Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Вторым распространенным видом погребений являются наземные подкурганные захоронения. Они выявлены почти в каждом могильнике, в процентном отношении намного уступая первому типу погребений. Наиболее полно наземные могилы изучены на Старо-Халиловском могильнике. Здесь в кургане 3 на уровне погребенной почвы обнаружены остатки трех скелетов с сопровождающим инвентарем, а в кургане 5 сразу же после снятия невысокой насыпи на глубину одного штыка не менее восьми-девяти человеческих скелетов. Других захоронений в этих курганах не обнаружено. Можно допустить, что под курганами в таких случаях над трупами возводились какие-то деревянные, а иногда и каменные сооружения. Так, в кургане 8 того же памятника в двух местах обнаружены большие плитчатые камни, использованные, видимо, для обкладки погребений; в другом кургане под земляной насыпью была открыта каменная вымостка, под которой прослеживались остатки разоренного погребения.

Вполне возможно, что именно с наземными захоронениями связываются каменные курганы, являющиеся по существу своеобразными постройками над погребениями, совершенными на уровне древней дневной поверхности. Интересно, что среди камней одной из таких насыпей были обнаружены скульптурные изображения людей. Аналогии им известны в кимакских древностях.

Помимо поздних караякуповских памятников на Южном Урале, в настоящее время выявлена еще одна группа материалов рубежа I и II тысячелетий. Они найдены в самых поздних отложениях на поселениях турбаслинской культуры (см. главу 1). Таково, в частности, Макмарское городище, датируемое лощеными сосудами, видимо, болгарского происхождения.

Керамика на этих памятниках представлена сосудами смешанных типов (турбаслинско-караякуповских), что следует рассматривать как свидетельство сближения носителей этих двух культур.

Археологические памятники IX–X вв. подводят нас к тому периоду, когда появляются письменные источники о народах Южного Урала. Самым достоверным из них являются путевые записи Ибн-Фадлана, побывавшего в начале X в. у башкир, кочевавших в степях нынешнего Оренбуржья [Ковалевский А.П., 1956]. До него о башкирах писал другой арабский автор – Саллам ат-Тарджеман (середина IX в.): он встретил башкир во время своего путешествия [Умияков И., 1940, с. 108–118].

Сведения Ибн-Фадлана дополняют другие авторы. Например, ал-Балхи [Хвольсон Д.А., 1868, с. 710] и Идриси [там же, с. 710, 711] знают о башкирах как степной, так и горно-лесной части Урала. Все они вместе с крупнейшим историком XIV в. Рашид ад-Дином [Рашид ад-Дин, 1952, с. 66] указывают на тюркоязычность башкир и на их кочевнический образ жизни. Современники Рашид ад-Дина – Плано Карпини и В. Рубрук – также пишут о Южном Урале как о стране башкир [Путешествия в восточные страны, 1957, с. 72, 122].

Сопоставление данных письменных источников и археологии приводит к выводу, что известные сейчас археологические памятники Южного Урала IX–X вв. принадлежали различным группам башкирских племен [Мажитов Н.А., 1971, с. 14, 15]. Но, пожалуй, будет осторожнее считать, что речь идет лишь о той части башкир, которая жила в горных и предгорных районах. Археологические памятники степной части Южного Урала этого времени пока исследованы очень слабо.

Важное значение здесь приобретает вопрос об отношении башкир IX–X вв. к племенам VII–VIII вв. В археологическом плане преемственная связь культур двух эпох прослеживается очень ясно. В этом смысле носителей турбаслинской и ранней караякуповской культур можно рассматривать в качестве ближайших предков башкир. Но поздняя культура имеет ряд отличительных особенностей, свидетельствующих о том, что ранние этапы истории башкир IX–X вв. связаны не с Южным Уралом, а с южносибирскими и южными (Казахстан, Средняя Азия) степями. Пока остается неясным, были ли все эти племена тюрками по происхождению. В литературе имеются суждения о том, что караякуповские племена, в том числе носители кушнаренковской керамики, по происхождению были самодийцами [Генинг В.Ф., 1972, с. 272–274] или уграми [Матвеева Г.И., 1971, с. 133, 134; Халикова Е.А., 1976].

Существует мнение, согласно которому Южное Приуралье являлось прародиной древнемадьярских (угорских) племен. Немаловажную роль в его появлении сыграло упоминание в ряде письменных источников (Ибн-Русте, Плано Карпини, В. Рубрук и др.) о родстве башкир с мадьярами и названии Южного Урала «Великой Венгрией». В свете этих сведений отдельными археологами предпринимались попытки найти в материалах известных памятников Южного Урала конца I тысячелетия н. э. признаки, которые позволили бы их связать с культурой дунайских венгров [Шмидт А.В., 1929, с. 26; Мажитов Н.А., 1968, с. 74–83; Халикова Е.А., 1976]. Необходимо подчеркнуть, что никаких убедительных археологических доказательств сказанному пока нет, хотя участие какой-то части населения края в формировании мадьярского племенного союза вполне вероятно.

В то же время широкое распространение поясных ремней тюркского стиля и перечисленные нами выше сведения письменных источников свидетельствуют, что в южноуральском населении того времени преобладали тюркские элементы. Здесь небезынтересно обратиться к данным исторической этнографии башкир. Этнографы единодушно отмечают, что у башкир к началу XX в. прочно сохранялись различные этнографические группы с особенностями в образе жизни, культуре и родо-племенных названиях. В этом делении отразились не столько различия географической среды Южного Урала, сколько участие различных этнических компонентов в формировании башкирского народа. Представляется, что истоки различий этнографических групп недавнего прошлого восходят непосредственно к племенам конца I и начала II тысячелетия. Очевидно, это позволяет называть их общим именем – ранними башкирами (протобашкирами).

Глава четвертая
Северо-кавказские древности

Центральное Предкавказье.

Район Центрального Предкавказья в эпоху раннего средневековья был занят аланской культурой. Создали ее аланы, одно из племен конфедерации аорсов, проникшее из степей в предгорья в I в. н. э. и смешавшееся с местным кавказским населением. До сих пор в науке дискутируется вопрос о том, соответствует ли аланская культура культуре долихокранов-алан, хоронивших своих покойников в катакомбных могильниках, поскольку аланская материальная культура была в такой же мере единой и для населения, оставившего катакомбы, и для населения, сооружавшего каменные ящики, полуподземные каменные склепы, подбои, скальные захоронения и т. д.

Географически в Центральное Предкавказье принято включать Кубанско-Терское междуречье: на западе его границей является Уруп, на севере – степи Ставропольщины и Ставропольская возвышенность, на востоке – современная граница с Дагестаном, на юге – Кавказский хребет.

Изучение аланской культуры в настоящее время опирается на всю массу исследованных могильников, поселений и случайных коллекций, хранящихся в центральных и местных музеях. Три четверти века отделяют нас от первых фундаментальных работ, посвященных истории [Миллер В.Ф., 1881–1887; Кулаковский Ю.А., 1898, 1899] и археологии [Chantre Е., 1887; Уварова П.С., 1900; Самоквасов Д.Я., 1908; и др.] Центрального Предкавказья. Особенно усилилась работа в этом районе после организации комплексной Северо-кавказской экспедиции, когда археологические исследования стали производиться по плану и впервые была поставлена задача изучения раннесредневековых поселений [Деген-Ковалевский Б.Е., 1935, 1939; Круглов А.П., 1938; Крупнов Е.И., 1938]. Довоенный этап накопления археологического материала был завершен работой Б.Е. Деген-Ковалевского, помещенной в макете «Истории СССР с древнейших времен до образования древнерусского государства» [Деген-Ковалевский Б.Е., 1939, с. 176–189], и работой А.А. Иессена [Иессен А.А., 1941, с. 23–27]. В послевоенный период на Северном Кавказе продолжались археологические исследования силами центральных учреждений и местных краеведческих музеев и институтов [Минаева T.М., 1949, 1950, 1951 и др.; Алексеева Е.П., 1955; Кузнецов В.А., 1954]. Обобщение новых материалов было сделано сначала в разделе «Северо-кавказские аланы» «Очерков истории СССР» [Деопик В.Б., 1958, с. 616–632], а позднее в нескольких больших монографических работах [Кузнецов В.А., 1962; Минаева Т.М., 1971; Алексеева Е.П., 1971].

Для памятников Центрального Предкавказья в настоящее время может быть построена обоснованная хронологическая шкала, где представлены достаточно подробно все этапы аланской культуры, причем многие памятники (например, Байтал-Чапкан и Гиляч), которые до последнего времени принято было считать эталонными для гуннского времени, могут теперь быть надежно датированными VII и даже рубежом VII и VIII вв. Пересмотр датировок привел к иному пониманию происходивших здесь событий: немногочисленность комплексов V в. говорит за то, что гунны не столько отогнали в горы алан, сколько увлекли их за собой в своем движении на запад, а в горы ушло местное кавказское население. В V – первой половине VI в. население Центрального Предкавказья было очень немногочисленным, причем комплексы гуннского времени представлены в равнинных областях подкурганными и грунтовыми катакомбами, а в предгорьях – каменными ящиками. Расцвет аланской культуры приходится на последнюю треть VI в., когда аланы в связи с ирано-византийскими войнами выходят на международную арену в качестве самостоятельной силы. Ко второй половине VI–IX в. относится наибольшее количество комплексов, при этом особый интерес представляет сопоставление этапа VIII–IX вв. аланской культуры с комплексом салтово-маяцкой культуры.

В пределах Центрального Предкавказья выделяется ряд локальных вариантов аланской культуры – степные районы к северу от Кавказских Минеральных Вод, долина Терека и Сунжи, Верхнее Прикубанье с районом Кавказских Минеральных Вод и Кабардино-Балкарии, предгорные и горные районы Северной Осетии и Чечено-Ингушетии (рис. 57). В целом культура Центрального Предкавказья делится на западный и восточный локальные варианты, а они, в свою очередь, по ряду признаков (в частности, по керамике и отдельным видам украшений) могут быть разделены на подварианты (см. рис. 60–62).

Аланы впервые появляются на страницах произведений античных авторов (поэтов, историков, географов и философов) в I в. н. э., чтобы на долгие века занять свое место в качестве опасных противников и желанных союзников для Рима и Византии.

Имя алан не имело страшной славы гуннов, хотя, кроме Предкавказья (где потомки их живут доныне), они проникали в Закавказье и Переднюю Азию, Причерноморье, Францию, Испанию и Северную Африку. Античные авторы не скупятся на характеристики «злоумышлявших», «суровых и вечно воинственных», «вредных грабежами», «жестокосердных варваров» – алан.

К раннему средневековью, когда из врагов аланы превращаются в союзников, их характеристики становятся более благожелательными. С конца VI в. начинается период прочной дружбы западных алан с Византией. Дружественная политика особенно активно проводилась «вождем», или, как его именовали византийцы, «царем», западных алан Саростием, упоминавшимся источниками между 558 и 572 гг. [Византийские историки, 1860, с. 321, 494].

В третьей четверти VI в. часть алан, очевидно жителей равнин и предгорий, была покорена тюрками [Византийские историки, 1860, с. 420], правда ненадолго, так как неурядицы на востоке заставили тюрок вскоре оставить захваченные территории. Возникновение Хазарского каганата и дальнейшие взаимоотношения хазар с аланами на полтора века сняли имя алан со страниц письменных источников, и лишь в начале VIII в. они снова стали упоминаться при описании событий того времени. Так, будущий император Лев III Исавр был отправлен к аланам с задачей привлечь их к военным действиям против проарабской Абхазии. Аланы, как и в VI в., продолжали оставаться дружественными Византии, чему способствовало и то, что восточные аланы подвергались неоднократным нападениям арабов, закончившимся захватом Дарьяльского перевала.

Как показывают источники, в V–IX вв. аланами были заселены равнинные, предгорные и горные районы Центрального Предкавказья. Разные географические условия вели к возникновению разных типов поселений и жилищ. Основными условиями при выборе места для поселения было удобство его для занятий сельским хозяйством, наличие воды, хорошие пастбища для скота и скотоперегонные пути, а также существование надежных естественных укреплений (рис. 57; 58, 10).

Среди аланских укрепленных поселений могут быть выделены две группы: в предгорьях и горных районах – поселения с оборонительными сооружениями из камня (так называемые каменные городища) (рис. 58, 6-10; 59, 3, 4) и в равнинных – с оборонительными сооружениями из рвов и валов, в конструкции которых использовался глинобит или сырцовые кирпичи (так называемые земляные городища) (рис. 57; 58, 1–5).

Концентрация первых в верховьях Кубани вызвала появление гипотезы В.А. Кузнецова [Кузнецов В.А., 1973, с. 170] о специфичности их для западного локального варианта аланской культуры, в противовес «земляным», характерным для восточного. Накопление материала показало, что городища первой группы выходят из пределов западного варианта, занимая не только горные районы Карачая и Балкарии, по и земли Северной Осетии, тогда как городища второй группы доходят до Кубани (Дружбинское городище).

На Ставропольской возвышенности и в долинах Кумы, Терека и Сунжи, где сармато-аланы стали оседать на землю еще в догуннскую эпоху, в VI–IX вв. было много укрепленных и неукрепленных поселений [Минаева Т.М., 1949, с. 125–164]. Для них выбирались мысы с обрывистыми берегами. Небольшая цитадель дополнительно укреплялась рвами, а основная часть поселения площадью до 15–20 га с напольной стороны снабжалась системой искусственных укреплений (рис. 58, 1, 2, 4, 5). Характерно групповое расположение поселений; в каждой группе выделяется одно большое, к которому тяготеют остальные. Крупные городища обычно состоят из двух-трех частей и более.

Предложенная И.М. Чеченовым классификация городищ, разработанная по материалам Кабарды, вполне может быть распространена и на другие территории [Чеченов И.М., 1970, с. 205]. Отсутствие раскопок широкими площадями не позволяет представить нам эти поселения в развитии, поэтому в классификацию включены как однослойные, так и многослойные памятники (последние, правда, количественно преобладают, поскольку обычно культурный слой достигает мощности в 3–4 м.). Еще А.А. Иессен подчеркивал, что «мы получаем впечатление строго продуманной организации обороны» [Иессен А.А., 1941, с. 24], свидетельствующее об экономическом и этническом единстве населения. На равнине перед каждой группой, состоящей из трех-четырех укрепленных городищ, располагались сторожевые форпосты в виде небольших курганообразных возвышений с плоской вершиной, окруженных валом и рвом.

Укрепленным аланским поселениям предгорий и гор Центрального Предкавказья свойственна та же систематичность (групповая) в расположении, зрительная связь между поселениями, небольшие их размеры, использование естественно укрепленных мысов и останцев (в небольшой степени обжитых уже в позднесарматское время), употребление камня для сооружения крепостных стен и изредка рвов, вырубленных в скале (рис. 58, 6-10). Сравнение между собой более 70 поселений верховьев Кубани и Подкумка, исследованных в целом лучше, чем другие типы поселений, позволяет представить ступени развития этих поселений. Бо́льшая часть их возникла в VI–VII вв. на естественно укрепленных мысах в виде небольших двухчастных родовых поселков, состоящих из цитадели площадью 200–400 м., укрепленной каменной стеной мощностью в 2,5–4 м. с двух-трехчастной башней с внутренней стороны, рядом жилых сооружений и находящимися за стеной цитадели загонами для скота (площадью около 1500–2000 м²), дополнительно укрепленными каменной стеной (рис. 58, 8а). Сплошное обследование правых притоков Подкумка позволило определить, что поселения, расположенные группами по два-четыре, находились на удобных скотоперегонных путях на летние пастбища. В среднем на одно поселение приходилась сельскохозяйственная территория, равная 6 км², открытая в сторону летних выпасов.

С течением времени число дополнительных каменных стен увеличивалось, поселки росли, причем раскопами последних лет в Карачаево-Черкесии удалось выявить особенности этого процесса [Ковалевская В.Б., 1976, с. 125–126; 1977, с. 102–103]. Так, городище «Указатель» в середине или второй половине VIII в. было захвачено болгарами или хазарами. Стена и башни цитадели были оставлены, но основные, наиболее монументальные постройки разрушены, и на их развалинах из камней, поставленных на ребро, вынутых из построек аланского периода, были сооружены основания двух углубленных юрт, окруженных каменной вымосткой (рис. 59, 10). К этому же времени, т. е. к VIII в., относятся неукрепленные поселения на Ставропольщине [Гадло А.В., 1976, с. 157] и возникновение Хумаринского городища с мощными (до 6–7 м.) каменными стенами [Биджиев X.X., Гадло А.В., 1975, с. 98–99; 1976, с. 112–113] (рис. 58, 3).

Оборонительные сооружения в равнинных районах представлены прежде всего глубокими (до 10–15 м.) и широкими (до 40 м.) рвами, валы встречаются значительно реже, и по аналогии с дагестанскими их, очевидно, следует считать не земляными, а состоящими из перемежающихся слоев глинобита и земли. В предгорных и горных районах цитадель с напольной стороны защищена мощной крепостной стеной (часто сплошной, без ворот), состоящей из двух панцирей и забутовки между ними из земли и необработанного камня. Панцири сложены насухо из горизонтальных рядов плохо обработанных блоков размером 0,52×0,60×1,00 м., положенных «тычком и ложком» на предварительно подправленную материковую скалу. Со стороны склона материковая скала подправлена уступами и поверху поставлена дополнительная оборонительная стена (иногда с башнями). Вход на цитадель обычно возможен только с нижнего дополнительно укрепленного уступа по узкой лестнице, вырубленной в материковой скале.

Поскольку ни одно аланское поселение не раскопано полностью, наши сведения о планировке внутри поселений очень приблизительны. На равнинах это свободно расположенные турлучные легкие постройки с большим числом хозяйственных ям, в предгорьях и горах – каменные наземные постройки площадью 16–20 м², иногда дома состоят из двух смежных помещений. Стены толщиной 0,6–1,0 м. возведены из небрежно обработанного камня, положенного насухо, иногда это панцирная кладка с забутовкой. Вдоль двух или трех стен устраиваются нары, вымощенные камнем, в центре – открытый очаг. Иногда рядом с домом находится вымощенный дворик. Дверной проем обычно устраивается в центре стены (рис. 59, 5).

Жилые сооружения болгаро-хазарского слоя, свидетельствующие о непосредственном проникновении сюда тюркоязычных кочевников, основным жилищем которых была юрта, представляют собой небольшие (диаметром в 3 м.) углубленные (на 0,4–0,5 м.) помещения неправильно округлой формы (рис. 59, 10). Основанием стен служат горизонтально положенные два-три ряда камней, перемежающиеся вертикально поставленными плитами, вписанными в квадратное помещение предыдущего (аланского) строительного горизонта.

Сравнивая строительную технику двух (аланского и болгаро-хазарского) горизонтов, следует отметить, что в первом случае прослеживается более умелое применение камня в строительном деле, использование традиции каменного домостроительства местного населения предшествующего времени, тогда как в болгарское время даже на Хумаринском городище с его монументальными стенами (до 6–7 м. толщиной) наблюдается ненужное расточительство, когда вместо забутовки битым камнем внутреннее пространство закладывается хорошо обработанными блоками.

На протяжении V–IX вв. развивается местное ремесленное производство. Еще довоенными работами были открыты относящиеся к эпохе средневековья разработки медной руды. К VIII–IX вв. следует относить разработку свинцово-серебряных руд на основании появления местных типов бус из свинцового стекла в районах, примыкающих к месторождениям свинцово-серебряных руд, с постепенным уменьшением их процента к западу и востоку [Деопик В.Б., 1963, с. 146].

Развитым было ювелирное производство: наряду с поясными пряжками, повторяющими византийские и восточные (рис. 60, 33, 45, 56, 78, 80 и др.), сибирско-среднеазиатские (рис. 60, 109–111) образцы, можно проследить здесь местные типы, развивающиеся на базе импортных образцов. Это же относится к поясным накладкам и наконечникам (рис. 61). Еще в большей мере самостоятельное местное ремесло (с опорой на местные позднекобанские традиции) проявляется в изготовлении амулетов и зеркал, керамики и оружия, каменных и стеклянных бус и т. д.

Особенный интерес представляет анализ торговли северо-кавказских алан. На основании импорта бус и шелка из Индии, Китая и Сирии четко рисуется кавказский отрезок Великого шелкового пути [Деопик В.Б., 1959, 1961, 1965; Иерусалимская А.А., 1972]. По этому пути через Северный Кавказ, в частности через перевалы, ведущие к верховьям Кубани, шли, оседая в руках владетелей перевалов в виде пошлины, даров, платы за проводников и коней, предметы торговли: византийские монеты, шелка (византийские, сирийские, египетские, финикийские, согдийские и китайские), стеклянные сосуды (Египет, Финикия), мозаичные бусы (Александрия), некоторые типы стеклянных и каменных бус (Индия), китайские картины на шелке, одежда. Другим путем, через перевалы, находившиеся под контролем Сасанидского Ирана, попадали в Центральное Предкавказье сасанидские геммы (основная их часть происходит из Северной Осетии), сердоликовые бусы (частично с росписью), серебряная посуда и монеты, грузинского производства стеклянные перстни и посуда, отдельные глиняные сосуды из Закавказья. Таким образом, существование различных направлений торговых связей для западной и восточной групп алан, выявленное ранее А.А. Иессеном [Иессен А., 1941, с. 27], получило в последнее время подкрепление на массовом материале.

Находки орудий труда очень немногочисленны в погребениях (тесла-мотыжки, топоры, долота) и однотипны в поселениях (ступки, вращающиеся жернова, пряслица).

Оружия (рис. 62) на аланских памятниках тоже, меньше, чем в Причерноморье и Дагестане, хотя набор его вполне определен. В погребениях IV–V вв. прежде всего встречаются луки с крупными костяными накладками, железными втульчатыми черешковыми и костяными черешковыми стрелами. По материалам VI–VII вв. можно представить себе аланского воина в виде тяжеловооруженного всадника с длинным прямым мечом сарматского типа, кинжалом с боковыми выступами у основания рукояти – в форме кинжалов проявляется преемственная связь с кобанскими кинжалами [Крупнов Е.И., 1953, с. 159] при сохранении местного их названия [Абаев В.И., 1949, с. 53], сложным луком с набором крупных железных черешковых наконечников стрел, копьем с ланцетовидным наконечником, булавой, арканом. Всадники и, возможно, кони одеты в кольчужную броню. Несмотря на то что боевые топоры обычно использовались в бою пехотинцами, они часто встречаются в погребениях алан и представляют собой оружие, восходящее к позднекобанским формам (как кинжалы).

Для VIII–IX вв. характерно появление сабли – оружия прежде всего евразийских кочевников. На поселениях найдены каменные болы диаметром 0,10-0,15 м. Но в целом характерно использование лука в качестве основного оружия (во многих могильниках стрелы и железный нож являются единственным оружием, положенным в могилу). Особый интерес, далеко выходящий за географические рамки Кавказа, представляет уникальная находка в Мощевой Балке полностью сохранившегося деревянного лука с роговыми и костяными накладками [Милованов Е., Иерусалимская А., 1976, с. 40–43]. Этот лук (рис. 62, 103) длиной в 140 см. сделан из одного куска березы различной толщины и разной формы сечения на разных участках, снабжен дополнительными накладками, обмотан (вдоль и поперек) сухожилиями и берестой и представляет собой очень сложное (по технологии изготовления, трудоемкости и конструкции) оружие, безусловно обладавшее высокой эффективностью.

Аланские воины по преимуществу были всадниками, их традиционная любовь к коню проявляется в культах, изображениях (амулетах), ритуальных захоронениях лошадей. Богатое конское снаряжение встречается в погребениях с V в. (фалары из подкурганных захоронений) (рис. 62, 4). Позднее мы находим уздечки с двухкольчатыми железными удилами, во внешнее кольцо которых продевались стержнеобразные серебряные псалии с фигурными головками (в виде цветочной почки или многогранника) (рис. 62, 1, 2). Оголовье богато украшено полулунными, крестообразными и удлиненно-прямоугольными накладными бляшками из позолоченной фольги, отделанными чеканным орнаментом и инкрустированным стеклом (рис. 62, 3, 5). Позднее использовались двудырчатые псалии с изогнутым лопаточкообразным концом или слабо S-овидные (рис. 62, 33, 34). Стремена (начиная с комплексов рубежа VII–VIII вв. или VIII в.) – круглые или восьмеркообразные, с плоской подножкой, без наружного жгута (рис. 62, 73, 74).

Если конское снаряжение и оружие, неся на себе определенные локальные отличия, может быть рассмотрено в целом для всего Северного Кавказа, то керамика остается наиболее массовым материалом, несущим на себе четкие отличия не только для трех крупных рассмотренных группировок, но и внутри каждой из них. Наряду с этим керамика является хорошим хронологическим показателем (ее количество и набор в погребении, форма, характер обжига, характер лощения и т. д.). Интересно, что при одном погребенном в V в. ставили до шести сосудов, в VI–VII вв. – чаще всего три, в VIII–IX вв. – два, а в IX в. – один (при этом около половины погребений вообще не содержало керамики). Зависит число сосудов и их ассортимент и от поло-возрастной принадлежности (например, в катакомбах VI–VII вв. Байтал-Чапкана в среднем на женское погребение приходилось 3,8 сосуда, на мужское – 2,8 и детское – 2,5 сосуда). Очень различен ассортимент керамики из поселений и погребений: так, в поселениях кухонная керамика составляет 77,7 % [Деопик В.Б., 1961, с. 42], а в могильниках – всего 3,7 %; столовая посуда – соответственно 1,4 и 93,6 %. Основным является то, что аланское гончарное производство несет на себе ряд черт, специфичных только для него и позволяющих четко выделять его продукцию: сюда входит характер обжига (серый цвет в изломе и на поверхности), лощения (черное, блестящее, полосчатое, сплошное, из заштрихованных треугольников, ромбическое и т. д.), пропорции сосудов, место расположения ручки, высокий процент клейменой посуды, типы клейм и т. д. Не только типы керамики, но и их признаки (которых выделяется много десятков) четко распределены во времени и пространстве.

Приведем несколько примеров. Кувшины и кувшинчики с маленькими сосочками возникают в V в., сохраняя местную кобанскую традицию (рис. 63, 13, 18, 24 и т. д.). Число сосочков на сосуде изменяется со временем (четыре-пять в V в., три – в VI–VIII вв., один – в IX в.); меняется их форма, орнаментация и процент как во времени (уменьшается приближаясь к II тысячелетию), так и в пространстве (37,8 % на Верхней Кубани, 25,5 % на Кавказских Минеральных Водах, 8,5 % в Кабардино-Балкарии, 1,5 % в Осетии и 0,6 % в Дагестане). Цилиндрические сосуды с отверстием на дне, типичные для равнинных районов и найденные только на поселениях, изредка встречаются в западном варианте и очень типичны для восточного [В.А. Кузнецов, 1973, с. 71]. Миски более характерны для V в. и для восточного варианта (рис. 63, 11). Ручка на кувшинчиках западного варианта всегда начинается на горле и часто непосредственно от венчика; на сосудах восточного варианта начиная с VI–VII вв. преобладают ручки на тулове, а с VIII–IX вв. они бывают почти исключительно на тулове. По ассортименту керамики – высокому проценту кухонной и безручных форм столовой (до 20 %), характеру обжига (палево-желтого цвета) и пропорциям (более приземистые формы) выделяются типы сосудов и их сочетания, которые можно связывать с болгарами (см. рис. 69, 12–14).

Интересные этнографические материалы дают нам исследования костюмов [Иерусалимская А.А., 1976, с. 22–24]. Это восточного типа халаты с каймой из узорчатого шелка и частично туники византийской формы, декорированные шелковыми «орбикулами», «таблионами» и «клавами». Тогда же зарождались черты современного горского костюма типа черкески. Штаны, являвшиеся типично кочевнической деталью одежды, заправлялись в мягкие сапоги, затянутые у щиколоток тонким ремешком с инкрустированными стеклом накладками и пряжками (рис. 61, 6–9). Многообразными были и головные уборы: от простых повязок до островерхих шлемообразных башлыков.

Одежда алан была яркой, узорчатой, а иногда и роскошной (достаточно сказать, что полностью сохранившийся кафтан из Мощевой Балки сшит из такой шелковой ткани, которую в Иране использовали только для одежды шаха).

Богаты и разнообразны были украшения из драгоценных металлов и стекла. Не имея возможности подробно остановиться на всех категориях и отсылая читателя к таблицам (рис. 62), остановлюсь на специфических для Северного Кавказа деталях инвентаря – зеркалах и амулетах (рис. 62, 6).

Сравнительное изучение зеркал показало, что, за одним исключением (Джераховское ущелье), нет двух зеркал, отлитых в одной форме: зеркала изготавливались в глиняной форме на заказ и были, видимо, личными оберегами человека, выполненными в традициях, типичных для аланского ремесла данного периода в целом и для данного района в частности. Хронологическим признаком является тщательность исполнения. Так, зеркала в V в. изготовлены более аккуратно, чем позднее. Кроме того, несмотря на находки нескольких крупных зеркал в комплексах V в., в целом наблюдается тенденция к увеличению их диаметра на протяжении V–XII вв. Наряду с этим (преимущественно при мужских костяках) на рубеже VII–VIII вв. появляется тип гладкого или орнаментированного миниатюрного зеркальца-амулета (диаметром от 1,2 до 3,5 см.), в основном характерного для западных памятников (рис. 62, 141).

Картография выделяет излюбленные орнаменты для того или иного района Центрального Предкавказья. Например, часто расположенные радиальные линии более характерны для восточных (Чечено-Ингушетия – 31,0 %, Северная Осетия – 26,6 %), чем западных районов (Кавказские Минеральные Воды – 13,1 %, Кабардино-Балкария – 7,1 %). Зеркала с ломаной линией на внешней стороне (или же звездой с восьмью концами и более) типичны для западных (в районе Кавказских Минеральных Вод их около 46 %), а зеркала со звездой, имеющей меньше семи лучей, – для восточных районов.