Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Неясно, чем были знаменитые находки в Малом Перещепине и в Глодосах – могилами или поминальными жертвами. В первом вещи, не имеющие следов огня, лежали в куче. Там были части двух или трех сабель с портупеями, пояса, колчан и седло с золотыми обкладками, серебряные стремена, сбруя с более чем 200 узорными позолоченными бляхами, браслеты, гривны, перстни, подвески из золотых монет, 17 золотых и 19 серебряных сосудов IV–VII вв. из Византии, Ирана и местных кочевнических (рис. 4а, 10–18; 5, 15–18, 21, 32; 6, 25, 30, 34, 38, 41, 42, 44; 7, 23, 25). В Глодосах в яме диаметром 1 м. и глубиной 0,7 м., по рассказам нашедших «клад», были две кучки жженых костей. Над одной кучкой находилось конское снаряжение, около второй – украшения. Там были три золотых ожерелья, серьги, браслеты, перстни, сабля, кинжал, копье, двое удил, три стремени, сбруйные бляхи (рис. 4а, 19–24; 5, 22, 36, 40, 41; 7, 27), оплавленные обломки четырех серебряных восточных сосудов, железная мотыжка. Среди немногих мелких костей, попавших в руки специалистов, определены кости мужчины и овечьи.

Кочевнические могилы, как правило, одиночны, что объясняется не столько редкостью населения, сколько его подвижным образом жизни в тот беспокойный период [Плетнева С.А., 1967, с. 180, 181; Вайнштейн С.И., 1972, с. 72–77]. Часто погребения впущены в насыпь древнего кургана, возможно принимавшегося за небольшое естественное возвышение – нередко в стороне от курганной группы. Насыпанные самими кочевниками курганы невелики (рис. 9, 7, 8). В Шипове диаметры курганов – 9 и 15 м., высота – 0,5 и 0,55 м., их полы соприкасались. Лишь в Новогригорьевке каменные насыпи достигают 10–21 м. в диаметре (рис. 9, 1, 2). Небольшие каменные курганы «с усами» в Казахстане (Канаттас, Зевакино) имеют направленные к востоку многометровые каменные выкладки (рис. 9, 7).

В конце VII – первой половине VIII в. от Монголии и Тувы до Украины (Глодосы и Вознесенка, рис. 9, 10–15) кочевники сооружали грандиозные поминальные храмы в честь умерших царей. В Глодосах участок с ямой огражден двойным рвом, соединявшим концы двух оврагов. Памятник расположен на склоне, нижняя часть которого теперь затоплена. Поэтому неизвестно, имелись ли рвы с этой нижней стороны. Так же, как в Глодосах, по линии восток – запад с отклонением к северу ориентирован двор размером 62×31 м. в Вознесенке, окруженный валом из камней и земли шириной 11 м. и высотой 0,9 м. В его восточной части расположено кольцо с жертвенными ямами, о которых говорилось выше. Оба сооружения принято считать укрепленными лагерями военных отрядов хазар или славян, а круг – основанием шатра предводителя. Но в Вознесенском «укреплении» нет культурного слоя, нет следов костров и сооружений. Лишь в юго-западном углу (частично под валом?) были два разбитых сосуда и 11 обломков конских костей. Скопление более 800 конских костей на небольшом пространстве вокруг жертвенной ямы и над ней – явно не бытового характера (рис. 9, 13, 14).

Близкая параллель Вознесенскому лагерю – укрепленный поминальный комплекс, выстроенный в 732 г. в Монголии в честь Кюль-тегина, второго по власти лица в Тюркском каганате (рис. 9, 15). Ориентирован он примерно так же, окружен толстой глинобитной стеной и рвом глубиной 2 м. при ширине 6 м. Площадь двора – 1934 м² (в Вознесенке – 1922 м²). В каркасном павильоне со статуями Кюль-тегина и его жены – три глубокие обмазанные глиной ямы для жертвоприношений. К западу от павильона – большой каменный жертвенник с отверстием, под этим отверстием на земле обнаружено кострище [Jisl L., 1960]. На памятнике в Сарыг-Булуне (Тува) имелись следы круглой каркасной юрты (?). Кроме гигантских храмов тюркских царей, изучены меньшие сооружения знати и маленькие каменные поминальные оградки для рядовых людей. Погребений в них тоже нет. Естественно, обычаи кочевников Поднепровья и Сибири должны были во многом отличаться. В Сибири вещи в поминальных оградках встречаются не часто (см. главу 2). Храмы владык там разграблены и разрушены врагами, ценных вещей в них не осталось. Но в храме тюркского сановника Тоньюкука были найдены золотые вещи. Интересно, что в некоторых поволжских курганах, как и в Вознесенке, остатки жертвоприношений (кости животных, битая посуда, а в Иловатке – скопления камня, с попавшими в них отдельными украшениями) расположены к западу и юго-западу от большого жертвенного кострища или погребения (рис. 9, 3, 4). Именно так размещали жертвенные оградки тюрки в Сибири: западнее или юго-западнее изображения покойного.

Было ли сооружение в Глодосах в отличие от столь похожего на него Вознесенского надмогильным, пока выяснить не удается. Однако следует учитывать, что пережженные кости человека со следами рубящих ударов на черепе и бедре могли и не быть останками князя. При оплакивании тюркского хана Истеми, по словам Менандра, ему в жертву были принесены четыре пленных «гунна» вместе с их конями [Византийские историки, 1860, с. 422]. Случайно ли следующее соотношение? В Перещепине «клад», зарытый на небольшой дюне, без следов сооружений, содержал более 21 кг золота; в Глодосах при довольно скромных сооружениях – золота 2,6 кг.; в грандиозном храме в Вознесенке – 1,2 кг. Возможно, этот факт является своеобразным отражением процесса развития социальных отношений и складывания государственности. Исчезла примитивная варварская роскошь в погребениях, и формировались сооружения публичного культа умерших ханов. Новые находки внесут ясность в загадку этих памятников.

Со стороны Средней Азии зона степей ограничена течением Сырдарьи с густо заселенными областями джеты-асарской, каунчинской и отрарско-каратауской культур, имеющих монументальные поселения из сырцового кирпича, окруженные большими курганными могильниками [Левина Л.М., 1971]. Скотоводческая область без оседлых поселений, родственная по керамике и погребальным сооружениям каунчинской культуре, расположена в горных районах верховья Таласа, долинах Чаткала и Кетмень-Тюбе [там же, с. 189–193]. Обширные курганные могильники, иногда до тысячи насыпей, расположены в горных, подчас трудно доступных долинах с прекрасными пастбищами на склонах и возможностями для земледелия внизу. Погребальный обряд в них – трупоположение в подкурганных катакомбах с дромосами или реже в подбойных могилах. Обычно их относят к I–V вв. [Кожомбердиев И., 1963, с. 76; 1968; Левина Л.М., 1971, с. 192], а VI–VIII вв. датируют погребения с конем. Однако эти последние, имеющие соответствия в кудыргинской и катандинской группах Южной Сибири, следует датировать не ранее конца VII–VIII в. До полной публикации огромных материалов из могильников этого района трудно говорить об их периодизации, но уже сейчас можно предполагать, что часть опубликованных вещей из катакомб относится ко времени позднее V в. (вплоть до VII в.).

Раскопки курганов показали сильное имущественное расслоение оставившего их населения [Бернштам А.Н., 1940; Кожомбердиев И., 1960а, б; 1963; 1968]. Многие богатые курганы выделялись и размерами. В них обнаружены все виды оружия (мечи, палаши, стрелы, щиты, панцири, кольчуги – рис. 10, 3, 5-13), богатая сбруя, золотые украшения с инкрустацией и зернью. Замечательно случайно найденное катакомбное погребение женщины в Шамси (Чуйская долина) [Jamgerchinov В.D., Kozhemyako Р., Aitbaev М.Т., Kozhemberdiev Е., Vinnik D.F., 1963; Кожомбердиев И., 1968]. На голове ее была серебряная диадема с красными инкрустациями, обвешанная бахромой из трубочек, и золотая маска с глазами из сердолика и, возможно, изображением татуировки в виде деревьев (рис. 10, 15–17). Кроме того, в погребении найдены серьги и ожерелье с гранатовой инкрустацией (близкое ожерелью из храма в Пенджикенте), нефритовые браслеты и другие украшения, инкрустированная конская сбруя, золотая чаша, бронзовый котел на ножках. Аналогии золотым перстням с альмандинами, известные в Морском Чулеке в Приазовье (рис. 7, 13) и в Уфе на усадьбе мединститута, датируют Шамси в пределах VII в.

При тесных связях со среднеазиатским междуречьем, своеобразие вещей говорит о развитом местном ювелирном производстве, близком, но не тождественном III группе степных древностей. Пока неясно, были ли маленькие лучевые подвески отсюда (рис. 10, 14, 18) и из Семиречья (Кетмень-Тюбе, Алай, Актобе-2, Кзыл-Кайнар-тобе, Сатах) прототипами больших лучевых подвесок III группы (рис. 7, 21) или они сделаны небольшими специально для мужчин.

Хронология степных древностей изучена неравномерно. I группа преимущественно относится к первой половине V.: по всей области распространения ей предшествуют хорошо датированные памятники IV в. (самая поздняя монета в склепе 31 Инкермана – 379–395 гг.). После I группы на западе был период Турнэ-Апахиды, датированный второй половиной V в. (вещи в Турнэ зарыты в 482 г.).

К середине V в. в степи относится могила у колхоза «Восход» (рис. 3, 23; 5, 5; 6, 2; 7, 4), далее следует пробел около столетия. Возможно, второй половиной V в. или VI в. можно датировать могилу у Дмитриевки в балке Вольная Вода (рис. 5, 3, 6). Ко второй половине VI в. относится погребение у Большого Токмака (с пряжкой типа Суцидава) (рис. 6, 14; 8, 3). Остальные могилы с геральдическими пряжками из степи, судя по южным аналогиям, VII в. Княжеские сокровища в Малом Перещепине и Келегейских хуторах не могли попасть в землю ранее 641 г. (по монетам) [см.: Bóna I., 1970, s. 262, 263]. Сопоставление с другими материалами показывает, что они отражают быт кочевой знати второй половины VII в. Романовская (по монете), Вознесенка, Ясинова, возможно, Бородаевка датированы первой половиной VIII в.

Спорна дата II и III групп. Обычно их не отделяют от I группы. Однако набор наиболее важных признаков и территория их распространения говорят против такого отождествления. Уже Т.М. Минаева основные аналогии для шиповских вещей находила в керченских склепах с пальчатыми фибулами и пряжками VI–VII вв. (№ 152/1904 г., № 6/1905 г., № 78/1907 г.) [Minajeva Т.М., 1927, s. 207–208] (правда, она их датировала V в.). Хорошие аналогии для II группы известны среди могил с геральдическими пряжками в Башкирии, Крыму и на Северном Кавказе. Они определяют ее дату в пределах VII в. III группа, как мы видели, характеризуется Р-образной скобой ножен, костяной подпружной пряжкой, очень широкими короткими наконечниками ремней с бахромчатым орнаментом, изогнутыми полыми серьгами с шарами, узорами – 3-образным и состоящим из трех поперечных валиков. Все это обычно для VII в., лишь отчасти свойственно для VI в. и совсем чуждо I группе. Основная масса украшений III группы вообще не имеет аналогий или имеет их в лишенных узкой даты древностях Таласа и Тянь-Шаня. Сами по себе не определяют дату и редкие находки вещей V в. или их обломков в комплексах III группы (Марфовка, Ленинск): ведь отдельные стеклянные сосуды и другие предметы римской эпохи известны в комплексах VI–VII вв. и на западе. Их или долго берегли, или помещали в могилы, находя случайно при рытье ям.

I группа по времени и территории распространения принадлежала народам, объединенным на короткое время европейскими гуннами (рис. 2, схема 2). Грабительские войны и огромные контрибуции (о которых сообщают письменные источники) позволили гуннам собрать баснословные богатства. Следы этих богатств – клады не бывших в употреблении римских золотых монет первой половины V в.: более 6 кг. около Ходмезёвашархея в Венгрии (1440 монет), 108 монет в Вине (Словакия), 201 в Рублевке на Полтавщине. Подданные и союзники гуннов участвовали в дележе этой добычи. В I кладе из Шимлеул Сильваней (Румыния) было 2,5 кг. золотых предметов. Послегуннский (гепидский?) клад в Петроссе (Румыния) содержал 18,8 кг. золотой посуды и женских украшений. Эти цифры говорят, как богата была разноплеменная правящая верхушка гуннского государства. В этой среде и возникла у варваров мода покрывать все золотом и камнями – своеобразное всеобщее упоение богатством, небывалое ни до, ни после. Неверно считать, что воины с позолоченными вещами I группы принадлежали к высшей знати, поскольку вещи из кочевнических могил, блистая золотом и камнями, не дороги: под тонким листком золота или позолоченного биллона скрыты серебро и бронза, не дороги и камни (альмандины, сердолик, позднее янтарь). Цельнозолотые вещи редки и невелики по размерам. В великих империях юга усыпанные драгоценностями одежда и предметы обихода, являвшиеся привилегией только высшей знати (см. портрет императора Констанция на блюде из Керчи), были исключением. У подражавших этому варваров золотой убор стал правилом. Таким образом, вполне вероятно, что все известные до сих пор в степи могилы I группы принадлежали рядовым воинам, основе могущества гуннов, а могилы знати еще не найдены.

По косвенным данным источников, исследователи так рисуют развитие общества европейских гуннов: 1) племена под водительством своих вождей образовали временный союз для завоеваний; 2) этот союз упрочился для господства над покоренными народами; 3) превратился при Аттиле в кочевое государство с неограниченной властью главы [Thompsen Е.А., 1948; Harmatta J., 1951, 1952; Werner J., 1956, s. 2–3]. Это произошло за короткое время в условиях войн, поэтому здесь не развивалась глубокая социальная дифференциация (не обеднела рядовая масса), общество в значительной мере сохранило свой варварский, доклассовый характер. Отсюда – «золотой» убор большой массы воинов, которые подражали правящему слою, носившему действительно драгоценный убор. Изучение фибул, одного из основных компонентов I группы, показало, что они, а с ними и стиль I группы у оседлого населения в основном складывались в дунайский период государства гуннов, т. е. на этапе превращения союза племен в государство – в первой половине V в. Тогда же сложился золотой убор кочевников.

После изгнания гуннов из Подунавья местное население сохранило многие традиции первой половины V в. и они сказывались по всей области расселения древних германцев до VI–VII вв. Как показывает кочевническая группа II, то же явление происходило в степях Восточной Европы: кочевники до VII в. сохраняли традиции V в., постепенно их трансформируя (рис. 2, схема 2). В VII в. новое южное влияние принесло моду на пояса с геральдическими украшениями, позднее на серьги с подвесной византийских типов и т. д. В степи пока плохо представлен VI в.; а в VII в. кочевники предстают уже сильно дифференцированными в социальном отношении. С одной стороны, могилы без оружия, с несколькими дешевыми бляшками на поясе, с другой – богатейшие комплексы типа перещепинского. В конце VII – начале VIII в. появились даже обширные поминальные сооружения (Глодосы, Вознесенка), не уступавшие каганским II Тюркского каганата. Именно в VII в. на базе этого процесса восточноевропейские кочевники смогли основать уже не эфемерные, а прочные государства.

Наиболее трудно дать оценку III группы. Она не связана с эпохой Аттилы ни по занимаемой области от нижнего Дуная до Киргизии (рис. 2, схема 3), ни по формам и декору вещей (совершенно чуждым общеевропейской I группе), ни по весьма еще малочисленным датирующим признакам. Внутри нее выделяются две зоны: восточноевропейская и тянь-шаньская – со своими особенностями. Еще совсем неизвестен быт знати I каганата тюрок, объединившего во второй половине VI – начале VII в. степи от Гоби до Приазовья. Кочевнические трупоположения с конем катандинского и кудыргинского типов (последний соответствует Вознесенке и II аварской группе на Дунае) отражают эпоху II Тюркского каганата, но не ранее. Возможно, что явно азиатская культура кочевников III группы связывается с наследием I каганата, как I и II группы с наследием гуннской державы. Тогда становится понятным ее появление на самых низовьях Дуная: ведь болгары Аспаруха были возглавлены тюркской династией Дулу и могли иметь в своем составе группы азиатских степняков (восточноевропейские компоненты представлены у них II поясом из Мадары и бляшкой перещепинского круга из Ветрена). Такая трактовка III группы – пока только предположение. Ясно одно, что в степи одновременно обитали кочевники разного происхождения, антропологического облика, с разными обычаями и культурой. Но материал еще так мал, что нельзя очертить локальные группы и сопоставить их с названиями народов в письменных источниках.

Кто были эти народы этнически? Источники, сообщив о присоединении к гуннам части алан, после этого больше не называют их среди населения. Аланы остались на Кавказе и в конце IV–V вв. упоминаются также на западе. Кавказские аланы, усвоившие культуру I группы, по своим обычаям сильно отличались и от степняков, и от группы Унтерзибенбрунна (Рутха, Вольный Аул, Брут, Гилячская могила 5 из раскопок Т.М. Минаевой в 1965 г.). На западе пока не удается внутри I группы разделить могилы готов, алан, потисских сармат, гепидов, ругов и других живших там народов. Об участии алан в создании культуры I группы говорит появление в ней зеркал и некоторых форм сосудов [Кузнецов В.А., Пудовин В.К., 1961]. Украшения из Северной Африки, приписанные аланам М.И. Ростовцевым, оказались местными и притом датируются временем на 100 лет позднее. В восточноевропейской степи на смену могильникам сармат пришли одиночные могилы с совсем новыми обычаями и традициями. Вероятно, правы источники, относя степное население V–VIII вв. к гуннам. Правда, неясно, кто были сами гунны конца IV в. Культура I группы появилась внезапно, без прямых предшественников. Археологи и историки до сих пор не выяснили, где жили европейские гунны перед вторжением в Бостонную Европу: в восточных степях не выделяется пока особой локальной группы. Вполне вероятно, что после поражения азиатских хунну (гуннов) в 155 г. на запад ушла лишь кучка воинов, принесшая название народа, язык, военные обычаи, но усвоившая в новых местах другую материальную культуру [Гумилев Л.Н., 1960].

Отношения кочевников с покоренным населением варьировались от рабства до союзничества и совместных походов. Кочевники нуждались в продуктах земледелия, в ремесленных изделиях. Война с оседлыми соседями сменялась дружественными отношениями, экономическими связями, заключались браки между представителями знати. Гунны вытеснили из степи алан, привели к исчезновению Черняховской культуры, ограбили многие античные поселения на Боспоре, вероятно оказавшие им сопротивление. Но, судя по некрополю столицы Боспора, местная знать в период зависимости от гуннов сохранила свои богатства, оставив великолепные наборы украшений в стиле I группы. Лежавший более 100 лет в развалинах Танаис при гуннах был вновь заселен на всей площади и лишь позднее угас окончательно [Шелов Д.Б., 1972, с. 307–335]. Известно, что на Дунае гунны, а позднее авары уводили к себе и поселяли в своих владениях население целых византийских городов. В пределах Аварского каганата отдельные группы оседлого населения достигали в VII в. большого благосостояния (Кёрнье и памятники кестхейской культуры вокруг Балатона).

Спорен вопрос о роли Боспора в жизни кочевников V–VII вв. Считается, что он и в эпоху переселения народов был законодателем моды для огромных пространств Европы и Азии и снабжал их своими ювелирными изделиями. На самом деле у кочевников нет специфически боспорских предметов. Боспорское влияние на степи прослеживалось до середины III в., после чего быстро исчезло из-за варварских нашествий и натурализации боспорского хозяйства. Во владениях кочевников VI–VII вв. только изредка встречаются настоящие боспорские вещи: таковы две пальчатые фибулы и серьги с многогранником из женской могилы в г. Жданове, детский антропоморфный амулет с Белосарайской косы, обломки двух двупластинчатых фибул с золотыми накладками в Волобуевке [Сибилев Н.В., 1926, табл. XXXI, 8, 11). Эти чуждые кочевникам находки отражают пли брачные союзы, или плен, или обмен подарками (что менее вероятно, учитывая чуждость этих вещей кочевникам). Возможно, на окраинах степи имелись и отдельные небольшие оседлые поселения выходцев с юга. Кочевническое же влияние на соседей проявилось в появлении псевдопряжек у антов и в Приуралье, а также кочевнической керамики на поселениях типа Пеньковки.

Южный Урал в VI–VIII вв.

В раннем средневековье сохранилось характерное для многих эпох близкое соседство оседлого и кочевого населения в Южном Приуралье, обусловленное природными условиями и географическим положением этого района. Здесь возник ряд новых археологических культур, созданных, по-видимому, при участии групп населения, пришедших из степей юго-востока (Сибири) и юга. Поселения с мощным культурным слоем, многочисленные городища, большие могильники, следы земледелия, черты преемственности с более древними местными земледельческими культурами – все это отличает рассматриваемые памятники от тех, что оставили кочевники в степи. Но обилие южных степных элементов в костюме, посуде, обычаях населения говорит о большой, подчас решающей роли кочевников в сложении этих культур [Мажитов Н.А., 1977].

Турбаслинская культура.

Турбаслинская культура занимает бассейн среднего течения р. Белой с устьем р. Уфы в центре (рис. 11). Наиболее полно исследован могильник у д. Новотурбаслы, по которому культура получила название. Кроме этого могильника, раскапывались Дежневские, Салиховские курганы, Уфимские погребения, Кушнаренковский и Шареевский могильники, а также поселения Новотурбаслинское II и Романовна.

Первоначально турбаслинская культура была датирована V–VII вв. (Мажитов Н.А., 1968, с. 68), а согласно мнению Г.И. Матвеевой, она существовала в VI–IX вв. (А.К. Амброз основные захоронения из новотурбаслинских курганов отнес к VII в., а самое позднее из них – к VIII в. [Амброз А.К., 1971б, с. 107]. Последняя поправка сейчас может быть принята как вероятная основная дата всей культуры – VII–VIII вв. Важными датирующими признаками здесь являются остатки поясных наборов с накладками геральдических форм, встреченные почти во всех могильниках (рис. 12, 25–29, 31–44, 46, 48, 49, 51–56, 60, 61, 63). В этот набор входят пряжки с литыми щитками, чаще всего с В-образной передней частью, а также бляшки сердцевидные, ланцетовидные, Т-образные, узловые, трехлепестковые, квадратные и другие с вырезом или без него на плоской поверхности. Время их наибольшего распространения, судя по аналогиям [Амброз А.К., 1973б, с. 288, 298], приходится на VII и начало VIII в. В комплексах встречаются еще бронзовые пряжки с гладкими пластинчатыми щитками (рис. 12, 15) и бронзовые пряжки, обтянутые тонкой золоченой штампованной фольгой, иногда со стеклянными вставками на щитках (рис. 12, 8, 10, 14, 30). Период бытования пряжек с золоченой фольгой и накладок ремня из такого же материала А.К. Амброз определяет VII в. [Амброз А.К., 1971б, с. 107, 110–111, табл. III, 52]. Вместе с ними встречаются также серьги с многогранником (рис. 12, 62), с грузиком в виде пирамидки из спаянных шариков (рис. 12, 50), серьги так называемого харинского типа (рис. 12, 16), а также единичные экземпляры серег с грузиком в виде трех выпуклых лепестков из пластины (рис. 12, 67). Среди турбаслинских памятников одним из долговременных (VII–VIII вв.) является Шареевский могильник [Матвеева Г.И., 1968б]. В нем, например, наряду с пряжками с литыми щитками представлены колокольчики, кольцевые подвески с боковыми отростками или без них, с длинным перехватом у основания ушка. Подобных предметов нет в памятниках Южного Урала VII в., но зато они есть среди материалов Манякского могильника, датируемого VIII в. (рис. 15, 25). Ко времени не раньше VII–VIII вв., по-видимому, относится и часть Салиховских курганов, которые оказались сильно ограбленными и дали очень мало датирующего материала.

На основании намечаемых хронологических различий между памятниками сейчас можно говорить о существовании двух этапов в турбаслинской культуре. Так, например, если в материалах Дежневских и Новотурбаслинских курганов VII в. отражена культура ее носителей периода прихода и ранней поры их расселения по Южному Приуралью, то поздние погребения Шареевского и Салиховского могильников можно рассматривать как памятники времени их окончательного оседания здесь. Черты преемственности между этапами в культуре позволяют говорить о сохранении здесь той же группы населения.

Турбаслинские племена жили в открытых поселениях, расположенных на низких берегах озер и рек. Жилищем им служили прямоугольные полуземлянки размером в среднем 6×5 м., углубленные в землю до 1–1,20 м. (рис. 12, 1). Они отапливались печами типа чувал, построенными на деревянных подставках на высоте 60–80 см. от пола [Мажитов Н.А., 1962, с. 154, рис. 4]. Остатки пяти таких жилищ, построенных в ряд по краю берега, выявлены на поселении Новотурбаслинское II, известны они также на поселении Кушнаренковское (раскопки В.Ф. Генинга) и на Имендяшевском городище, расположенном на высоком мысу и укрепленном валом и рвом [Матвеева Г.И., 1973, с. 250, рис. 3]. Тем же племенам принадлежало городище Уфа II – один из уникальных памятников Южного Урала раннего средневековья. Как показали пробные раскопки, мощность культурных отложений, содержащих главным образом керамику турбаслинской культуры, достигает местами 3 м.

Это свидетельствует об особенно интенсивной и продолжительной жизни на памятнике [Ищериков П.Ф., Мажитов Н.А., 1962].

Своеобразна керамика турбаслинской культуры. Это большие круглодонные и плоскодонные сосуды с сильно раздутым туловом и высоким горлом, а также горшки с невысоким широким горлом и плоским дном. Типы сосудов в могильниках все представлены примерно одинаково. На поселениях круглодонной посуды очень мало; в основном она найдена в погребениях. Кувшины – редкая форма посуды на памятниках этой культуры (рис. 12, 73, 78). Среди них на поселениях встречаются экземпляры, изготовленные на гончарном круге (рис. 12, 74, 88). Последние исследователями не без оснований сопоставляются с кувшинами из древностей Поволжья болгарского времени и рассматриваются как важный датирующий признак конца I – начала II тысячелетия.

Почти все раскопанные погребения ограблены в древности, поэтому набор вещей турбаслинской культуры очень фрагментарен. В могилах (Дежнево, Уфа, Новотурбаслы) часто встречаются маленькие розетковидные накладки из серебра с золоченой выпуклой поверхностью и ложнозерненым орнаментом (рис. 12, 15), очевидно украшавшие одежду из тонкой ткани. Нередко попадаются в погребениях серебряные пластинчатые фибулы (рис. 12, 66), коньковые подвески с ушками (рис. 12, 57), иногда подвески-амулеты в виде человеческих фигур (рис. 12, 59). В уфимских погребениях найдены обрывки кольчуги и костяные накладки сложного лука [Ахмеров Р.Б., 1970, с. 172–173].

Погребальный обряд турбаслинской культуры характеризуется подкурганными захоронениями в глубоких могилах. Насыпи земляные, диаметром в среднем 9-14 м. (рис. 12, 2–7). В некоторых Салиховских курганах над могилами на уровне погребенной почвы прослежены остатки каменных площадок [Сальников К.В., 1958, с. 25, рис. 2]. Насыпи не выявлены в Кушнаренковском и Шареевском могильниках, но редкое расположение могил позволяет предположить, что таковые были и там. Наиболее распространены могилы простой формы средним размером 2×1 м. и глубиной около 1 м., ориентированные по линии север-юг. В узкой северной стенке могил часто устраивали глубокий подбой, куда помещали большой глиняный сосуд с пищей и куски мяса (предплечевая часть туши лошади). Нередко вдоль длинных стенок могил оставлены широкие заплечики или же под одной из стенок сооружен глубокий подбой (Салиховский могильник) [Сальников К.В., 1958, с. 27]. Иногда попадаются захоронения, совершенные в почвенном слое, на глубине 20–40 см. Основным видом захоронения является трупоположение в вытянутой позе, на спине, головой преимущественно на север или (реже) на юг и восток. Исключением из общего правила являются четыре трупосожжения, встреченные в Уфе и в Кушнаренковском могильнике. Труп сжигался на стороне, и в могилу помещались мелкие жженые кости. Наряду с упомянутой выше ритуальной пищей в виде кусков мяса и глиняных сосудов с напитками в изголовье в турбаслинских могилах иногда находят лошадиные конечности, вероятно положенные туда вместе со шкурой. В насыпях курганов (Новотурбаслы) часто находят лошадиные зубы – остатки поминальных тризн в честь умерших. Вскрыты следы мощных кострищ рядом с могилами или над ними на уровне погребенной почвы. В частности, от долгого горения костра почти весь слой заполнения могилы 1 в Новотурбаслинском кургане 18 оказался пережженным и имел красно-розовый цвет [Мажитов Н.А., 1959, с. 132].

Турбаслинская культура появилась внезапно, не имея почти никаких преемственных связей с культурой местного населения предшествующего времени. Первоначальная область расселения ее носителей до прихода сюда пока спорна. Есть основания предполагать, что в формировании турбаслинской культуры активное участие принимали потомки кочевых племен более раннего времени, обитавших в южноуральских степях и известных нам под собирательным именем сармат. Например, круглодонная посуда из турбаслинских памятников типологически очень близка сарматской [Мажитов Н.А., 1964б, с. 105, 106; 1968, с. 70]. Сходен физический тип сравниваемых групп населения: турбаслинские племена в основном отличались ярко выраженной европеоидностью [Акимов М.С., 1968, с. 84–74].

С другим слагающим турбаслинской культуры связано происхождение ее плоскодонной керамики. Эти сосуды почти не отличаются от керамики именьковских племен Среднего Поволжья, что дало основание ряду археологов относить памятники Западного Приуралья с плоскодонной керамикой к именьковской культуре или объяснять их возникновение переселением сюда части поволжского населения [Сальников К.В., 1964, с. 13; Васюткин С.М., 1968, с. 62–66; Старостин П.Н., 1971; Смирнов А.П., 1971]. Но именьковцам неизвестен курганный обряд захоронения. Существует также мнение о южных, среднеазиатских истоках плоскодонной посуды в именьковских и турбаслинских памятниках [Мажитов Н.А., 1964а, с. 105; 1977, с. 58, 59; Халиков А.X., 1976, с. 4–6]. Подобные по форме сосуды, например, встречены там в каунчинской культуре [Левина Л.М., 1971, рис. 58, 59 и др.], носителям которой широко был известен, как у турбаслинцев, способ подкурганных захоронений в простых и подбойных могилах [там же, с. 57–60, 163–178]. Если намечаемые сейчас генетические связи культуры турбаслинцев окажутся верными, то их можно будет рассматривать как потомков южноуральских кочевников (сармат), с одной стороны, и выходцев из степей Средней Азии (саков) – с другой.