Текст книги "Тень мачехи (СИ)"

Автор книги: Светлана Гимт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

3

Вскинув руки, дочь трактирщика горделиво подняла подбородок – будто не желала смотреть на свою создательницу. Тонкий стан танцовщицы был затянут в ярко-алый корсаж, и Анюта быстрыми уверенными движениями зашнуровала его черным маркером. Им же изобразила пышные складки на рукавах белой рубашки. И принялась за юбку – она получилась пестрой, из ярких ромбовидных лоскутков. Анюта чуть подала инвалидное кресло в сторону, критически осмотрела пластиковую доску с рисунком. И принялась объяснять:

– Смотри, для Китри* нужна юбка-солнце, потому что мы придумали специальный механизм, который будет крутить Оксанкино кресло. А спинку ему мы снимем, на ее месте будет низкий упор для поясницы. Вокруг кресла закрепим обручи. Юбка сверху на этот каркас ляжет, как в средневековом костюме.

Элина Викторовна Совка, мама Анюты, деловито кивнула с экрана компьютера. В темно-зеленых глазах блестели смешливые искры, стрижка-боб молодила ее. Часть волос Совка заправляла за левое ухо, в котором блестел аккуратный золотой «гвоздик», подкручивала вверх доходящие до плеч пряди. Вязаная шаль и старинная камея, скалывающая высокий ворот белой, с рюшами, блузки еще больше подчеркивали элегантность ее возраста. Годы ей не вредили, наоборот – она умело примирялась с ними. Ведь, в отличие от многих дам «за шестьдесят» не считала себя недостойной заботы косметологов, да и стилистом была прирожденным, талантливым.

С тех пор, как Анюта создала свой театр, Элина Викторовна бросила работу фотографа. Хотя в женском журнале, для которого она снимала, подбирала моделей и придумывала декорации к фотосессиям, платили очень хорошо. Но Совке было важно поддержать дочь, помочь ей освоиться в новом амплуа балерины-колясочницы, коль уж на классическом балете нужно было ставить крест. Да и количество административной работы, взваленной Нюткой на свои плечи, Совке хотелось поделить на двоих.

Вот и сегодня они созвонились по работе. И обсуждение костюмов к балету «Дон Кихот», сцены из которого Анюта хотела поставить в своем театре, продолжалось уже минут двадцать. И все это время старшая Совка исподтишка наблюдала за своей девочкой. Всё, вроде бы, хорошо: Анюта веселая, фонтанирует идеями и увлечена работой, яростно добивается своего. Но как-то уж слишком, чересчур – словно пытается забыться, слишком глубоко нырнуть в театральную жизнь… будто иной нет, и не будет. «Может, у них с Сергеем что-то не так? – гадала Элина Викторовна. – Поругались? Или, может быть, боли сильнее стали? Анька же не пожалуется. Но если спросить – врать не будет».

– О, мам, я еще вспомнила! – воскликнула Анюта. И улыбнулась во весь рот, в темных вишнях глаз мелькнула чертовщинка. – Давай пришьем на жилет Санчо Пансе огромные пуговицы, большие и блестящие, как тарелки? И пузо ему, пузо! Огромное, чтоб на коленях лежало! Сможешь заказать такое? Пусть он на это пузо блюдо с поросенком ставит! И кружки с вином, когда будет сцена в трактире.

– Ммм… А это не перебор? – засомневалась Элина Викторовна.

– Да ты что, он ведь тот еще чревоугодник! Ты вспомни книгу, он же там говорит: «Накормите меня, или отберите губернаторство!» Мам, ну Петр Тимофеич так уморительно Санчо Пансу с этим пузом сыграет – зрители еще больше в этого героя влюбятся!

– Ох, выдумаешь ты вечно! – ворчливо ответила старшая Совка.

Анюта сморщила нос, как в детстве, и заканючила:

– Ну мааам!

Элина Викторовна не выдержала, рассмеялась. От сердца отлегло: все нормально с дочерью, просто готовит довольно сложную постановку – как обычно, бросая вызов самой себе. У Анюты всегда так было: задерет планку, а потом упёрто лезет к ней. И ведь перепрыгивает, каждый раз! Даже семимесячная, только-только начавшая ползать, не успокаивалась, пока всю комнату не пересечет. Сашка как-то, забавы ради, взял ее на работу – он тогда еще в школе физкультуру преподавал – и пустил ползти от угла спортзала. А он, извините, тридцать шесть метров в длину и шестнадцать в ширину, здоровый! Так Анютка два раза ложилась, отдыхала – но все-таки доползла до плюшевого слона, усаженного отцом в противоположном углу. Сашка поднял ее, а она уже спит – до того устала… Элина, конечно, всыпала потом мужу за этот киндер-марафон, но втайне стала еще больше гордиться дочерью. Гордилась ей и сейчас, радовалась, что та не опустила рук, не сдалась болезни – но вместе с тем ощущала и горечь. Будто сидел внутри отравленный шип, и каждую секунду пропитывал кровь мышьяком.

Эта мука не отпускала её с тех пор, как Анюта разбилась на горнолыжной трассе. Прошлой жизни не стало – враз, будто отрубили и прижгли, чтобы не кровоточило. В новой жизни было некогда сожалеть о прошлом и терзаться виной: еле живой от горя Элине предстояло не только отвоевать дочь у смерти, но и поставить ее на ноги.

И она воевала: девятнадцать дней не выходила из реанимационной палаты лучшей частной клиники, найденной Волеговым. Всегда на страже – как мойра Клото**, у которой пытаются выкрасть нить человеческой жизни. Она обтирала дочь, меняла бутылки в капельницах, слушала, работает ли ИВЛ и пищит ли кардиомонитор. Сутками не разрешала себе смежить веки – а если не выдерживала и задремывала, тут же вскидывалась в ужасе, уверенная, что услышала тишину. Вот тогда Элина и заработала себе расстройство сна, которое до сих пор никто не может вылечить… да и шут с ним, привыкла. Она, наверное, ко всему могла привыкнуть – кроме инвалидного кресла Анюты. Которое ненавидела лишь немногим меньше, чем хозяина той самой горнолыжной базы.

Элина плела проклятия – как богиня мести, непрощающая Алекто***. И, как она, жила в аду. Ее черное слово все-таки настигло жертву – и виновный сгнил в тюрьме. Но проклятие падает на голову проклинающего, а дети платят за грехи родителей – теперь Элина в этом убедилась. Ее Анюта так и не встала на ноги. Травма позвоночника тоже стала тюрьмой. В которую она попала ни за что. И, скорее всего, пожизненно.

Но тогда, в больнице, врачи говорили Элине: это чудо, что она вообще живая, вам нужно Бога молить за это! И Совка молила, по сто раз на дню – а еще просила слезно. И Господь слышал, нажимал на какие-то свои кнопки, или дул Анюте на темечко. А изрядно сдавший Сашка ликовал, подбадривая жену: «Я же говорил, очнется!… Говорил, что задышит сама!…» И так каждый раз, какой бы крохотной ни была динамика. Почти полгода, пока операция шла за операцией, пока срастались кости, сосуды и нервы, пока к Анюте возвращалась память и чувствительность рук, Элина не отходила от дочери. А муж поддерживал их обеих, шутил за троих, бодрился за троих. И вышутился-выбодрился до того, что ко дню Анютиной выписки его голова стала снежно-белой…

– Маааам! Ты меня слышишь? Интернет барахлит, что ли… – голос дочери вывел ее из оцепенения, и Совка осознала, что Анюта видит на экране замершее изображение, а не погруженную в воспоминания мать.

– Все в порядке, – успокаивающе сказала она.

– Так вот, я говорю – в Берлин наша трупа едет через неделю, твои документы тоже готовы. Там даже афиши уже расклеили, представляешь? Те костюмы, которые ты заказывала для миниатюр по мотивам «Щелкунчика» и «Пер Гюнта», прекрасно подошли! А платье Сольвейг**** просто бесподобно! Люда в нем так преобразилась, даже в роль вживается лучше – все заметили. Ты, пожалуйста, приезжай ко мне пораньше, дня за два до отправления в Германию. Нам с тобой надо реквизит перебрать…

– Нютка, погоди ты со своей работой! – не выдержала Элина Викторовна, и дочь умолкла в недоумении. – Ты как себя чувствуешь, признавайся? Я же вижу, что-то не то с тобой…

Анюта ухватилась левой рукой за прядь смоляных волос, потащила ее вниз, будто пыталась распрямить еще больше. Этот, всё еще детский, жест без слов сказал Элине: дочь переживает о чем-то, но не решается сказать.

– У тебя что, боли сильнее стали? – мягко спросила она.

– Не сильнее обычного…

– А в чем тогда дело? Дома что-то не так? – продолжала допытываться Совка.

Опустив глаза, Анюта облизнула верхнюю губу. Длинные ресницы дрогнули, рука снова ухватилась за прядь.

– Не знаю… – наконец, сказала она. – Просто всё как-то… странно стало. Серёжа… Знаешь, мам, может он устал от меня? Холодный какой-то, неразговорчивый…

Начав, Анюта уже не смогла остановиться – и теперь слова катились бурным потоком,

– Я понимаю, у него выборы, и этот Горе Горевич из него пьет, как из бездонной чаши! И в министерстве у них какие-то перестановки – кого вверх, кого вниз, кого вон… А еще на мебельную фабрику налоговая наехала, и на завод новые станки нужны – а это всё деньги, деньги… Он дома совсем не появляется! Приходит только спать, и от меня глаза прячет, будто виноват в чем-то. А в чем, мама? Я же чувствую, он любит меня! Но так странно себя ведет… не понимаю! Я уже не знаю, что думать! Поговорить пыталась – врет, что все в порядке. Молчать пыталась – ну, просто чтобы не доставать его – так он обижается, злится! Ему и без меня плохо, и со мной не так, а я… Мам, я ведь умру, если он меня бросит. И не потому, что останусь без поддержки. А потому что без него всё потеряет смысл.

– Успокойся, я уверена, что между вами никаких проблем нет! – решительно сказала Совка. – Проблему он носит в себе, но вот какую?

– Да если бы я знала! – удрученно ответила ей дочь. – Я бы, мама, всё для него сделала!

Элина Викторовна задумалась. Слова дочери расстроили ее, хотелось как-то помочь… но как?

– Доча, вам бы ребенка родить, – вздохнула она. – Ну почему ты не хочешь найти суррогатную мать?

– Мам, ну я же консультировалась с врачом. Он сказал, что у меня организм как-то не так стал работать, и вероятность оплодотворения очень маленькая. Ты меня знаешь, я бы даже за мизерный шанс зацепилась! Но это надо ездить по врачам, попытка за попыткой… Я не хочу этим Серёжу мучить. Да и он говорил, что без детей проживем. Я же не могу пойти против него. А мне бы хотелось, конечно… Я уверена, что смогла бы воспитать ребенка, позаботиться о нем – инвалидность ведь этому не мешает.

– Кстати… – спохватилась Элина, – по поводу инвалидности. Нют, ты только не ругайся. Я знаю, ты не любишь, когда кто-то из нас в эти дела лезет… Но раз мы всё равно едем в Германию, давай выкроим там время и выберемся в Лейпциг. Там появился врач…

– Мама, ну я же просила! – рассердилась Анюта.

Но теперь и Совку было не унять – дочь ведь нее упрямой уродилась.

– Ань, ты просила, да. Но я же твоя мама, мне больше всего на свете хочется, чтобы ты выздоровела!

– А я не считаю себя больной! – парировала Анна. – У меня прекрасная жизнь! Я просто отличаюсь от остальных – но кто сказал, что в худшую сторону?

И хотя взгляд Анюты был полон гнева, Элина вдруг поняла – она заплачет сейчас.

– Доченька, ну не сердись на меня, – мягкий голос матери был наполнен любовью. – Просто послушай. Я знаю, ты, наверное, сотню врачей прошла. И все говорили, что ничего сделать не могут. Так какая тебе разница, сто их, или сто один? Давай прокатимся до Лейпцига, заодно город посмотрим, мы же там не были никогда! А клиника эта – ну заедем, осмотрят тебя. Хуже-то не будет.

Анюта всё еще смотрела куда-то в пол. Но по тому, как она поджимала губы, как хмурилось ее лицо, Совка видела – уже не сердится, просто думает. Ну и переживает, конечно.

– А что там за клиника? – наконец, спросила она.

– Я тебе сейчас всё по интернету скину, – засуетилась Совка. – У них сайт есть, ты же немецкий хорошо знаешь, почитай. Врач Фридрих Штайнер. Он разработал экспериментальный метод лечения – выращивает нервную ткань, вживляет как-то, и проводимость восстанавливается. Я про него в медицинской рассылке прочитала. Представляешь, результативность его метода – сорок семь процентов! К нему люди с параличами едут, говорящие головы! А он им чувствительность всего тела восстанавливает, руки-ноги двигаться начинают. И он как раз именно такие случаи, как у тебя, берет. То есть, когда спинной мозг травмирован.

– Ох, кажется мне это очередной аферой… – недоверчиво скривилась Анюта. – Слишком заманчиво звучит!

– Ну подожди ты выводы делать! Я им письмо написала, отправила скан твоей медкарты и снимки. Они ответили мне сегодня, что готовы взяться.

– О-о, ну понятно… – разочарованно протянула Анюта. – Знаешь, если они диагнозы по интернету ставят…

Элина Викторовна замолчала, внимательно посмотрела на дочь. И спросила удивленно:

– Я не пойму, ты сдалась, что ли?

Тишина стала холодной и плотной, будто вопрос заморозил ее. Нервно сглотнув, Анюта потерла пальцем черный подлокотник инвалидного кресла. И протянула руку к клавиатуре.

– Мам, прости. Перезвоню, – выдавила она, нажимая на кнопку отбоя.

Ей не хотелось грубить, но вышло грубо. И вместо того, чтобы закрыть болезненную тему, прекратить думать о ней, пока настроение не упало ниже некуда, Анюта расстроилась еще больше.

Мать хотела ей добра, вот и всё. Никаких других мыслей у нее не было – и когда связывалась с клиникой, и когда предлагала дочери поездку в Лейпциг. Это Анюта знала на сто процентов.

Но мама… просто не понимала.

Никто не понимал.

Да и откуда им знать, что творится в ее душе?

Ведь никто из них не сидел в инвалидном кресле, пытаясь выстроить жизнь с нуля.

____________________

*Китри – дочь трактирщика из балета «Дон Кихот»

**Мойра Клото – одна из трех мойр (богинь судьбы), держащих в руках нити людских жизней. Представлялась старухой с веретеном в руке.

***Алекто – одна из трех эриний, древнегреческих богинь мести. В «Божественной комедии» Данте Алигьери они обитают в подземном царстве, у «властительницы вечных слез ночных» Прозерпины.

***Сольвейг – персонаж балета «Пер Гюнт»

4

– Обещать – не значит жениться! – провозгласил тощий белобрысый политтехнолог с внешностью мальчика-мажора. Остановившись посреди сцены, он повернулся к зрительному залу и высоко вскинул руку с многозначительно поднятым пальцем. Пола дорогого блейзера приподнялась, показав брючный карман, из которого свисал полосатый хвост перепачканного носового платка. И Волегов хмыкнул, подумав: «Всё в политике так: под лощеным фасадом – сплошная грязь».

На инструктаж агитаторов Сергей попал случайно – решил скоротать время до встречи с Горе Горевичем, который на пути к предвыборному штабу застрял в гигантской пробке. Не стал болтаться в приемной, отказался от кофе в редакционной комнате, а пошел бродить по бывшему зданию театра «Рифей», временному пристанищу партии «Звезда демократии». Набрел на это сборище партийных глашатаев, которым промывали мозг перед отправкой «в поля» – и остался послушать. Ведь Слотвицкий не раз говорил ему о важности «полевой работы» – так называлась та часть предвыборной агитации, когда представители кандидатов ходили по домам избирателей, разнося листовки, газеты и расхваливая «наших кандидатов».

Удерживая паузу, политтехнолог дважды пересек сцену. Остановился у трибуны, фасад которой был обтянут тканью с партийным логотипом и надписью: «Звезда демократии» всегда на высоте!» Волегову этот слоган казался идиотским. Но партийные гуру строили свою агитацию на статистической догме, которая гласила, что лишь десять процентов населения не являются круглыми дураками. Остальным девяноста процентам можно вдолбить любую идею – главное, умело ее подать.

Политтехнолог повернулся к рядам черных кресел, обежал глазами агитаторов, и продолжил:

– Итак, обещать – не значит жениться. Данную поговорку народ придумал потому, что привык к обману. Я хочу, чтобы вы помнили об этом! Поняли, что народ сам разрешает себя обманывать. И никак не наказывает за враньё.

Волегов обеспокоенно поджал губы. Даже ему, махровому цинику, эта речь казалась слишком безнравственной. А что о ней подумают агитаторы? Большая часть из них – плохо одетые тетки, явно не из графьёв. И студенты, которые вряд ли пришли бы сюда, если бы жили побогаче.

– А врать вам придется, но это будет ложь во спасение! – Политтехнолог подошел ближе к креслам, встал, заложив руки за спину. – Потому что обещание, абсолютно невыполнимое сегодня, завтра может быть выполнено. Меняется законодательство, расширяются полномочия депутатов. И бабушка, которой вы сегодня пообещали улучшить жизнь, завтра действительно будет получать достойную пенсию и социальное обслуживание. Ведь, в отличие от других депутатов, представители партии «Звезда демократии» дадут ей все это, как только появится возможность. Поэтому сейчас так важно, чтобы наши люди попали во власть.

«Брешет, собака, – хмыкнул Волегов. – Но брешет убедительно».

Впрочем, в последнее время он сам погряз во лжи.

Постоянно врал Анюте – и эти его поздние возвращения, постоянные отлучки, отнекивание и замалчивание тоже были самым настоящим враньем, которое он пытался оправдать трусливой парадигмой всех неверных мужей: «Чем меньше жена знает – тем крепче спит». Лгать было столь же мучительно, сколь и необходимо. Волегов дико боялся потерять Анюту. И был уверен, что, заимев ребенка на стороне, совершил предательство, которое невозможно простить.

И, конечно же, он врал Наталье – что сопереживает ей, что простил… Хотя до сих пор злился на неё и волновался только за дочку. Викульке все-таки понадобилась операция на сердце, и, несмотря на все заверения врачей, Волегова начинало потряхивать от одной мысли о том, что его малышку уложат на операционный стол. Доктора успокаивали, как могли. «Это рядовой случай! – говорили они. – Это не сложнее аппендицита! Само сердце даже трогать не будут – просто перевяжут ведущий к нему проток». Но Сергей вспоминал Анюту – как она лежала после своих операций, полубезумная от наркоза, с торчащими из тела трубками… Как кривилась от боли, до крови кусая губы… И от мыслей, что с его крохотной девочкой будет то же самое, Сергей был готов лечь на операцию вместо нее – и лег бы, если бы это хоть чем-то помогло…

Он устроил Викульку с Натальей в частную московскую VIP-клинику, договорился с маститыми кардиохирургами, обеспечил всё, что мог. Операцию назначили через неделю. А пока он ездил к своей малышке каждый день, проводил всё свободное время с этой теплой живой куколкой, сопевшей на его руках. Терпел нытье Натальи и ее плохое настроение. Думал: она ведь мать, и не меньше его беспокоится за ребенка. Но тот случай с таблетками… Волегов так и не смог понять поступка Натальи. И сомнение в этой женщине всё больше разъедало его нутро.

По сравнению со всем этим враньё избирателям – незнакомым дядькам и тёткам, молодым ребятам, пенсионерам – казалось безобидным, обыденным. Он просто говорил им то, что они хотели услышать. Но на самом деле во власть даже не собирался. Был обычным «технарем», то есть «техническим», подставным кандидатом. Чья роль – прикрывать тылы будущего депутата, зампредседателя партии «Звезда демократии» Василия Тетеревенкова.

И Волегов делал свою работу: подавал в избирком жалобы на конкурентов из других партий, оплачивал из предвыборного фонда статьи и листовки, в которых поливал их грязью – в общем, делал всё, чтобы очернить их имидж. Зарабатывал тем самым репутацию истерика и скандалиста, тогда как Тетеревенков в глазах избирателей оставался непогрешимым, как Папа римский. Ну а потом, за пару дней до выборов, Волегов должен был снять свою кандидатуру, публично призвав лояльных к нему избирателей голосовать за Василия Тетеревенкова.

В том, что Тетерю протащат во власть, Сергей не сомневался – в политике многое известно заранее. Но засветившись на этих выборах, Волегов доказывал свою преданность партии. И не сомневался, что в следующий раз именно его протолкнут в политику.

Он отвернул манжету рубашки и обеспокоенно глянул на свои Vacheron Constantin. Половина четвертого, Горе Горевич опаздывал почти на полтора часа. Волегов достал мобильник, написал: «Всё в силе?» И, в ожидании ответа от Слотвицкого, попытался вникнуть в слова мажористого политтехнолога. А тот заливался соловушкой:

– Как вы думаете, хотят ли кандидаты от нашей партии, чтобы бабушка Зина жила достойно, и ее пенсия позволяла ей покупать всё необходимое? Безусловно, хотят! Может ли отдельно взятый депутат увеличить ей пенсию? Нет, не может. Для этого нужно, чтобы депутаты других партий тоже были неравнодушными людьми, и единогласно голосовали за такие вещи. И чтобы правительство принимало радикальные меры, а не довольствовалось смехотворными индексациями! А наша партия имеет большое влияние в правительственных кругах, и чем больше наших депутатов будут у власти, тем быстрее начнутся перемены!

Опустив головы, агитаторы записывали эти ценные мысли. Ни один не задавал вопросов, не пытался задуматься, оспорить навязываемые утверждения. Этим людям было всё равно.

Телефон в руках Волегова завибрировал, и он открыл входящее сообщение. «Уже поднимаюсь», – писал Слотвицкий. И Сергей встал с кресла, пошел к выходу из зала.

Проходя через холл, он кивнул пиар-консультанту Валентине – кривозубой тридцатилетней шатенке в роговых очках. Она разъясняла стайке студентов, держащих в руках кипы анкет, как проводить очередное социологическое исследование. Волегов поднялся на второй этаж, к кабинету Слотвицкого. Там было открыто, но Сергей все равно постучал по двери и только потом заглянул внутрь.

Стоя к нему спиной, Слотвицкий просматривал газету. Шлепнул по ней рукой и негодующе сказал:

– Нет, вы видели, дорогой Сергей Ольгердович? Этот Кичатов думает, что ему всё дозволено!

Волегов подошел ближе, заинтересованно навис над плечом Горе Горевича. На первой полосе газеты чернел крупный заголовок: «Звезда плутократии». Партия, которой нельзя доверять». Судя по лид-абзацу*, речь шла об аварийном доме на улице Стартовой. Нынешний депутат от «Звезды демократии» обещал отремонтировать его еще пять лет назад. Волегов недавно слышал по радио: там что-то рухнуло – то ли стена, то ли потолок. Жертв не было, он это запомнил. Но в газете – рядом с фотографией дома – поместили фото загипсованного мужика. Которое было подписано: «Трое малолетних детей остались без кормильца». Комментарии к статье давал кандидат в депутаты Леонид Кичатов – главный политический конкурент Тетеревенкова. Обвиняя партийцев во лжи, он клялся наказать виновных, и оказать материальную помощь семье пострадавшего.

– И ведь понимает, сволочь, что даже если мы в суд на него подадим, докажем, что мужик этот подставной, а в статье сплошное вранье, то это будет уже после выборов! – гневно сказал Горе Горевич, но в его словах явственно слышалось уважение. Слотвицкий не любил слабых конкурентов, с ними было не интересно играть.

– А снять его с выборов не получится? – спросил Сергей.

– Бьюсь об заклад, он скажет – в редакции перепутали, я ничего такого не говорил, – отмахнулся Слотвицкий. – А редактора не найдут, потому что это наверняка какой-нибудь бомж или алкаш. Вы гляньте на тираж – девятьсот девяносто девять экземпляров. Эта газета даже как СМИ не зарегистрирована! Так что Кичатову терять нечего, он таких одноразовых газетенок еще нашлепает, и сухим из воды выйдет.

Волегов пожал плечами: мол, моё дело предложить. А Горе Горевич, быстро переступая пухлыми ножками, перекатился за свой стол и почти улегся в кресло, вытирая салфеткой покрасневшее лицо. Сергей молча сел напротив.

– Ну а мы будем бить врага его же оружием! – торжественно объявил Слотвицкий. – Как говорится, а ля гэр, ком а ля гэр!** И вам, Сергей Ольгердович, предстоит особая задача…

Детали будущей статьи они обсудили быстро, и Волегов согласился снова выступить в роли правдолюбца. И не только опровергнуть факты, изложенные в публикации конкурентов, но и представить Кичатова средоточием мирового зла. Тем более, что журналисты, прислуживающие «Звезде демократии», накопали на него достаточно компромата – вот только вываливать его планировали ближе к выборам.

– Надеюсь, надеюсь на вас! – восклицал Горе Горевич, тряся руку Волегова своими пухленькими ладошками. – Вы – наш арьергард, как говорится! Прикрываете тылы, как молодой Суворов! Вы, кстати, знаете, что этот полководец тоже не носил зимой теплой одежды? Советую подумать об этом на досуге!

«Вот старый жучила, всё-таки тот ролик в интернете – его рук дело!» – подумал Волегов, всё так же широко улыбаясь Слотвицкому на прощание. Видео с заголовком «Кандидат в депутаты бегает голым» появился на бесплатном видеохостинге пару дней назад, и мгновенно разошелся по сети. Кто-то снял Сергея на лесной лыжне, одетого в майку и пляжные шорты. Однако большинство комментариев были положительными: мол, молодец, кандидат, спортом занимается! Наверняка поработали партийные пиарщики…

Покинув кабинет руководителя предвыборного штаба, Сергей вышел из партийного гнезда и направился к автомобильной стоянке. Здесь его ждал министерский водитель – топтался у черного BMW, критически осматривая колеса.

– Всё в порядке? – спросил Волегов.

– Шеф, вот не холодно же вам! – привычно изумился водитель, глядя на короткие рукава его рубашки и пиджак, который Сергей держал в руках. И пояснил, кивнув на заднее колесо: – Показалось, что стучит. Я думал, на шиномонтажке колесо не протянули. Решил осмотреть, на всякий пожарный.

– Всё купил? – спросил Волегов, когда они сели в машину.

– Да, по списку, – кивнул водитель. – Только натурального яблочного сока не было, я вишневый взял.

– Хорошо. Давай в клинику, – приказал Сергей, откидываясь на спинку заднего сидения.

Машина заурчала, мягко тронулась с места. Волегов смотрел на запорошенную снегом Москву. «До весны всего две недели, – расслабленно размышлял он. – Весной мы с Анютой познакомились… Нужно придумать, что ей подарить на годовщину. Может, картину купить? Она же собирает этого… Моне? Или Мане? Никак не запомню…»

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как следом за его машиной двинулась другая – неприметный серый «логан» с тонированными стеклами. И пока министерский BMW летел по московским улицам, недовольно взрыкивая на перекрестках и лавируя в пробках, «хвост» сохранял тот же курс. И тоже остановился на стоянке возле клиники, в которой лежала Наталья с дочерью. Сергей вытащил из багажника битком набитый пакет из супермаркета и направился к дверям.

Чернявый мужчина средних лет, сидевший за рулем «логана», наполовину опустил стекло. И, глядя в спину Волегову, поднимавшемуся по серым гранитным ступеням, пробормотал:

– Иди-иди, щегол… К кошке в лапы.

____________________

*лид-абзац – первый абзац статьи, обрисовывающий ее тему и создающий интригу; обычно выделяется жирным шрифтом.

**A la gar comme a la gar! (фр.) – На войне, как на войне!