Текст книги "Тень мачехи (СИ)"

Автор книги: Светлана Гимт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

А Татьяна, поднимаясь по лестнице, прислушивалась к какому-то новому чувству, возникшему у нее внутри. Но осознать его еще не могла. «Это хорошо, что я все-таки нашла общий язык с Мариной, хоть и по-прежнему осуждаю ее, – думала Демидова. – Да и Павлику я всё-таки смогу помочь. И вообще, мне нравится сама идея поддерживать матерей, попавших в трудную ситуацию! Вот бы создать для них психологическую консультацию, и, может, фонд какой-то. Пусть знают, что есть возможность выбраться из колеи, изменить свою жизнь. Надо бы сделать сайт на эту тему, открыть кабинет. Найму психологов, с детьми сама буду работать… Точно, аптеки ведь после развода можно будет продать. А часть денег пустить на это дело».

Мысль об аптеках заставила ее поморщиться – ведь нужно позвонить Максу, утрясти вопрос с разделом имущества. Общаться с мужем не хотелось, но, добравшись до своей палаты, Татьяна набрала номер Макса. Услышав его голос, замялась было – но ее взгляд как магнитом притянули к себе розы, принесенные ей Залеским. «Фридом» значит «свобода», – подумала она и вздохнула глубже. Ее голос перестал дрожать.

– Максим, нам нужно обговорить детали развода, – спокойно сказала она. – Всё, что касается имущества.

– Ты всё-таки решила? – сухо спросил Макс. – Хорошо, я приеду, когда вернусь в город. Сейчас в роуминге, извини.

– Я тоже считаю, что лучше не по телефону, – согласилась Таня. – Но не затягивай, мне развод нужен быстро. И подумай, пожалуйста, как нам подготовить сеть к продаже и получить за нее хорошую цену.

– Я понял, – усмехнулся Макс. – Это в моих же интересах.

Татьяна дала отбой, повертела телефон в руках. Достала из сумки кошелек. Налички было немного, пара тысячных, да мелочь. Подумав, Таня сунула в карман халата крупные купюры, а сотенные и пятидесятки оставила в кошельке. Мало ли что ей понадобится, пока она в больнице. А карту забрала мать.

«Уехала уже, наверное. Но ведь и была далеко, это я всё пыталась с ней сблизиться… – с легкой грустью подумала Таня, вспомнив, как часто мать говорила, что нельзя цепляться за прошлое, потому что оно вытягивает силы. – Тем не менее, я очень долго жила в том, что перестало быть мне нужным… Так может быть, поступки, которые я начала совершать сейчас, нужны и полезны даже тогда, когда я сомневаюсь в их правильности? Просто потому, что они для меня – нетипичны. А, значит, их делает какая-то другая часть меня – та, которую мне еще предстоит в себе открыть».

И тут она поняла, что именно чувствовала там, на лестнице, когда поднималась к себе после разговора с Мариной. Она ощутила, что ее жизнь, наконец, изменилась – будто кто-то крутанул большое мельничное колесо, вынув из-под него камень. И оно закрутилось, завело жернова… и теперь у нее будет хлеб, и будет солод.

А вовсе не песок и соль, что выходят из доброго зерна во времена хаоса*.

____________________

* отсылка к скандинавской легенде о мельнице Амлоди. В хорошие времена эта гигантская мельница, перемалывая зерно, давала людям изобилие и мир. Но когда ей завладели злые люди, начала извергать соль, песок и камни.

Часть 4. Выбор
1

Захлебнувшись криком, младенец стих, закашлялся – а потом заорал с новой силой: требовательно, и в то же время бесцельно. Поворачиваясь на другой бок, Наталья потащила через голову подушку, прижала сверху рукой. Плач дочери стал приглушенным, но всё еще доставал, проникал в уши свербящим, раздражающим звуком. И Наталья не выдержала, заорала:

– Да заткни ты ее, наконец!

В детской что-то грохнуло, покатилось по полу – и крик ребенка оборвался. Секунда тишины, вторая… А потом новый взрыв звуков: басовитый младенческий вопль, хрипло-скрипучий, длинный – и делано-ласковое курлыканье няни.

«Уволю нахер!» – решила Наталья и, не открывая глаз, села на кровати, нащупала босыми ногами домашние туфли – сафьяновые, богато расшитые бисером, на невысоком удобном каблучке. Спать хотелось немилосердно, ведь из ночного клуба она вернулась в шестом часу утра, а сейчас сколько – девять, десять? Она потерла глаза руками, отгоняя остатки сна, поморщилась – гадкий вкус во рту и мерзкое ощущение разбитости проявились четче. Не надо было мешать вчера шампанское и коньяк, не надо было всю ночь скакать на пятнадцатисантиметровых каблах по танцполу… И с диджеем в туалетной кабинке тоже не надо было закрываться. Все равно он оказался слабосильным, потыкался в нее минуты две и сдулся – только пыхтел, как шестидесятилетний, да ощупывал ее снизу горячими сухими пальцами, пытаясь вставить в нее свое вялое естество…

А ребенок всё орал, а няня все бубнила что-то равнодушно, и Наталья, превозмогая головную боль, рванула со стула шелковый халат цвета зрелого персика. Со второй попытки нащупав рукава, встала, пошатываясь, и решительно пошлепала в детскую.

Полнотелая молодая няня – Екатерина, Елизавета, или как ее там? – бродила по комнате, прижав к плечу туго спеленатого, но выгибающегося, как гусеница, громко протестующего младенца. Монотонное нянино «аа-ааа-ааа!», ее механическое покачивание вверх-вниз, по-рыбьи тупое выражение лица окончательно взбесили Наталью:

– Дай сюда! – потребовала она, и няня послушно отдала ей ребенка. Наталья плюхнулась в белое ротанговое кресло-качалку, выпростала левую грудь и заткнула соском рот дочери. Няня нагнулась, поднимая с пола красную погремушку, фланелевые пижамные брюки обтянули толстый зад. Наталья брезгливо отвела взгляд, посмотрела на Вику. Та, закрыв глазки, быстро двигала щечками. Ресницы, мокрые от слез, насупленные бровки и сопящий распухший нос дочери не вызвали ни капли жалости. Лишь новую волну раздражения – как у человека, который поневоле привязан к другому.

Голова заболела с новой силой, и Наталья, ища, на ком бы сорваться, уставилась на няню через злой прищур:

– Я за что тебе деньги плачу? – процедила она. – Какого черта мне самой приходится ее успокаивать?

– У нее от смеси животик болит, – попыталась оправдаться няня. В ее глазах мелькнуло упрямство, лицо пошло пунцовыми пятнами. – Она срыгивает и газиками мучается. Надо бы молоко ей…

– Я тебе две бутылки оставляла! – огрызнулась Наталья. – Ты сама его пьешь, что ли?

– Так вы же вчера с утра сцеживались. Бутылочки двухсотграммовые, на сутки не хватает ей… – в голосе няни послышалась обвиняющая нотка.

– А где я тебе больше возьму? – буркнула Куницына, отводя глаза.

«Бромокриптин» – таблетки для прекращения лактации – она стала принимать сразу же, как вернулась в Москву. Врач обещал, что молоко пропадет в течение недели, и Наталью это устроило. Но прошел почти месяц, а грудь все еще набухала, особенно по утрам. И приходилось кормить ребенка, а потом по часу-полтора просиживать с молокоотсосом – а из-за всего этого грудь могла потерять упругость, обвиснуть сдутыми шариками. Тело итак изменилось, бедра, ягодицы и живот испещрили светлые ниточки растяжек, а в добавок еще и это? Волегов, конечно, не видел ее голой, по-прежнему отвергал попытки затащить его в постель… «Придурок, типа верность своей инвалидке хранит, – с усмешкой подумала она. – Но когда-нибудь всё равно бросит ее. И к тому моменту я должна быть во всеоружии».

Виктория насытилась, расслабленно отвалилась от груди.

– Вроде уснула… Забери! – требовательный шепот хозяйки заставил няню метнуться к ней, принять ребенка на руки. Толстушка повернулась, осторожно укладывая девочку в белую кроватку, над которой полупрозрачным шатром нависал балдахин. Наталья устало поднялась, пошла на кухню за молокоотсосом. Но прежде, чем взять его, налила себе воды и, опершись поясницей на край каменной столешницы, застыла со стаканом в руках.

Кухня была большой, дорого и стильно обставленной – впрочем, как и все в этой квартире, которую Волегов снял для Натальи, как только получил результаты теста на отцовство. Но если во время беременности она жила здесь, получая удовольствие и от дорогостоящих вещей, населявших это жилье, и от завистливых взглядов подруг, которых так приятно было звать на вечеринки – то после рождения ребенка квартира вдруг стала душным загоном, в котором ее держали, как молочную телку. Друзей уже было не позвать – однажды учуяв запах табачного дыма и увидев на кухне батарею пустых бутылок, Волегов запретил ей любые сборища. Во всех трех комнатах валялись игрушки, соски, распашонки, кухня вообще превратилась в филиал яслей – половина столешницы была занята пачками со смесями, склянками с лекарствами, стерилизатором, перевернутыми бутылочками, сушившимися на полотенце… У стола примостилась люлька, в которую няня клала Викторию, когда хлопотала на кухне. С края люльки свисал заляпанный желтыми пятнами слюнявчик. И пахло противно: чем-то кислым, перебродившим.

Наталья допила воду и небрежно бросила стакан в раковину. «Сейчас башку проветрю – и завалюсь», – подумала она, открывая створку окна. Морозный воздух хлынул в кухню, освежил ей лицо. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как проясняется в голове, как ослабляются тиски похмелья – и раскрыла окно шире. Порыв ветра шевельнул ее короткие рыжие волосы, огладил грудь и плечи холодными ладонями – и тут же в конце коридора грохнула о стену распахнутая сквозняком дверь, а ребенок заорал снова.

Наталья ворвалась в детскую, как фурия.

– Ты, дура тупорылая! – зарычала она на няню. – Сколько раз говорить, что дверь закрывать надо?

– Вы ее сами открыли, – девушка попятилась к своему незаправленному диванчику, стоявшему рядом с детской кроваткой. Задела рукой подушку, и та мягким кулем свалилась на пол. Наталья схватила ее, подняла над головой и со всей дури обрушила на голову няне.

– Не смей со мной так разговаривать! – ярость рвалась из нее, как спущенный с цепи разозленный пёс. Но няня опомнилась быстро, схватила подушку с другой стороны, дернула на себя. Наталья покачнулась, еле удержав равновесие – и снова бросилась вперед, занеся над головой кулак, желая достать эту бестолочь, эту толстую дрянь, которая еще смеет сопротивляться.

Но ее рука, не успев опуститься, застряла в горячих тисках.

– Что здесь происходит? – грозно спросил Волегов, удерживая ее запястье. Она растеряно обернулась, глянула на него со страхом. От Сергея веяло уличным холодом, на его шапке и воротнике пальто лежали не успевшие растаять снежинки. Видимо, только вошел в квартиру, и, не успев раздеться, поспешил на шум. Наталья дернулась, пытаясь высвободиться. А няня скользнула к детской кроватке и вынула из нее Викторию, исходившую испуганным криком. Прижала к себе, покачивая, и рассерженно выпалила:

– Успокойте вашу жену, чего она на людей кидается!

Волегов сердито посмотрел на Наталью:

– Ты чокнулась? – с негодованием спросил он.

– Да эта дура ребенка разбудила! – взвилась Куницына, выдергивая руку из давящего кольца его пальцев. – Я еле уложила, а она…

– Викулька из-за вас всю ночь плакала! – перешла в наступление няня. – Нельзя такого маленького ребенка бросать, ему мама нужна!

– Как это – бросать? – перебил ее Волегов. Голос его задрожал от гнева.

– Да не слушай ты ее наговоры! – попыталась защититься Наталья. Но няня не унималась:

– Не наговариваю я, Сергей Ольгердович! Она только утром явилась, и вчера весь день где-то пропадала, а я тут одна, и девочка плачет все время, потому что её нормально кормить нужно, а эта… – она кивнула в сторону Натальи, – таблетки пьет, чтобы молока не стало!

– Чего ты врешь! – Наталья аж задохнулась от злости страха.

– А я не вру! Сами в тумбочке у нее пошарьте, она там эти таблетки держит!

Няня метнула в Наталью мстительный, торжествующий взгляд, и переложила орущего ребенка на сгиб локтя. Лицо малышки покраснело от крика, вены на безволосой головке посинели и вздулись, она закашлялась, подавившись слюной. Няня принялась укачивать ее, а Волегов, снова схватив Наталью за руку, протащил ее за собой, в спальню. Подтолкнул к кровати, рявкнул:

– Показывай!

Та отодвинулась от него, бормоча:

– Да нет у меня никаких таблеток, это бред…

Но Сергей рывком выдвинул ящик прикроватной тумбочки, покрытой роскошной резьбой, и высыпал содержимое на кровать. Сине-белая картонная упаковка, как назло, оказалась сверху. Волегов схватил ее, сунул под нос Наталье:

– Бред, значит? – раскатисто гаркнул он, нависая над ней, будто медведь, готовый разорвать добычу. Ее глаза расширились от ужаса, ноги задрожали – а он бросил упаковку таблеток ей в лицо, еле успела увернуться… Распрямился, встал, широко расставив ноги. Лицо постаревшего Шалтая-Болтая, искривленный злобой рот, сжатые в кулаки руки… «Если он не убьет меня, уволю нахер эту тварь!» – пронеслось в голове Натальи. И в тот же момент закричала няня – пронзительно, срываясь на испуганный визг:

– Сергей Ольгердович, она не дышит!

Волегов опрометью бросился в детскую. Вика лежала на руках у няни застывшим полешком, личико ее посерело, стало безжизненным. Глаза молодой женщины были наполнены ужасом, рот приоткрылся от растерянности. Сергей выхватил у нее ребенка, тряхнул – но Вика не подавала признаков жизни.

– Скорую!… Бегом!!! – заорал он, и няня метнулась к кровати, дрожащими руками нащупала телефон, что-то зарыдала в трубку – он не слышал, что. Бухнувшись на колени перед няниным диваном, он разматывал пеленку, приникал ухом к маленькой детской грудке, а потом неуклюже, жутко боясь сломать или повредить, давил на нее ладонью. И, приоткрыв беззубый дочкин ротик, вдыхал в него воздух, и снова нажимал ей на грудь, а потом опять вдыхал и нажимал, вдыхал и нажимал – до тех пор, пока она не шевельнулась, не закашлялась, не запищала скулящее и жалобно, как обиженный перепуганный зайчонок… И продолжала хныкать, когда он поднял и прижал ее к себе, отметив лишь краем сознания – Наталья жмется у двери, и даже не пытается взять ребенка.

Даже не пытается подойти.

2

Врач Ильясова – шатенка лет сорока, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом – говорила осторожно, в основном обращаясь к Волегову:

– Сейчас нельзя сказать ничего определенного. Девочку нужно обследовать. Но мне не нравится звук ее сердцебиения… Прослушиваются шумы.

– Это значит, у нее больное сердце? – продолжал выпытывать Сергей. Его брови были сведены, будто от боли, в глазах темнела тревога. Будто лысый гриф над своим гнездом, он склонился над пеленальным столиком – здесь, бессмысленно уставившись в ярко раскрашенную стену и с аппетитом посасывая большой палец, лежала Викулька.

Ильясова села за свой стол, помедлила, крутя в пальцах головку стетоскопа. Пожав плечами, сунула ее в карман медицинского халата, и уклончиво ответила:

– Шумы возникают по разным причинам, и не всегда указывают на проблему. А вот то, что у вашей дочери была остановка дыхания – очень нехороший признак. Ей просто повезло, что вы оказались рядом.

– Нам всем повезло, – мрачно сказал Волегов.

– У вас в роду были сердечные заболевания? – врач перелистывала медицинскую карту Вики, изучая записи.

– Вроде бы нет… А у тебя? – Сергей повернулся к Наталье. Та сидела на стуле, сгорбившись, зажав ладони коленями. В застывшем лице не было ни кровинки, блекло-голубые глаза смотрели в одну точку, как у сомнамбулы. Он положил руку на ее плечо, и только тогда она вздрогнула, и подняла на него взгляд. Он был вялым, словно болезненным – но в глубине глаз плеснул испуг.

– Нет… Ничего такого… – она мелко-мелко затрясла головой, ёжась, будто только что проснулась – и Волегов понял, что ее бьет мандраж, что шок еще не прошел, и, видимо, не пройдет еще долго. И отвернулся, всё еще злясь: то ли на нее и выбранную ей няню – двух недотепистых уток, на которых теперь было страшно оставлять ребенка. То ли на судьбу, которая чуть не украла его наследницу. Но однозначно – на себя. Потому что не мог всегда быть рядом с дочкой и защищать её от бед, как поклялся тогда, в палате, в день ее рождения.

Не мог… Или не хотел?

Он крепче сжал челюсти и напомнил себе: всё устаканится, нужно просто подождать. Просто период сложный: партия эта, выборы на носу, на работе завал… Весь этот месяц он бывал в квартире бывшей любовницы лишь набегами, вырывался на час-полтора, чтобы увидеть Викульку. И казалось, что все в порядке: ребенок чистенький, ухоженный, только няни почему-то всё время менялись… Ну и Наталья со своими намеками на совместную жизнь, так и не осознавшая своей роли – но на это было плевать, привык уже и не обращал внимания. Думал, когда-нибудь ей надоест у него клянчить. Смирится. Такие, как она, всегда смиряются.

Все перевернулось в один миг. И доверять Наталье, как раньше, он больше не мог. «Пить таблетки, чтобы пропало молоко – она что, совсем сбрендила? – от этой мысли гнев снова обдал его жаром. Струйка пота скользнула по шее, и он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. – Сам виноват, слишком много свободы давал. Дурак, устроил демократию… Теперь – только контроль, каждую минуту – контроль! И няню сам найду. Если бы я сделал так сразу, Вика была бы здорова».

– Какие анализы нужно сдать? – отрывисто спросил он.

Подняв на него взгляд, Ильясова поправила отвороты халата. И, задумчиво постучав кончиком ручки по столу, сняла трубку старомодного белого телефона. Набрав короткий номер, заговорила властно – и в то же время с просительной ноткой:

– Девочки, я сейчас к вам новорожденного отправлю, сможете взять без очереди? Да, с направлением придут, – она протянула Сергею заполненный бланк, и шепнула, прикрыв ладонью телефонную мембрану, – прямо сейчас идите! Потом с результатами ко мне.

Волегов кивнул, стал неуклюже натягивать на дочку бирюзовый комбинезончик. Врач продолжала телефонный разговор, называя фамилии других пациентов, записывала что-то… И Волегов – в который раз уже! – пожалел, что «скорая» привезла их в государственную больницу. Да, она была ближе всех, но здесь был конвейер, и ничто не внушало доверия.

– Пойдем! – бросил он, беря дочь на руки. Наталья вскочила, послушно засеменила за ним по узкому коридору поликлиники. Разрезая толпу пациентов, как ледокол, Сергей молча свернул к лестнице, молча же спустился на два пролета и завернул за угол, всё ускоряя шаг. Наталья еле успевала за ним, потому что ноги по-прежнему были ватными: с того самого момента, как он распотрошил ее тумбочку и рассвирепел, словно обезумевший гризли. Вот тогда она поняла – ясно, и без допущений – что защиты от этого человека у нее нет. Она заложница, ее тело принадлежит ему, ее время принадлежит ему. А ради своей дочери он вытрясет из нее еще и душу.

Может ли быть что-то страшнее? Как оказалось, может.

Там, дома, когда Вика перестала дышать, в жилах Натальи застыл обрекающий, мумифицирующий ужас – и этот ужас сковал ее так, что она не могла сделать даже крохотного шажка. Стоя у двери, она чувствовала себя мраморной статуей, которая устремлена вперед, но веками не может оторвать ступню от постамента… И самое постыдное было в том, что боялась она не за дочь, а за себя.

Всё еще болело запястье, которое Волегов сжал, когда тащил ее в комнату. Всё еще стояло перед глазами его лицо – побагровевшее, искаженное по-звериному необузданной яростью. И запах, запах шевелил ее волосы: смесь мускуса, горького дыма и железа. Именно так – она знала – пахнет оружие убийцы.

Потом, в «скорой», ей стало немного легче. Ведь порозовевшая после укола Вика спокойно спала на руках отца, и произошедшее дома стало казаться настолько нереальным, будто это не жизнь была, а эпизод из сериала. Но потом, когда Ильясова спросила про наследственность, Наталью снова окатило дурнотой. Воспоминания всплыли, как мусор, понеслись, подталкивая друг друга.

…Запах корвалола, пропитавший квартиру. Тягучий стон из комнаты матери. Протяжный вой «скорой», кривые зубцы кардиограммы. Свистящий одышливый шепот: «Не бойся, Наташенька, я выздоровею»…

У матери – ишемическая болезнь сердца. Много лет. Но Волегову не нужно об этом знать. В конце концов, что это изменит? Если у их дочери проблемы с сердцем, какая разница, откуда они взялись? И тут же пришла еще одна мысль, показавшаяся спасительной: «Меня же обследовали во время беременности! Ребенок был вполне здоров!»

Наталья облегченно вздохнула и прибавила ходу, пытаясь нагнать Сергея. Он уже стоял перед дверью с надписью «ЭХО ЭГ», шипел на необъятную, в ситцевом платье, бабку. Та перекрывала дверь, бухтела что-то, и пихала в лицо Волегову свою распухшую, под стать хозяйке, медкарту. Когда Наталья подошла, он молча отдал ей ребенка, достал портмоне и положил на бабкину медкарту пятитысячную купюру. Та умолкла на полуслове, недоверчиво глядя на деньги – а Сергей решительно отодвинул ее от входа и кивнул Наталье: проходи.

В маленьком полутемном кабинете стоял аппарат УЗИ и кушетка, застеленная светло-голубой одноразовой простыней. Слабый запах кофе и копченой колбасы намекал на то, что сотрудникам этой больницы некогда даже сходить на обед.

– Девочку сюда кладите, – чернявый врач, иссохший, носатый, похожий на мудрого ворона, кивнул в сторону кушетки. – Освобождайте грудную клетку.

Вика недовольно закряхтела, когда Наталья стянула с нее комбинезончик и раскрыла распашонку. Скривилась, захныкала, чувствуя на коже холод медицинского геля.

– Дай-ка я тебя поглажу, – ласково сказал доктор, водя ультразвуковым датчиком по груди ребенка, и Вика вдруг успокоилась, расслабленно вытянула ножки. А он вглядывался в монитор УЗИ, поворачивая датчик под разными углами, и все больше темнея взглядом.

– Баталлов проток открыт, – сказал он наконец. – А девочке полтора месяца… Родилась доношенная?

– На тридцать седьмой неделе, – торопливо ответила Наталья. – Вес был – три четыреста двадцать, рост – пятьдесят два сантиметра. Мне сказали, с ней все хорошо.

Врач кивнул, по-прежнему глядя в монитор.

– Доктор, ну не молчите! – взмолился Волегов.

– А вы не паникуйте, – каркнул врач, глянув поверх очков. – Ничего непоправимого не случилось. Одевайте ребенка, а я сейчас заключение напишу.

– Но скажите хотя бы, что не так с ее сердцем? Что там открыто? – нервно спросила Наталья.

Доктор снял очки, утомленно зажмурился, потирая переносицу. И принялся объяснять:

– Открыт артериальный проток, через который в сердце плода поступала кровь. Обычно у младенцев он зарастает в первые дни жизни. Но иногда этого не случается. И ребенок либо спокойно живет с таким пороком сердца, либо его оперируют – если возникают проблемы со здоровьем. Операция не сложная, риска для жизни практически нет. Поэтому я и говорю: не паникуйте.

– Вы сказали – порок сердца? – вскинулся Волегов.

– Да, врожденный порок, – кивнул врач, надевая очки. Отвернулся, подтянул к себе клавиатуру. Печатал он быстро, редкость для пожилого человека. По экрану компьютера бежали черные цепочки букв.

Сергей глянул на Наталью, и она впервые увидела в его глазах беспомощность – как у зверя, упавшего в волчью яму.

Закутав дочку, она подняла ее и стала легонько покачивать. Но руки ощущали лишь тяжесть – словно от почтовой бандероли, внутри которой лежала завернутая в пеленки… вещь.

Наталья трусливо опустила глаза, чтобы не встречаться взглядом с Волеговым. Испугалась, что не сумеет скрыть. Ведь сейчас ей не хватит сил на притворство. Скандал с Сергеем, несчастье с Викой – всё это выбило из привычной колеи. Жизнь будто толкнула ее в кучу дерьма, да еще и ткнула носом: смотри, вот к чему приводит равнодушие!

Ей и самой было дико, что она, женщина, испытывает так мало чувств к своему ребенку. Даже когда врач сказал про порок сердца и возможную операцию, она лишь посочувствовала этому ребенку – как посочувствовала бы любому другому малышу. Нормальная мать с ума бы сходила от тревоги, а Наталья ощущала лишь жалость и стыд.

Раньше, думая о своем равнодушии к дочери, она оправдывала себя тем, что это Волегов уговорил ее родить. Ведь она не хотела этого ребенка, не планировала его. Но… всю беременность была уверена в том, что материнский инстинкт автоматически включится, как только дочка появится на свет.

Вот только прошло уже несколько недель, а любовь к этому ребенку так и не пришла.

Это случается – она читала в интернете. Послеродовая депрессия. Холод и пустота внутри. Не ее ли она пыталась заполнить, таскаясь по ночным клубам, пропадая целыми днями в салонах красоты и в гостях у подружек? Нанимая нянь, щедро платя за их услуги?

Материнский инстинкт не включается нажатием кнопки. Будь по-другому, она бы не отходила от своего ребенка. И сейчас наверняка тревожилась бы так же, как Сергей.

Говорят, это пройдет. Через пару-тройку месяцев. Максимум – через год. «А если у меня это – навсегда? – мысль казалась Наталье еще ужаснее от того, что возникала не впервые. – А если я – моральный урод, не способный никого любить? Да, я рожала ребенка в надежде заработать. Но ведь каждая женщина хочет, чтобы у нее и ее детей была обеспеченная жизнь! И рожают, а потом – радуются своему материнству… Почему я не могу?»

Чуть отстранив от себя ребенка, она вгляделась в круглое дочкино личико. Красивая малышка. Любая мать могла бы ей гордиться. «Неужели и у меня – порок сердца? Только неизлечимый, невидимый для врачей? – с тоской подумала Наталья. – Нет, я не хочу оставаться такой. Я брошу пить таблетки, перестану сваливать всё на нянь… Я сама буду заботиться о Вике. И вот тогда, наверное, смогу полюбить ее».

Она встала, крепче прижала к груди сопящий сверток. И попросила врача:

– Пожалуйста, можно поскорее получить на руки результаты? Нам срочно нужно к кардиологу.