Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)

Керамика в погребениях попадается редко. Обычно это грубые лепные сосуды баночной или горшковидной формы, иногда украшенные вдоль шейки рядом ямок и нарезными линиями по тулову (рис. 26, 48, 49, 53). Из предметов бытового обихода и деталей одежды и туалета в могилах находят копоушки, фрагменты полученных путем торговли и в результате военных походов китайских зеркал и целые зеркала, отлитые местными мастерами по образцу импортных, небольшое количество бус (рис. 26, 88). серьги (рис. 26, 89, 91, 92), обычно в виде несомкнутого кольца без подвески (рис. 26, 91), остатки поясов. Пояса IX–X вв. уже не имеют блях-оправ, а украшены декоративными бляхами, подвесные же ремешки пришиты или приклепаны к основному ремню или бляхе на нем. Большинство декоративных блях из погребений связаны не с деталями одежды и пояса, а с украшением сбруйного набора.

Подвесками и, возможно, оберегами служили изображения личин и вооруженного всадника с нимбом на коне (рис. 26, 86, 87).

Культовые, в частности поминальные, сооружения кимаков представлены напоминающими плоские курганы прямоугольными или круглыми выкладками (рис. 26, 8, 9), с восточной стороны которых иногда стоят антропоморфные изваяния, обращенные, как и у тюркских оградок VI–VII вв., лицом на восток. В некоторых случаях у кургана находится несколько изваяний. Позади каменных изваяний иногда поставлены вертикальные каменные плиты. В Жарминском районе Семипалатинской области у станции Уш-Биик около кургана стояло пять изваяний, позади которых было поставлено шесть каменных плит (рис. 26, 9). У с. Точка Уланского района Восточно-Казахстанской области возле кургана стояло три изваяния (рис. 26, 8). Ф.X. Арсланова и А.А. Чариков [1975, с. 231] связывают постановку вертикальных плит у курганов с обычаем тюркских племен оставлять у культовых сооружений балбалы. Под камнями и среди камней выкладок находятся остатки жертвоприношений в виде костей лошади, овцы, а также углей и золы. Под каменной выкладкой Гилево IX в Локтевском районе Алтайского края встречены глиняный сосуд и удила. Каменные изваяния кимаков в отличие от объемной скульптуры VI–IX вв. схематичны, имеют вид антропоморфных стел (рис. 23, 24–28; 26, 3–7, 10). Более или менее детально обрабатывалась только передняя сторона изображения. Боковые грани и задняя часть фигур оставлялись обычно без обработки за небольшими исключениями. Наиболее тщательно детализировано лицо, в меньшей мере прорабатывали торс и руки, которые нередко вообще не изображались (рис. 26, 3, 5, 6, 10). Наряду с мужскими представлены изображения женщин, у которых подчеркнута грудь и иногда чуть выдающийся вперед живот и бедра (рис. 22, 24, 26, 27). В целом по своим стилистическим особенностям скульптура кимаков сходна с ранней половецкой.

Верхушка кимакского общества владела навыками рунического письма, на что указывает руническая надпись на зеркале из кимакского женского погребения (рис. 26, 85) с благопожелательным текстом: «Знатная женщина освобождается от своего [чувства] зависти (гнева). Ее счастливый удел (ее благость) наступает» (на внешней зоне) и «Ябчирыжий… дракон» (на внутренней зоне) [Арсланова Ф.X., Кляшторный С.Г., 1973, с. 312].

В XI–XII вв. количество памятников кимаков резко сокращается, что связано с отходом их на запад в связи с передвижением и перегруппировкой племен в первой половине XI в.

Сросткинская культура.

Проникновение кимаков и других тюрок с Горного Алтая и его степных предгорий в Обь-Иртышское междуречье и Приобье привело к сложению здесь сросткинской культуры, занимающей лесостепные районы Приобья, Притомья и Обь-Иртышского междуречья. Точные границы этой культуры еще не выявлены. Впервые сросткинская культура была выделена М.П. Грязновым [1956, с. 145–152], который отметил существование в ней нескольких локальных вариантов, правда без указания различий между ними.

Помимо пришлого тюркского этноса, в сложении этой культуры участвовали местные угро-самодийские племена, которые были ассимилированы тюрками. Два эти компонента сросткинской культуры прослеживаются в погребальном обряде. С одной стороны, представлены погребения с конем, аналогичные алтайским и кимакским (рис. 27, 1, 2), а с другой – подкурганные и грунтовые погребения без коня с перекрытием из бересты и березовых бревен над покойниками (рис. 27, 3), что характерно для местного лесостепного населения. Различие в этнических компонентах обусловило локальные варианты этой культуры. В развитии сросткинской культуры выделяются три этапа – VIII–IX, IX–X и XI – начало XIII в. К первому этапу относятся могильники Иня [Уманский А.П., 1970], Камень II, курган 13 и Старая Преображенка [Копытова Л.И., 1974]. В могильнике Иня, согласно обряду алтайских тюрок, преобладают погребения с конем. Покойники ориентированы головой на запад (рис. 27, 1). В могильнике Старая Преображенка погребенные ориентированы головой на юго-запад, т. е. так, как хоронило местное население (самодийцы). Сопровождающих захоронений коней здесь не встречено ни разу, что объясняется преобладанием местного самодийского элемента. К памятникам формирующейся сросткинской культуры относится Бобровский могильник [Арсланова Ф.X., 1963а], сочетающий черты культуры кимаков и самодийского населения лесостепи.

Погребальный инвентарь в ранних могильниках достаточно разнообразен и в целом идентичен инвентарю из типичных тюркских курганов (рис. 27). Орудия труда представлены теслами и железными ножами (рис. 27, 5, 6), оружие – наконечниками стрел (рис. 27, 52–54, 59), конское снаряжение – удилами с S-овидными псалиями (рис. 27, 60–63), стременами (рис. 27, 67), железными и костяными подпружными пряжками (рис. 27, 76). Набор украшений состоит из серег с подвесками и простых кольчатых (рис. 27, 86–89, 91) перстней со вставкой «салтовского» типа (рис. 27, 70), блях от поясных наборов (прямоугольных, в виде лунницы, с округлым и фигурным краем и пр.) (рис. 27, 10, 18, 24, 25). Керамика представлена сосудами (рис. 27, 26, 42)с круглым дном, типичными для местного самодийского населения.

Памятники IX–X вв. известны значительно лучше. Это курганные могильники Сростки, Ближние Елбаны, Змеевка, Гоньба, Старый Шарап, Ордынские, Камышенка и др., а также две группы грунтовых погребений – в Ближних Елбанах V (5 могил) и Ближних Елбанах VII (2 могилы) [Грязнов М.П., 1956, с. 150]. Характерно погребение под одной насыпью нескольких покойников, могилы которых группировались вокруг центрального захоронения воина. Преобладают погребения без коня, ориентированные головой на северо-восток с отклонениями, связанными с расположением впускных могил вокруг центрального захоронения. По мнению М.П. Грязнова [1956, с. 152], в таких курганах похоронены умершие после воина члены его семьи, что, очевидно, является отражением разложения родового общества и выделения патриархальных семей. Погребенные завернуты в бересту или перекрыты бревенчатыми накатами. Мужские погребения сопровождаются оружием (меч, колчан со стрелами, лук) и конским снаряжением. В женских погребениях находят серьги, медные сферические пуговицы, бусы, копоушки и керамику: круглодонные и плоскодонные лепные сосуды с орнаментом в виде ряда ямок по шейке и насечек по венчику и плечикам (рис. 27, 8, 35).

Орудия труда, оружие, конское снаряжение, бляхи от поясных наборов, наконечники поясов (рис. 27, 17, 30, 36, 43–47), антропоморфные подвески с нимбом (рис. 27, 48, 49), украшения аналогичны в основном формам, бытовавшим у кимаков. Этот факт, так же как и сходство отдельных элементов в погребальных обрядах, свидетельствует об активном участии кимаков и других тюркоязычных племен в сложении сросткинской культуры. В керамике сочетаются характерные для угро-самодийцев круглодонные миски (рис. 27, 35) и типичные для тюрок плоскодонные горшки (рис. 27, 8). К концу IX–X в. сложный процесс создания культуры был в целом завершен. Ко второму этапу относятся наиболее характерные памятники этой культуры (в том числе и могильник Сростки, давший имя культуре). Однако и на последнем этапе своего развития эта культура продолжала пополняться новыми тюркскими чертами, что говорит о постоянном притоке кочевого тюркоязычного населения из степей в лесостепное Приобье.

Влившиеся в состав сросткинского населения различные этнические группы обусловили неоднородность сросткинской культуры, в которой выделяются локальные варианты. М.П. Грязнов наметил четыре локальные группы сросткинских памятников: бийскую (Сростки, Красноярское, Усть-Чарыш), барнаульскую (Ближние Елбаны V–VIII, Гоньба, Пня), новосибирскую (Старый Шарап, Ордынское) и кемеровскую (Новокамышенка, Камысла, Ур-Бедарп) [Грязнов М.П., 1960, с. 24]. А.А. Гаврилова [1965, с. 72] добавляет к этой группе горно-алтайскую, которая фактически продолжает линию развития местных племен и, по нашему мнению и заключению Д.Г. Савинова [1973в, с. 190], к собственно сросткинской культуре не относится. Определение специфики локальных вариантов сросткинской культуры еще требует дальнейшей разработки.

Карлуки.

С 766 по 940 г. в Семиречье и северной половине Тянь-Шаня господствовали карлуки. Долиной Иссык-Куля владели племена джикилей (чигилей), выделившихся из состава карлуков. Южную часть Тянь-Шаня занимали кочевые племена ягма, родственные токуз-огузам. Большая часть карлуков занималась кочевым скотоводством. Памятники кочевников карлуков слабо выявлены. С кочевыми карлуками связано несколько раскопанных подкурганных погребений, совершенных по обряду трупоположения с конем. Для ритуала захоронения характерно расположение человека на спине в вытянутом положении, головой на восток, при обратной ориентировке положенного в могилу жертвенного коня. Отмечено также погребение человека на правом боку, с подогнутыми ногами, лицом вверх (Сокулук I) [Абетеков А.К., 1967, с. 46, рис. 5, 6]. Конь лежит рядом с костяком человека, на ступеньке или в отдельной яме, что аналогично разновидностям обряда, отмеченным у кимаков. Погребальный инвентарь составляют предметы вооружения (наконечники стрел, части сложных луков), конского снаряжения (удила, стремена), а также орудия труда (ножи, игольники и др.) (рис. 26, 27). Представлены также бляхи и пряжки от конской сбруи, поясных наборов и отдельные другие вещи и украшения (рис. 20, 46, 47, 59; 26, 71, 74).

Кочевое скотоводство у карлуков господствовало в горных районах. В долинах значительная часть карлукского населения переходила к оседлости, о чем свидетельствуют арабские письменные источники и археологические материалы с поселений. На городищах у станции Каинда, а также у селений Тюлек и Степное в Киргизии и других в слоях VIII–X вв. отмечено значительное количество лепной керамики. Наряду с ней карлуки пользовались и круговой посудой, изготовляемой ремесленниками. На наличие большого числа выходцев из кочевых племен в составе жителей городов указывают тюркские названия селений – Сырыг, Джуль, Харран-Джуван и др., – известные по письменным источникам [История Киргизии, 1963, т. I, с. 107]. Оседлые поселения возникали постепенно в местах, удобных для земледелия, около зимовок крупных феодалов и со временем становились торгово-ремесленными и земледельческими центрами, вокруг которых сооружались мощные укрепления. Центром поселения была цитадель и прилежащая к ней густо застроенная часть – шахристан, обнесенные мощными укреплениями. К ним примыкала наибольшая по размерам обжитая площадь поселения, занятая отдельными кварталами, усадьбами с садами и огородами, которая в свою очередь была обнесена стеной, достигавшей у отдельных поселений 15 км. в окружности. Прилежащие к поселению дома также огораживались стенами или системой стен. Оседлые поселения находились в тесных экономических взаимоотношениях с кочевниками и политически зависели от кочевой феодальной знати. Столицей карлуков был сначала г. Суяб, расположенный в Чуйской долине. Точное местоположение его не установлено. Затем столица была перенесена в г. Койлык. Точная локализация городов, известных по письменным источникам, сильно осложнена тем, что число выявленных сейчас городищ значительно превосходит количество городов, упомянутых в нарративных известиях, а названные древними географами расстояния между ними в большинстве случаев не соответствуют расстояниям между открытыми городищами.

Состав населения городов был неоднородным. Помимо перешедших к оседлости тюрок, в городах проживали выходцы из Согда, земледельцы, купцы и ремесленники, в том числе из других стран. Пестрота этнического состава обусловила крайнее многообразие культуры городов и исповедание его жителями различных религиозных культов – язычества, манихейства, мусульманства, несторианства, буддизма и др. Остатки культовых сооружений различных религий открыты на городищах. На городище Ак-Бешим раскопаны остатки двух буддийских храмов и христианской церкви [Кызласов Л.Р., 1959а, с. 155–213; Зяблин Л.П., 1961]. Зороастрийское кладбище открыто в Таразе (г. Джамбул) [Пацевич Г.И., 1948, с. 98–104]. С X в. среди кочевников Средней Азии и Казахстана начинает широко распространяться мусульманство.

Древнехакасская культура чаатас VI–IX вв.

Памятники древнехакасской культуры чаатас известны с XVIII в. благодаря научным экспедициям в бассейн среднего Енисея Д.Г. Мессершмидта, Г.Ф. Миллера, И.Г. Гмелина и П.С. Палласа. Первые курганы этой культуры раскопаны В.В. Радловым в 1863 г. Но выделены эти памятники из общей массы были в 80-е годы XIX в. А.В. Адриановым и Д.А. Клеменцем, которые ввели в науку народное хакасское название погребальных сооружений определенного вида – «чаатас» [Адрианов А.В., 1886, 1888; 1902–1924; Клеменц Д.А., 1886; Aspelin I.R., 1889]. Чаатас означает «камень войны». Так хакасы называют группы каменных курганов, густо обставленных высокими плитами. По народному объяснению, это – места, где древние богатыри устраивали побоища, осыпая друг друга обломками скал, в беспорядке врезавшимися в землю.

В 1886 г. А.В. Адрианов опубликовал сообщение об Уйбатском чаатасе с приложением рисунков некоторых его изваяний. В 1888 г. он же напечатал описание и план Сырского чаатаса вместе с изображением древних рисунков, имевшихся на его плитах [Адрианов А.В., 1886, с. 63, табл. I, рис. 1–9; 1888, с. 392, табл. II, рис. 1 и 24]. Первые научно зафиксированные курганы культуры чаатас были раскопаны А.О. Гейкелем в 1889 г. на Ташебинском чаатасе [Heikel А.О., 1912] и А.В. Адриановым в 1894 г. в логу Джесос близ д. Листвяговой на правом берегу р. Тубы [Адрианов А.В., 1902–1924].

Дальнейшие исследования Д.А. Клеменца и А.В. Адрианова в 1889–1898 гг., И.Р. Аспелина в 1887–1889 гг. [Appelgren-Kivalo Н, 1931] были посвящены работам на четырех чаатасах: Уйбатском, Ташебинском, Джесосском и Кызылкульском [ОАК за 1889 г., с. 80–83; ОАК за 1890 г., с 70–72; ОАК за 1894 г., с 104–114; ОАК за 1895 г., с. 44–47, 141–151; ОАК за 1897, с. 54–56; ОАК за 1898 г., с. 60–61; Адрианов А.В., 1902–1924, с 41–44, 53–54, 58–60, 68; Толстой И.И., Кондаков Н.П., 1890, рис. 34; Aspelin I.R., 1889; 1912; Heikel А.О., 1912; Appellgren-Kivalo Н., 1931].

Поскольку на стелах чаатасов встречались рисунки и рунические надписи, ученые справедливо считали, что чаатасы сооружались древними хакасами – тюркоязычным народом, сведения о котором содержат танские династийные хроники [Попов Н.И., 1874; Ядринцев Н.М., 1885; Спицин А.А., 1899; ср. Бичурин Н.Я., 1950].

В 20-е годы небольшие раскопки на чаатасах в Гришкином логу и Уйбатском произвел С.А. Теплоухов. В своей классификации он поместил курганы культуры чаатас в раздел памятников V–VII вв., неудачно объединив в шестом разделе своей таблицы вещи из чаатасов с предметами предшествующей таштыкской культуры. Однако С.А. Теплоухов также связал эти курганы с древними хакасами-кыргызами [Теплоухов С.А., 1929, с. 54–57 и табл. II, VI].

В 30-е годы курганы культуры чаатас раскапывались М.М. Герасимовым, С.В. Киселевым и Л.А. Евтюховой на Уйбатском чаатасе и в могильнике под Георгиевской горой на р. Тубе, а В.П. Левашевой – в могильнике Капчалы I [Евтюхова Л.А., 1939; Герасимов М.М., 1941; Левашева В.П., 1952].

Выдающиеся результаты принесли раскопки С.В. Киселева и Л.А. Евтюховой в 1939–1940 гг. на Копёнском чаатасе. Находки из этого крупного некрополя древнехакасских бегов приобрели мировую известность [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1940; Евтюхова Л.А., 1948; Киселев С.В., 1949, 1951].

В 1950–1956 гг. экспедиция Московского университета произвела раскопки на Сырском, Изыхском, Утинском (Койбальском), Абаканском и Чульском чаатасах. Этой экспедицией открыто около 32 ранее не известных чаатасов и составлена карта их распространения. В 60-е годы раскопки чаатасов в Гришкином логу, близ д. Абакано-Перевоз, в пункте Барсучиха IV, у д. Новой Черной и около горы Тепсей производила Красноярская экспедиция.

Исследованы чаатасы далеко не полно. Ни один из них не раскопан полностью современными методами, со всеми прилегающими к нему сооружениями. Препятствием тому служат разграбленность могил и сильное разрушение надмогильных сооружений, совершенные профессиональными грабителями, так называемыми бугровщиками, в первой половине XVIII в.

Памятники культуры чаатас расположены в Хакасско-Минусинской котловине по обоим берегам рек Енисея, Абакана, Черного и Белого Июсов и по их притокам. По Чулыму, за исключением р. Кии, и в Красноярском районе они неизвестны. Погребальные сооружения типа чаатас расположены цепочками, вытянутыми с юга (юго-востока) на север (северо-запад), реже – с юго-запада на северо-восток. Они представляют собой наземные мавзолеи квадратной или шестигранной формы, стенки которых построены из плашмя уложенных плит. Некоторые сооружения имеют с юго-западной стороны как бы входы, обозначенные плитами (рис. 28, А). Эти «жилища» мертвых сооружены по форме жилища живых – наземных квадратных изб и граненых деревянных юрт. Внутри входы и сами сооружения заложены сплошь плитняком. Снаружи они ограждены вертикально установленными с большими промежутками 8, 10 или 12 менгирами. Эти каменные столбы врыты в землю, повторяя квадратную или граненую фигуру основного сооружения. На плитах нередко выбиты тамги, рисунки или эпитафии на енисейской письменности. Последние всегда начертаны на юго-восточных стелах. Нередко в качестве менгиров использованы древние энеолитические изваяния или стелы с рисунками таштыкского времени.

Сооружения типа чаатас над могилами знати окружены «курганами» рядового населения. Последние также представляют собой квадратные каменные платформы, но лишенные ограждений из вертикальных плит (рис. 28, В). Реже это отдельные курганные группы (например, Капчалы I, Георгиевская гора, «Над Поляной» и др.) из небольших округлых каменных курганчиков диаметром от 1,5 до 6 м. [Евтюхова Л.А., 1939; 1948; В.П. Левашева, 1952; А.А. Гаврилова, 1968].

Все могилы обычно имеют кубические или прямоугольные ямы, обставленные по стенкам вертикальными деревянными столбиками. Ямы перекрыты жердочками, а поверх них – плитняком. Дно могил нередко выстлано берестяными полотнищами, на которых располагается кучка пережженных косточек человека, стоят два-три сосуда, лежат немногочисленные предметы погребального инвентаря. Иногда трупосожжения захоронены в урнах – в берестяных или баночных сосудах. Основное место в могиле занимают кости домашних животных, остающиеся от обильной мясной жертвенной пищи. Это остатки передних и задних частей тушек овец, барашков, коров или свиней и поросят.

Трупосожжение было обязательным обрядом для взрослых обоего пола. Не сжигали только умерших детей не старше 10 лет. Их хоронили под аналогичными квадратными или округлыми сооружениями из камней, но в прямоугольных ямах, на спине в вытянутом положении, головой чаще на запад. Иногда детские могилы устроены вплотную к курганам взрослых, похороненных по обряду сожжения. В головах детей ставили жидкую пищу в лепных банках «типа чаатас». Маленьких детей до одного года, по-видимому, хоронили в расщелинах скал окружающих гор.

Некоторые археологи сообщают об изредка попадавшихся нм скелетах взрослых людей, лежавших на накатах основных могил или в насыпи, без вещей. Так как подобные скелеты оказывались разбросанными при давнем ограблении могил или же их расположение не было точно зафиксировано чертежами, то затруднительно установить, являются ли подобные погребения поздними впускными захоронениями или же дополнительными погребениями слуг, неравноправных людей, а может быть, иноземных наложниц. Этот вопрос должен быть разрешен при дальнейших раскопках.

Памятники культуры чаатас относятся ко времени от начала VI и до середины IX в. Такие хронологические рамки определяются концом предшествующей таштыкской эпохи (камешковский этап IV–V вв.), и весьма своеобразными курганами тюхтятской культуры, относящейся к середине IX–X в.

Памятники культуры чаатас подразделяются нами на два этапа: утинский (VI–VII вв.) и копёнский (VIII – первая половина IX вв.). Ранние чаатасы утинского этапа расположены непременно на местах старых таштыкских могильников. Очевидно, люди, их сооружавшие, прекрасно осознавали свое кровное родство с населением предшествующей эпохи.

Устройство курганов ранних чаатасов свидетельствует о сохранении черт погребальной обрядности позднеташтыкского времени. Особенно сходны между собой рядовые курганы. И те и другие имеют кубические ямы с трупосожжениями и квадратные выкладки сверху (рис. 28, В). Новое состоит в появлении особых погребальных сооружений для знати, огражденных вертикально установленными плитами и иногда имеющих шестигранную форму (рис. 28, А, Б).

В инвентаре ранних чаатасов также заметны пережиточные таштыкские черты. Сохраняются, например, сходные амулеты в виде лошадок или парных конских головок, вырезанные из бронзовых или серебряных пластинок (рис. 28, 48–51). Коленчатые кинжалы (рис. 28, 27, 28) восходят к железным таштыкским коленчатым ножам [Кызласов Л.Р., 1960а, рис. 31, 6, 7; 32; 48; 51; 7; 52]. К таштыкским же восходят и формы некоторых глиняных лепных сосудов: кубковидных на полых поддонах (рис. 28, 24), острореберных, округлодонных, баночных с налепами по венчику, «закрытых» банок и сосудов с прямой шейкой (рис. 28, 15–17, 20, 24, 26). Изредка на лепных сосудах встречается то́чковый орнамент, сохранивший таштыкские черты и в технике нанесения, и в композиции свисающих лопастных узоров (рис. 28, 4, 6). От таштыкско-шурмакских местных серпов, мотыжек и сошников [Кызласов Л.Р., 1958, табл. III, 131; 1960а, рис. 62] происходят некоторые типы тесел, серпов и сошников VI–VII вв. (рис. 28, 35, 42, 43). В кладке одного из курганов Сырского чаатаса обнаружена заготовка жернова (рис. 28, 45) (см. Кызласов Л.Р., 1955, рис. 38, 13), а на Тепсейском чаатасе под одной насыпью найдены серп и сошник.

Остальные формы сосудов и предметов специфичны уже для ранних чаатасов. В могилах VI в. появляются характерные, сделанные ленточным способом на гончарном круге так называемые кыргызские вазы. Это узкогорлые сосуды, предназначенные для хранения легко испаряющихся, очевидно опьяняющих, напитков. Изготовлялись они из серой аморфной тонкоотмученной глины, приготовленной особым способом, вероятно с примесью железистых илов. Черепок их крепок, звонок и похож по тесту на черепицу. Вазы имеют на дне квадратный отпечаток шипа гончарного круга, а на отогнутом венчике – нередко кольцевой желобок для плотного закрытия крышкой. Часто это стройные яйцевидные сосуды, но некоторые из них – низкие, шаровидные, иногда кругло– или уплощеннодонные (рис. 28, 8, 10–13).

Все вазы украшены различными ленточными, спиральными или листовидными узорами, нанесенными прокаткой цилиндрического штампа, в свою очередь покрытого ленточками, оставляющими елочный или пунктирный узор. На плечиках ваз и некоторых других сосудов встречаются тамги владельцев, оттиснутые мастером по сырой глине до обжига (рис. 28, 9)[Евтюхова Л.А., 1948, с. 92–94]. Часть сосудов сделана на ручном гончарном круге. Есть и лепные подражания вазам (рис. 28, 3–5).

На ручном гончарном круге изготовлялись и некоторые другие категории крупных тарных сосудов, типа горшков и высоких широкогорлых макитр (рис. 28, 6, 7). Более мелкие сосудики – лепные, нередко наспех сформованные из грубого теста, очевидно специально для погребального обряда. Среди них особенно характерны так называемые баночные сосуды «типа чаатас» (мелкие или средние по размерам; рис. 28, 18, 19, 22). Некоторые из них имеют на венчиках по три-четыре налепа (рис. 28, 1, 21). Редкой формой является горшок с квадратным горлом (рис. 28, 2). Встречаются и берестяные туески (рис. 28, 14), иногда украшенные рисунками.

К орудиям труда этого времени, кроме вышеуказанных черешковых серпов и жерновов, относятся втульчатые серпы и косы-горбуши, сошники от деревянных местных плугов (рис. 28, 40–45), а также части весьма совершенных импортных плугов с чугунными лемехами и отвалами, на одном из которых написано, что он изготовлен в V в. (рис. 28, 38, 39) [см.: Киселев С.В., 1951, с. 570].

Среди предметов конского снаряжения изредка встречаются двусоставные кольчатые удила и стремена (рис. 28, 36, 37, 46, 47). Среди последних два типа (с петлей на шейке и с восьмеркообразным завершением – рис. 28, 36, 37) получили широкое распространение в VI–X вв. Третий тип, с узким подножьем и пластинчатой дужкой для путлища (рис. 28, 47), восходит к ранним формам стремян IV–V вв., но в Южной Сибири существовал и в VI–VII вв.

Из предметов вооружения, кроме черешковых ножей, встречаются коленчатые кинжалы (рис. 28, 27, 28), аналогичные изображенным на древнетюркских каменных изваяниях VI – начала VIII в. [Евтюхова Л.А., 1952, рис. 12; 68]. В одном случае в могиле обнаружен небольшой берестяной колчан с расширяющимся вверх карманом и обугленными древками стрел (рис. 28, 30), с которых были удалены железные наконечники [Кызласов Л.Р., 1955, рис. 38, 7). Последние выделяются типологически из числа случайных находок. Это трехлопастные упоровые наконечники, иногда с круглыми отверстиями в лопастях (рис. 28, 31, 32).

Золотой наконечник ремня с перегородчатой инкрустацией (Перещепинский клад. Полтавская область).

Золотой браслет VII в. с изумрудом (Перещепинский клад, Полтавская область).

Печенежский глиняный сосуд X в. с ручкой в виде изогнутых бараньих рогов (городище Саркел – Белая Вежа, Ростовская область).

Серебряные с чернью бляхи конского оголовья из кочевнического погребения X в., раскопанного в 1971 г. А.И. Куйбышевым в Херсонской области.

При трупосожжениях встречены пряжки: бронзовые с подвижным щитком и железные рамчатые (рис. 28, 33, 34). К сожалению, из-за разграбленности и небольшого числа раскопанных могил материальная культура ранних чаатасов еще мало известна.

Памятники копёнского этапа культуры чаатас (VIII – первая половина IX в.) изучены значительно лучше. В особенности многочисленны материалы, полученные при раскопках Ташебинского, Копёнского и Уйбатского чаатасов, а также 1-го Капчальского могильника [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1940; Евтюхова Л.А., 1948; Левашева В.П., 1952; Heikel А.О., 1912]. Над могилами продолжали воздвигать наземные подквадратные в плане сооружения, огражденные вокруг вертикально вкопанными плитами и рядовые без менгиров (рис. 28, Д, Е). Около мавзолеев знати с юго-восточной стороны ставили стелы с эпитафиями, вырезанными знаками енисейской тюркоязычной письменности (рис. 28, 1) [Heikel А.О., 1912; Кызласов Л.Р., 1960в]. К сожалению, большинство стел с эпитафиями были свезены в конце XIX – начале XX в. в Минусинский музей. Курганы, у которых они стояли, остались не исследованными [Малов С.Е., 1952; Ядринцев Н.М., 1885].

Иногда вплотную около стенок «мавзолеев» или между вертикальными менгирами, в ямах, укрытых плитами, хоронили маленьких детей. Появляются дополнительные погребения взрослых, сжигавшихся на стороне. Их кости вместе с сопровождающим инвентарем ссыпались в небольшие и неглубокие ямки, вырытые в по́лах больших курганов, и покрывались плитками. Появились и ямки-тайники, в которые укладывались только вещи. Это своеобразные ритуальные «клады».

В VIII–IX вв. по краям чаатасов и между цепочками основных курганов сооружались сопутствующие погребения под округлыми каменными насыпями. Здесь в ямах обнаруживают погребения взрослых по обряду трупоположения или трупоположения с конем. Это захоронения слуг, союзников или клиентов, относящихся к другим, не древнехакасским этническим группам (рис. 28, Ж).

В основных древнехакасских курганах в кубических или подпрямоугольных могильных ямах, стенки которых по-прежнему обставлялись вертикальными столбиками, вместе с кучками пережженных костей человека, укладывалась мясная пища. Питье, жидкая или полужидкая пища размещались в разнообразных сосудах, среди которых преобладают глиняные лепные горшковидные и баночные сосуды «типа чаатас», в том числе и с двумя-пятью налепами на венчиках (рис. 28, 6–8). Встречаются стройные баночные сосуды с двумя налепами, узкогорлые кувшинчики (рис. 28, 9, 10) и нарядные украшенные яйцевидные или приземистые вазы, сделанные на гончарном круге (рис. 28, 11, 13). Из импортных питьевых сосудов употреблялись лаковые черные чаши, иногда с многолепестковыми красными розетками внутри (рис. 28, 12). В могилы знати ставили серебряные кружковидные сосуды с петлевидными ручками (рис. 28, 15, 24), а также бутылкообразные на поддонах. В одном случае на серебряном позолоченном блюде (рис. 28, 16) размещались сразу четыре золотых сосуда: бутылкообразный с утраченной крышкой (рис. 28, 23), гладкий кувшин и два кружковидных сосуда с петлевидными ручками и богатым накладным и чеканным узором (типа рис. 28, 24; 29). Снизу на поддонах первых двух сосудов имеются надписи на енисейской письменности (рис. 28, 23). В другой могиле найдена круглая золотая тарелка с очень тонким чеканным орнаментом. Описанные серебряные и золотые сосуды изготовлялись местными древнехакасскими ювелирами, создавшими к тому времени собственную высококвалифицированную и весьма продуктивную школу самых северных в средневековой Азии енисейских торевтов [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1940; Евтюхова Л.А., 1948, с. 40–46; Киселев С.В., 1951, табл. 55, 56, с. 618–620; Теплоухов С.А., 1929, табл. II, 25]. Продукция мастеров этой школы шла и на экспорт в далекие страны.

К этому же времени относятся находки разнообразных земледельческих орудий и их частей: чугунных втульчатых лемехов и отвальных досок плугов (привозных или же изготовлявшихся на месте – рис. 28, 14, 28), сошников и оковок лопат, серпов и кос-горбуш (рис. 28, 25, 27), а также парных жерновов ручных мельниц (рис. 28, 26; Евтюхова Л.А., 1948, с. 80–85).