо успокоиться, нужно…
В дверь стучат.
– Ох, кого там еще принесло? – ворчит женщина.
Саша вскакивает:
– Не открывайте! Это они!
– Надо успокоиться, дорогуша. – Хозяйка выглядывает за дверь, пожимает плечами, снова закрывает ее. – Никого. Может, послышалось? А сейчас я позвоню в полицию и сделаю нам кофе.
Саша, сжав зубы, мечется из угла в угол. Реальность как будто насмехается над ней. Она подходит к окну, раздвигает занавески. Никого.
Потом… какое-то движение.
Из-за дерева показывается девочка с окровавленным топором.
Саша оборачивается, чтобы окликнуть хозяйку, но, когда снова смотрит в окно, девочки и след простыл. «Боже мой, я схожу с ума! Копы приедут и отвезут меня в психушку».
Тут она слышит, как женщина с кем-то разговаривает.
С копами, наверное.
Но тут по спине пробегает холодок.
Саша идет по коридору к кухне и в проеме открытой задней двери видит девочку с топором. Хозяйка дома кричит, когда лезвие топора вонзается ей в шею, и оседает на пол окровавленной грудой. Девочка взмахивает оружием еще раз, голова женщины раскалывается, а на плитку кухонного пола летят ошметки мозга и брызжет кровь.
Саша разворачивается и бежит.
У входной двери успевает заметить несколько фотографий: та женщина с младенцем в коляске, она же вместе с маленькой девочкой; пешая прогулка, Хеллоуин, Рождество, дни рождения.
Выбегая на улицу Саша, понимает, что девочка на фотографиях и девочка с топором – одна и та же.
Хозяйку этого дома только что убила собственная дочь.
* * *
В билетной будке Гарри чего-то ждет.
Выжидает. Уже довольно долго.
Он пригнулся за конторкой, чтобы снаружи его не заметили, и ждет, когда все закончится. Он размышляет: что же все-таки случилось с детьми? Из-за чего они превратились вдруг в чудовищ? Это какая-то злая сила – как по телеку показывают? Биологическое оружие? Утечка химиката? Газ, действующий на мозги? Или еще что? Как быстро все случилось! Гарри курит одну сигарету за другой и размышляет: сколько в мире детей? Да, конечно, не у всех есть дети, но – у многих. А у некоторых по трое, и даже по пятеро. Похоже их все-таки больше, чем взрослых.
Бух!
Что-то бьет снаружи по билетной будке. Гарри вздрагивает. Но не двигается. Он знает: они там. Но здесь он в безопасности. Им до него не добраться. Старик оставил тут термос и сумку с ленчем, так что у него есть продукты. Он может торчать тут столько, сколько понадобится.
Но что, если это займет дни? Потому что может ведь быть и так. Если ситуацию не возьмут под контроль, все может продолжаться очень долго.
Гарри не хочет об этом думать.
В худшем случае он как-нибудь выскользнет отсюда ночью.
Он слышит крик вдалеке. Еще кому-то приходит конец. Господи! Интересно, такое происходит в каждом городе? В каждой деревне? Об этом он тоже не хочет думать. Нужно сосредоточиться на том, чтобы выжить. Остальное – пустая трата времени.
Он выжидает. Выжидает…
Наконец, собравшись с духом, выглядывает из-за конторки. Кроме нескольких неподвижных тел, никого не видно. Интересно, что с Сашей? Она тоже мертва?
Сжав волю в кулак, он встает в полный рост.
Детей вроде не видать.
Гарри ждет – пять минут, десять. Ну ладно. Может быть, сейчас лучший момент, чтобы отсюда сбежать. Но – куда? Нужно найти машину. Точно! Он найдет тачку и свалит отсюда к чертовой матери, поедет искать место, где взрослые держат все под контролем. Или куда-нибудь, где дети не сошли с ума.
Гарри отпирает дверь будки и ступает на поле бойни…
* * *
Дети ведут Сашу по улице с веревкой на шее.
Она не умоляет их сжалиться: в горле пересохло. Каждый раз, когда она пытается открыть рот, ее бьют. Царапают. Кусают. Колют ножами. Процессию возглавляет девочка с окровавленным топором: она как будто явилась прямиком из ада, остальные следуют за ней словно преданная орда демонов. Мелкие твари не говорят, словно утратили все навыки речи, переговариваются они рыком, хрипом, жестами. И, кажется, вполне осмысленно.
Сашу схватили прямо у дома той женщины.
Ее ждали.
Они попрыгали с деревьев на землю и понеслись ей навстречу, продираясь сквозь зеленую изгородь. Саша попыталась бежать, и это стало худшим решением в ее жизни. Ее догнали, резали ножами, избивали почти до потери сознания. Девочки ногтями сдирали с нее кожу, мальчики лупили кулаками – до полного беспамятства. Когда она окончательно перестала сопротивляться, некоторые из них помочились на нее.
Теперь ее куда-то ведут.
Саша ощущает на губах запекшуюся кровь, чувствует, как она ссыхается на скулах и в волосах, словно грязь.
Впереди мост.
Саша видит реку, несущую свои воды под мостом. Зачем ее привели сюда? Хотят столкнуть с моста в реку? Саша надеется, что это так, потому что она хорошо плавает. Если это всё, что ж, она отлично с этим справится. Но в глубине души девушка понимает, что ей едва ли позволят выпутаться. Петля туже затягивается вокруг шеи. Другой конец веревки дети привязывают к фонарному столбу. До воды футов пятнадцать, не меньше, а веревка куда короче.
– НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! – вопит Саша.
Она сопротивляется и бьется в их руках, но в конце концов маленькие чудища берут верх и переваливают свою жертву через перила. В горле застывает крик, Саша чувствует, что летит, что она невесома, вода все ближе… веревка врезается в шею, позвонки ломаются, звук похож на удар кнута, Саше кажется, будто из нее выдернули хребет. Кишки и мочевой пузырь опорожняются, ведь мозг больше не контролирует соответствующих мышц. По телу пробегает судорога, нервные окончания в отчаянных попытках связаться с центром испускают последние электрические импульсы… затем – ватная чернота.
Сашино тело раскачивается на скрипучей веревке.
* * *
Боже, да они везде!
Они что, настолько умны?
Настолько хитры?
Обладают такой изощренной и злобной фантазией, что способны устроить ловушку?
Гарри этого не знает, но как только он оказывается на достаточном расстоянии от спасительной будки, они появляются будто из-под земли: маленькие фигурки, скрежещущие зубами от ярости, тянущие к нему руки, злобные, пышущие ненавистью гоблины. Они толпятся вокруг, от них воняет смертью.
На него бросаются двое. Затем – еще трое.
Гарри бьет левой кого-то из них – девочку – в лицо, правой лупит другую. Он чувствует, как их губы разбиваются о костяшки его кулаков. Еще одну девчонку он бьет ногой, и та буквально врезается в других бесенят. Он избивает их, орет, его руки тяжелые, как молоты. Он топчет упавших ботинками. Потом хватает кого-то и швыряет в подбегающую стайку кроваворылых.
Но они не ведают страха.
Ни перед болью, ни перед наказанием, ни перед смертью.
Под его ударами они валятся, как колосья во время жатвы, но все больше детей наседает на Гарри, их ярость возрастает, в каждом сидит жажда убийства, будто они – древние охотники, атакующие бешеного мамонта.
Они хватают его за ноги, запрыгивают на спину, вцепляются в руки, так что он не может бить и топтать с прежней убийственной точностью. Гарри отшатывается влево – и они вместе с ним. Пытается отпрыгнуть вправо – и тащит их за собой. Он волочит на себе с дюжину мелких дикарей к тому моменту, когда добирается до ступенек, ведущих на станцию. Гарри дышит с трудом, его мышцы устали, сил больше нет.
Возможно, им это известно, они видят, как он устал.
А может быть (только может быть), чувствуют это – каким-то шестым чувством.
У лестницы они разом отпускают его, и сила инерции опрокидывает Гарри на бетонные ступеньки: он оступается на первой, спотыкается на второй, нелепо взмахнув руками, с громким треском падает на плечо, выбивая его из сустава, бьется головой об очередную ступеньку, сознание его меркнет…
Гарри катится и катится вниз, получая все новые увечья. В спине что-то громко хрустит.
Он приземляется у подножья лестницы, весь переломанный и в ушибах.
А еще Гарри совсем ничего не чувствует ниже шеи. Вообще. Абсолютно никаких ощущений. Лишь когда он пытается повернуть голову, то осознает, что к ней присоединили какую-то инертную, неповоротливую массу. О боже! Не сейчас, ни хрена, не сейчас! Гарри призывает остатки силы воли и пытается заставить тело подчиняться, но оно теперь просто балласт. Парализован! Ты, мать твою, парализован! Он убеждает себя, что это временно, что он еще не пришел в себя от удара, что контроль над телом вернется. Просто сильно ушиб спину, только и всего.
Да, точно.
Только и всего.
Но кровососы уже бегут вниз по лестнице, окружают его, шипят, свистят, как насекомые в поле за домом Саши. Они окружают его так плотно, что кажутся одним чудищем, состоящим из множества маленьких тел и голов, уставившихся на него десятками глаз, безжизненных, как у насекомых.
Они чего-то ждут.
Наконец Гарри видит.
Вперед выступает девочка с топором.
Она вся в крови, волосы спутались и свисают на лицо красными сосульками. Гарри смотрит на ее крохотные несформировавшиеся груди, на безволосый лобок. Она сжимает зубы, издает странный гудящий звук а затем, подняв над головой топор, с силой опускает его на Гарри.
Гарри чувствует удар, но это беспокоит его не больше, чем дальний раскат грома.
Однако затем он начинает истерически хныкать, по щекам текут слезы.
Гарри чувствует вкус крови во рту, ощущает удушающий жар, исходящий от детских тел, когда толпа надвигается еще ближе. Девочка держит что-то в руках, протягивает ему, будто предлагает взять.
О нет, нет, только не это, не это!
По шипастым перстням он узнает свою левую ладонь.
Гарри оставили только голос, и он верещит. И тогда эта тварь запихивает ладонь ему рот, как кляп. Он чувствует, что ладонь еще теплая. Это шокирует его. Кровь все еще вытекает из запястья и наполняет рот мерзким металлическим привкусом грязных монет.
Девочка проталкивает руку дальше.
Гарри давится, его голова бешено крутится из стороны в сторону, чьи-то руки из толпы хватают ее, удерживая на месте, раздвигая челюсти шире. Девочка уселась ему на грудь. Он лишь смутно ощущает ее вес. Глотка содрогается от рвотных позывов.
Маленькое чудовище ухмыляется, потом рукояткой топора начинает проталкивать ладонь все глубже, пока Гарри не чувствует, как нижняя челюсть отделяется от верхней. И тут трое или четверо из них, помогая, разом налегают на рукоять и заталкивают в глотку Гарри его собственную ладонь, и он больше не может ни глотать, ни дышать.
Его глаза вылезают из орбит, лицо деформируется, изо рта льется слюна.
А ладонь проталкивают все глубже, глубже, пока тело Гарри не сотрясает последняя судорога. Больше он не двигается.
Перевод: Иван Кочетов
Эмбрион
Tim Curran, «Embryo,», 2021
Мегалон был пятой планетой в системе Проциона А, и "Антарес" вращался вокруг него уже три, а то и четыре недели. Он кружил вокруг этого уродливого иссиня-черного шара, похожего на дрейфующий в космосе череп.
Лиден ненавидел его. Он ненавидел смотреть на него, видеть его, знать, что он существует.
То, что сначала было чем-то вроде необъяснимого страха при виде его, теперь переросло в чистый ужас.
Когда он дежурил у поста связи, как сегодня, его взгляд притягивался к нему на обзорном экране. Как он ни старался отвести взгляд, он не мог. Он гипнотизировал его, как когда-то считалось, что змея может загипнотизировать птицу, которую хочет съесть.
Он владел им. Он властвовал над ним. И в глубине души, там, где обитал настоящий страх, он знал это.
Вот и все, – подумал он с дрожью. – Оно знает, что я здесь, и наблюдает за мной, как и я за ним, потому что у него есть на меня планы.
Боже, он не мог продолжать в том же духе. Остальные начали замечать, что с ним что-то не так. Меньше всего ему хотелось, чтобы по возвращении домой его отправили в психушку. Ему нужна была большая зарплата, которую приносит управление космической установкой. Он должен был думать о Кэссиди и Тейлоре. Он должен был позаботиться о них.
– Ты не спишь, Ли? – произнес голос, и он подскочил.
– Нет, – ответил Лиден. Его голос был сухим и пронзительным. – Просто отключаюсь, наверное.
Мокстон стоял и смотрел с планеты на Лидена.
– Ты меня знаешь, Ли, я не вмешиваюсь. Но… что-то беспокоит тебя в последнее время? Ты просто сам на себя не похож.
Лиден прижал руку ко рту и притворно зевнул. Он должен был сделать это, чтобы не закричать и не начать разглагольствовать о том, что, по его мнению, на этой проклятой планете водятся привидения, что это огромное серые глазные яблоки, заглядывающие в глубины его души.
– Нет, я в порядке.
– Ты уверен?
– Да.
– Хм… – Мокстон не выглядел убежденным. – Мы уже давно в пути. Если тебе нужен отдых на пару дней, дай мне знать.
Старый добрый Мокс. Он был вторым командиром "Антареса" и всем был как старший брат. У него был заботливый глаз и чуткое ухо.
– Я дам тебе знать.
С борта донесся гулкий звук, словно ветер дул в заброшенном доме. Он то поднимался, то опускался, то дул, то стонал.
– Почему бы тебе не выключить это дерьмо?
Это был звездный и планетарный шум Мегалона, излучения его магнитного поля. Через некоторое время он стал действовать на нервы.
– Похоже, я не заметил, что он у меня включен.
Мокстон окинул его тяжелым взглядом.
– Ну, это жутковато.
Не сиди здесь и не слушай. У тебя от этого голова пойдет кругом. Звук такой, будто чертова планета дышит.
Когда он ушел, Лиден снова включил его. Это было жутко и не способствовало его душевному состоянию, но когда он оставался один и смотрел на мертвый мир Мегaлона, он автоматически прислушивался к шуму. Он не успокаивал его: он пугал его… и все же он слушал его часами.
Сейчас он звучал как тяжелые помехи с далеким, регулярным пингом, напоминавшим ему стук колышков на веревке флагштока на ветру. Динь-динь-динь-динь-динь. Пустое, отдающееся эхом. Это заставило его вспомнить о пустых школьных дворах и ветре, гуляющем по ночам на детских площадках.
На Мегaлоне было очень ветрено, его скалистую поверхность обдували облака токсичного метана, водорода и гелия. Темно, туманно, небо испещрено облаками цвета кровоподтеков. Больше там ничего не было. Когда-то планета была похожа на Землю, но сейчас она находилась на пути к превращению в газовый субгигант в результате процесса планетарной эволюции, который заставил геологов ломать голову. Именно по этой причине "Антарес" проводил расширенное обследование планеты и запускал зонды каждые пару дней.
Теперь музыка Мегaлона представляла собой рокочущие звуки, напоминающие гром или реактивные двигатели старого образца. Он утих, и вернулись гулкие помехи. Пищание исчезло, но появился странный металлический стук, который повторялся снова и снова: тап-тап-тап, тап-тап-тап. Это было похоже на азбуку Морзе. Лиден зажал уши руками.
– Я не буду слушать, – сказал он. – Не буду.
Я знаю, что ты всего лишь планета. Я знаю это. Я знаю.
Словно в ответ на это раздался непрерывный мясистый, пульсирующий шум. Он звучал так же, как сердце Тейлор во время ультразвукового исследования, когда она была на шестом месяце в животе Кэссиди: шиш-шиш, шиш-шиш. Боже мой, он сходил с ума.
* * *
Когда его смена на посту связи закончилась, нервы были натянуты, как старые провода. Он знал, что не сможет заснуть, потому что планета будет вторгаться в его сны, поэтому спустился на камбуз и набрал завтрак из пищевого синтезатора. Сырный омлет, бекон, тосты с мармеладом. Черный кофе. Апельсиновый сок. Все было очень вкусно, но когда он сел за стол, от запаха желудок скрутило.
