Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

Характерные для более поздних кочевников костяные подпружные пряжки с подвижным язычком (рис. 3, 53) известны пока только в Канаттасе (III группа), Бородаевке (с седлом) и Верхне-Погромном (в погребении 12 кургана 1, якобы с обломками стремян). В I группе подпружные пряжки (?) – железные (Беляус, рис. 3, 10).

Двулезвийные мечи имеют длину клинка 70–80 см., ширину – 4–4,5 см. (рис. 5, 1–6). Встречены они пока только в I и II группах. Перекрестия в основном низкие, гладкие, иногда слабо граненные. Более высокое инкрустированное гранатом перекрестие меча, найденного в Поволжье, на территории колхоза «Восход», вероятно, относится к концу времени существования I группы (рис. 5, 5). Б. Аррениус, специально изучавшая историю гранатовых инкрустаций, находит аналогии для ступенчатых вставок этого перекрестия только на западе во второй половине V в. и поэтому относит меч к концу эпохи Аттилы, т. е. примерно к 450 г. [Arrhenius В., 1971, s. 104–108]. В пользу мнения Б. Аррениус может говорить и то, что второе перекрестие этой редкой формы, тоже с двумя свешивающимися головками орлов, но сделанное в иной технике (рельефной резьбой), найдено в Валя луй Михай в Румынии с монетой 443 г. и относится к последней четверти V в. [Werner J., 1956, Taf. 56, 6). Не исключено, что поволжский меч был привезен с запада. Возможно, к тому же или к немного более позднему времени относится меч с высоким и длинным перекрестием из Дмитриевки в Приазовье (рис. 5, 3, 6). Мечи I группы часто имеют подвеску из большой бусины (рис. 5, 1, 3, 14).

Ножны кинжала I группы из могилы VIII у Новогригорьевки обложены золотом, а две П-образные накладки с сердоликами [Засецкая И.П., 1975, табл. V], вероятно, обрамляли такие же прямоугольные выступы для подвешивания, какие много раз изображены в согдийской живописи V–VIII вв. Еще красивее согдийский или иранский кинжал из Борового (III группа), определенный и реконструированный благодаря любезному содействию В. Анадзава (Япония). Он имел обоюдоострый плоский клинок, ножны сильно расширялись к концам. Перекрестие, трапециевидное устье и охватывавший их сбоку Р-образный выступ (рис. 5, 24) покрыты гранатами, альмандинами, зеленым стеклом и зернью, низ ножен и рукоять – округлыми сердоликами в оправах [Бернштам А.Н., 1951; Засецкая И.П., 1975, № 15–17, 19, 27, 28, 30–32, табл. III]. Реконструкция опирается на целый кинжал с еще более пышной отделкой, найденный в Корее, и на изображения в живописи Афрасиаба третьей четверти VII в.

Однолезвийные мечи (палаши) преобладают в IV–VI группах (рис. 5, 20). Однако возможно, что именно от таких мечей сохранились обломки в погребениях у Нижней Добринки (I группа) и кургана 17 у г. Энгельса (II группа). У авар на Дунае хорошо прослежена смена двулезвийных мечей однолезвийными в VII в. Во второй половине VII в. клинок получает изгиб, иногда очень сильный, и превращается в саблю. Характерно короткое перекрестие с высоким массивным ромбом в середине и расширенными концами (рис. 5, 23, 36), а такие перекрестия, как в Перещепине (рис. 5, 16, 21), архаичны и уже редки на саблях. Рукоять совсем без навершия или с кольцом (рис. 5, 21–23). Сабель найдено много в могилах II аварской эпохи на среднем Дунае [Амброз А.К., 1971б, с. 128, рис. 14, 4, 5; Čilinská Z., 1973, Taf., XXX, 12, LIII, 11; LVII, 1; LXII, 16; LXXIV, 26; LXXXIII, 17; XCI, 12; CXXX, 12; CXXXI, 1 – из одного могильника]. Их изображения известны в живописи третьей четверти VII в. на Афрасиабе. Такой же изогнутой саблей вооружен всадник на пластине из Верхнего Чир-Юрта [Магомедов М.Г., 1975, рис. 3, 2]. Тем более удивляет, что их так мало обнаружено в степных погребениях – только в Перещепине и Глодосах. С VIII в. здесь и у авар на Дунае сабля надолго стала почти прямой или прямой (рис. 5, 37). С какими изменениями в тактике или в защитном вооружении связаны эти колебания кривизны сабли – пока неясно.

Деревянные ножны мечей IV–VI вв. имели длинные брусковые скобы для ремня, на котором они, судя по изображениям, висели вертикально [Амброз А.К., 1971б, рис. 14, 1, 31–34]. Единственная такая скоба из нефрита относится к древностям I группы (рис. 5, 7). Вероятно, в степях преобладали более дешевые деревянные скобы. На Боспоре известны железные скобы, украшенные инкрустацией. С VI в. преобладают ножны с плоскими боковыми выступами в виде буквы «Р» или трехлопастными, часто окованными металлом. За петли на тыльной стороне выступов прикреплялись ремни, и ножны висели наклонно, более удобно для всадника. Оковки таких выступов (рис. 5, 15, 18, 21, 22, 24, 25) найдены в Арцыбашеве, Малом Перещепине, Глодосах (IV и V группы), Боровом (III группа), и, может быть, такой скобе принадлежат обломки из Иловатки [Смирнов К.Ф., 1959, рис. 7, 4]. Со второй половины VII в. на Западе преобладали полукруглые выступы (рис. 5, 23), но в наших степях раньше второй половины VIII в. они не найдены (хотя их изображение есть на упомянутой пластине из Чир-Юрта).

Лук – основное оружие кочевников. В комплексах I группы костяные накладки не найдены (предположительно к этой поре относят накладки из римских крепостей на Дунае: Интерцизы и др.). Только на Западе есть золотые обкладки двух сложных луков: большого боевого из Печюсёга и маленького из Якушовиц (рис. 5, 10–11) [László Gy, 1951]. Последний считают символом власти, а погребенного в Якушовицах – наместником гуннов. Но, возможно, что это просто модель, сделанная для погребения, подобно таштыкским моделям мечей и луков. Известно, что многие сложные луки вообще изготовлялись без накладок, и, может быть, поэтому в могилах I группы нет остатков лука. Судя по западным находкам и по золотым обкладкам, луки V в. не отличались от сарматских [Хазанов А.М., 1971, табл. VIII; Alföldi А., 1932, s. 18–24; Salamon Á., 1976]. Во II группе у концевых накладок чаще стали делать относительно массивные концы (рис. 5, 26–27), а у накладок VII–VIII вв. из Верхне-Погромного в Поволжье концы вновь сделаны неширокими (рис. 5, 42). Аммиан Марцеллин подробно описал костяные отравленные наконечники гуннских стрел, вероятно, из-за их необычности для римлянина. В погребениях они не представлены. Там, как правило, находятся обычные железные ромбические трехлопастные стрелы с черешком. Во II группе они немного крупнее (рис. 5, 31, 34, 35), разных очертаний. В I группе есть массивная бронебойная стрела (рис. 5, 12), во II и III – плоские и уплощенные (рис. 5, 30, 33). В Глодосах и Вознесенке – вытянутые наконечники (рис. 5, 40, 41), бытующие и позднее. В восточноевропейских степях пока не найдены крупные наконечники с отверстиями в лопастях и с костяными свистульками, которые хорошо известны в Сибири, встречаются в хазарском Верхнем Чир-Юрте и у авар с VII в. В Арцыбашевском комплексе была скоба для подвешивания (рис. 5, 29), в Перещепине – золотые обкладки дна и устья колчана (рис. 5, 32).

Кольчуги найдены в погребениях у колхоза «Восход» (I группа) и Федоровки (синхронная группам II и IV), обрывки кольчуг – в Вознесенке (VIII в.). Их редкость, вероятно, связана с какими-то особенностями погребального обряда. У авар встречались в погребениях пластинчатые шнурованные доспехи, распространенные тогда во всей Евразии [Werner J., 1974]. Остатки их попадаются и в Верхнем Чир-Юрте в Дагестане.

Мужской костюм известен слабо. В I–III группах воины носили золотые шейные гривны, реже – браслеты и одну серьгу слева, а позднее – две. Этот обычай сохранился до VIII в. (Глодосы, Перещепино, иранское блюдо Пур-и-Вахмана, живопись Средней Азии). В Шипове (И группа) были кусочки цветной шелковой рубахи пли халата, запахивающегося на груди (рис. 8, 7). Правый край обшит золочеными ромбическими бляшками, как и край подола (выше колен) и края длинных рукавов (?), свисавшие ниже кистей рук. Ремни обуви часто заканчивались металлическими застежками, иногда разными на правой и левой ногах. Пряжки обычны в мужских и реже встречаются в женских погребениях. Хорошо видно различие обычаев. Например, древнегерманские женщины носили широкий (до 7 см.) пояс с большой пряжкой. Кочевнические женщины Погребены с небольшой пряжкой или без нее, а более широкие пояса и пряжки носили мужчины. Пряжки с массивной утолщенной спереди рамкой, с хоботковым язычком, срезанным высокой ступенькой на утолщенном основании, безраздельно господствуют в I группе. Многие из них отличаются от пряжек IV в. язычком, далеко выступающим вперед за рамку. Новы также обтягивание золотым листом, инкрустации в гнездах и перегородчатые; нова форма обойм с тремя заклепками по сторонам (рис. 6, 1–5, 10–12). Пряжки I группы удивительно стандартны по всему ее ареалу от Волги до Рейна. Эти формы сохранялись еще очень долго, до VI–VII вв., причем поздние образцы отличаются в основном деталями обоймы [Амброз А.К., 1971б, с. 107, рис. 9, 12–14, 29, 34–38, 62, 63, 70; табл. III, 7, 13, 20, 34, 35, 37, 40–42].Из них у степных кочевников найдены пока только крупные пряжки с небольшой овальной обоймой (рис. 6, 32; Мертвые Соли, Федоровка). В древностях Прикамья и Федоровки они использованы на наборных поясах с поперечными пластинками и коротким широким наконечником с валиком (рис. 6, 27, 32). Более разнообразны пояса с поперечными пластинками из Казахстана (Зевакино, курган 1; Кзыл-Кайнар-тобе, Канаттас). Их синхронизация с поясом из Федоровки пока спорна. Но ареал пластинчатых поясов совпадает с областью распространения полых серег с гроздью шариков (Харино, Бирск, Уфа, Таш-Тюбе, степное междуречье Иртыша и Оби, откуда, по предположению С.И. Руденко, происходят серьги коллекции Витзена), вероятно отражая реальные связи.

Геральдическими названы пряжки и накладки ремней, имеющие элемент в форме гербового щита. Из найденных в степи только одна относится к византийскому типу Суцидава второй половины VI в. (рис. 6, 14), прочие датируются более поздним временем [Амброз А.К., 1973а]. Пояса с геральдическими деталями исследователи считали изобретением кочевников Азии, однако их прототипов не оказалось ни там, ни в европейских степных древностях эпохи Аттилы (в последних пояса не имели подвесных ремешков, а встреченные в комплексах узкие наконечники ремней связаны или со сбруей, или с обувью). Зато в Риме солдаты в первые века нашей эры уже носили пояс с подвесными ремешками и металлическими накладками. В IV в. в римских провинциях попадаются В-образные пряжки с выступами у основания, поясные бляхи с фестончатым краем, позднее прослеживаемые в геральдических украшениях VI в. Во всяком случае, самые ранние геральдические пояса найдены в комплексах второй половины VI в. в пограничных владениях Византии, в полуварварской среде готских (?) федератов. Позднейшие образцы несут рудиментарные признаки преемственности с ними. Характерно, что чем дальше от границ Византии, тем более они изменялись. У восточноевропейских кочевников таких поясов найдено мало, не всегда на них есть подвесные ремешки.

Группа геральдических пряжек очень разнообразна, так как разные народы видоизменяли их в соответствии со своими вкусами и традициями. Общий признак более поздних из них – очень толстая (широкая) рамка при относительно узком отверстии для продевания ремня (рис. 6, 16, 23, 35). Характерны полые с обратной стороны рамки, выгнутые из пластины или из совсем тонкого листка металла, а также неподвижные рамки. Именно ко времени массового распространения геральдических пряжек относятся пряжки из ведущих комплексов II группы (курганов 2 и 3 в Шипове, погребения с диадемой из Верхне-Погромного на Волге, рис. 6, 16, 23). Близки шиповским пряжки из поздних могил Бирска в Башкирии (рис. 6, 24), встречающиеся вместе с пряжками VII в.

Особую группу составляют пояса с псевдопряжками (рис. 6, 42, 44) [Мацулевич Л.А., 1927; Fettich N., 1937, s. 280–293; László Gy., 1955, р. 219–238, 252–256, 275–284]. Вопреки общепринятому мнению они не были прямым развитием обычных геральдических поясов. Их нет в главной области распространения последних: на Кавказе, в Крыму, в Италии и в Византии. В степи рядовое население носило обычные пояса (Бережновка, Иловатка, Аккермень и др.) и только высший слой – с псевдопряжками (драгоценные пояса из Малого Перещепина, Келегейских хуторов, со среднего Дуная, из Тепе, Бочи, Кунбабоня, Пакапусты и др.). Необычна сама идея делать шарнирные бляхи в виде поясных пряжек с неподвижно приделанным язычком (отлитым с рамкой или припаянным) и обшивать ими пояс. По внешнему виду такой пояс похож только на дальневосточные с ажурными шарнирными бляхами (рис. 6, 43, 44). Их делали в Корее, Китае и Японии в IV–VI вв., им подражали в «таштыке». Такой пояс, по-видимому, изображен в 663 г. на стеле монаха Дао-инь. Появление их в Восточной Европе можно предположительно объяснить азиатскими связями одной из кочевых групп, поселившихся в Восточной Европе. Псевдопряжки переняли некоторые из соседей кочевников: анты и население Кернье в Венгрии, хотя они делали их по-своему. Позднее простые псевдопряжки появились в Прикамье, Приаралье (Джеты-асар № 3), Сибири.

Для всех поздних геральдических поясов характерна многоцветность: роскошные золотые псевдопряжки украшены большими вставками камней и эмали, обнизью из шариков, иногда рельефным орнаментом (рис. 6, 30, 38, 42, 44), более дешевые серебряные детали поясов – гнездами со стеклами, вставками в прорези золотых пластинок или окантовкой из золотой проволоки (Белозерка, Мокрая Балка); самые дешевые – очень большими прорезями, сквозь которые виднелась цветная кожа пояса (рис. 6, 18, 26, 31, 33). В этом сказался подъем ювелирного дела у кочевников в период сложения болгарского и хазарского объединений. Полихромным бляшкам сопутствуют золотые наконечники с обильной зернью (рис. 6, 46, 47). Во второй половине VII–VIII в. усилилось влияние Византии (византийские пряжки и целые пояса в богатых могилах, с VIII в. – двухчастные бляхи со щитовидным верхом) (рис. 6, 50, 51). Большую византийскую пряжку и такой же наконечник из Перещепина принято относить к одному поясу с псевдопряжками. Но в Перещепине, как и в Кунбабоне [Tóth Е.Н., 1971], Боче, Урдомбе, псевдопряжкам сопутствовал местный узкий длинный наконечник с перегородчатой инкрустацией и обнизью из шариков (рис. 6, 44).

Женские могилы I группы находили только случайно, и их инвентарь и обряд погребения известны неполно. В Березовке сохранились диадема, зеркало с радиальным орнаментом и ушком в центре, янтарные бусы; в Антоновке – диадема и железное ботало. Из других находок не уцелело ничего, кроме диадем, обтянутых золотым или позолоченным листком. Они имеют вид широкого обруча, цельного или составного, укреплявшегося на кожаной основе с завязками сзади (рис. 7, 1, 3). Только на одной диадеме имеется сверху выступ в форме трилистника (рис. 7, 2) – обычного у многих народов символа древа жизни и плодородия. При общей симметричности композиции видно стремление мастеров избежать монотонности: камни подобраны так, чтобы их форма варьировалась, их осям придан разный наклон (рис. 7, 1–3). Центр обычно выделен более крупными камнями. Зерни нет, имеется лишь скромная филигрань или ее тисненая имитация. Серьги найдены пока только в двух мужских могилах. Одна из них – в виде утолщенного снизу колечка («калачиком»), другая – богато украшенная, с полым корпусом, без шариков, имеет античные и сарматские прототипы (рис. 7, 4, 5). В европейской степи нет типичных для эпохи переселения народов серег с многогранником. Возможно, правы те исследователи, которые считают их провинциально-римским нововведением и достоянием оседлых пародов.

Самый яркий комплекс II группы – курган 2 в Шипове (рис. 8, 8). Голову погребенной в нем женщины увенчивала бронзовая диадема (рис. 7, 7), под которой уцелели остатки шелка с аппликациями из позолоченных кожаных ромбиков. На шее находилась позолоченная бронзовая гривна, у левого виска – золотая серьга «калачиком», на поясе – две пряжки, на левой ноге – пряжка от обуви, на правой – глиняный диск с отверстием (пряслице или застежка?). Диадема и серьга «калачиком» сохранились от убора женщины в Верхне-Погромном на Волге (рис. 8, 4). В кургане 36 у г. Энгельса (рис. 8, 9) голову погребенной покрывали следы позолоченной кожи и бусы, по бокам располагались две серьги с полым корпусом (рис. 7, 20), костюм дополняли поясная пряжка, пластинчатые браслеты. От закрывавшей щиколотки кожаной обуви сохранились на каждой ноге по позолоченной пряжке и наконечнику ремня. Набор украшений женского костюма отличается от мужского лишь диадемой. Листовое покрытие шиповской диадемы почти не сохранилось: вероятно, здесь не было гнезд, а круглые стекла были закреплены под прорезями в тонком покрытии, как это характерно для пряжек и фибул VI–VII вв. из Бирска, Турбаслы и с Северного Кавказа. Напротив, диадема из Верхне-Погромного весьма близка диадеме I группы из Антоновки, но пряжки погромненской сбруи имеют все признаки геральдических, определяя тем самым ее более позднюю дату (рис. 6, 23).

Украшения III группы полнее всего представлены в Кара-Агаче. Бывшая на голове захороненной там женщины диадема, сплошь усыпанная треугольниками зерни, имела высокие проволочные «усики», с которых свисали трубчатые подвески (рис. 7, 9). От шейного украшения, сделанного из какого-то органического материала, сохранились только два золотых наконечника в виде фигурок рогатых зверей (рис. 7, 11). Комплект дополняли серьги (рис. 7, 19). Шестнадцать янтарных бусин, лежавших у поясницы, возможно, когда-то украшали косы. В Ленинске, кроме узкой диадемы и «рогатого» наконечника от истлевшего шейного украшения (рис. 7, 8, 12), обнаружены 12 золотых подвесок, покрывавших грудь в два ряда, обломки двух железных пряжек на талии, браслет и перстень на левой руке (рис. 8, 5). В Канаттасе женщине была положена только диадема. Прочие находки предметов III группы случайны (рис. 7, 6, 10, 13, 14, 17, 21). На золотых украшениях треугольники зерни заполняют все свободное пространство. Это усиливает впечатление симметричности и сухости, отличающей ювелирные изделия III группы от I. Изменился набор вставок: место гранатов часто занимают сердолик и особенно янтарь.

Большинство диадем III группы имеет ряды фигурных выступов, изображающих растения. В центре мелитопольской диадемы – более сложный символ древа жизни: два «ромба с крючками», поставленные друг на друга (рис. 7, 6). Подобные растительные мотивы до наших дней сохранились на металлических женских украшениях у кочевников. Дуги с подвесками, отдаленно напоминающие кара-агачские, есть на головных уборах богинь в живописи Шахристана (Уструшана). Узор узкой золотой диадемы представляет собой оттиски 3-образного штампа (рис. 7, 8), широко распространенного на бордюрах седел II группы из Шипова, Уфы, Дюрсо и Галайты (рис. 3, 46–48, 51, 52), а также на фибулах VI–VII вв. из Абхазии и Кабардино-Балкарии. На изделиях из погребений I группы его нет. Золотые трубчатые наконечники шейных украшений заканчиваются оскаленными мордами рогатых животных (рис. 7, 10, 11) [Скалой К.М., 1962; Засецкая И.П., 1975, табл. II]. Они напоминают не только дракона в резьбе Варахши, но и фантастические урало-сибирские изображения мамонта, занимавшего видное место в космогонических представлениях и культах народов Сибири. С тем же кругом образов, возможно, связаны роговидные мотивы (рис. 7, 12).

В Восточной Европе были распространены большие плоские с длинными лучами височные подвески (рис. 7, 21), а на средней Сырдарье, в Семиречье, на Таласе и в Кетмень-Тюбе известны маленькие, с едва намеченными лучами (рис. 10, 14, 18). В двух случаях маленькие подвески происходят из мужских могил, об остальных нет данных. Серьги в виде знака вопроса со скрученным стержнем из Борового (рис. 7, 17) и Зевакино подобны верхнеобским [Амброз А.К., 1971б, с. 120–121, рис. 12, 15], а серьги из Кара-Агача – харинским, бахмутинским, сибирским из коллекции Петра I (рис. 7, 19–20). Полые серьги I группы иные (рис. 7, 5). Арочные подвески из Борового (рис. 7, 14) можно предварительно сопоставить с подвесками, найденными на усадьбе Уфимского медицинского института [Ахмеров Р.Б., 1951, рис. 38, 3]. Очень своеобразное искусство III группы связано с Азией больше, чем изделия остальных групп. Недаром один из его очагов находился в предгорьях Тянь-Шаня и в Восточном Казахстане.

Погребения IV группы в восточноевропейской степи почти не содержали украшений, кроме деталей поясов и обуви. Судя по богатым могилам (Арцыбашево, Перещепино, Глодосы), в это время под влиянием Византии появились серьги с перевернутой пирамидкой зерни, серьги с бусами, надетыми на стерженьки снизу и на ободе сверху (эту форму кочевники варьировали потом в течение столетий), и перстни с шариками вокруг вставки (рис. 7, 16, 25, 27, 28). В кочевническом мире и в земледельческих странах Востока во второй половине VII – первой половине VIII в. очень распространены браслеты с утолщенной серединой (рис. 7, 23). Через степи в Башкирию и Среднее Поволжье попали византийские прототипы роскошных золотых колтов (Уфа, Койбалы) и цепей медальонов (см. раздел этой главы о турбаслинской культуре). Более грубые подражания таким колтам обнаружены в противоположных концах кочевнического мира: в Кудыргэ на Алтае (могила 4) и в Веспреме-Силашбалхаше в Венгрии. Вероятно, к тому же времени относятся золотые вещи из Морского Чулека в Приазовье. Их перегородчатая инкрустация сделана не в напаянных перегородках, а в цельных прорезных пластинах техникой, применявшейся в Византии в разные эпохи. Искаженный мотив трилистника (рис. 7, 24) характерен для бляшек VII в. из Херсонеса и долины Чегема, подвеска в форме перевернутой капли с пирамидкой зерни внизу (рис. 7, 26) встречена в Джигинской на Кавказе с монетой 527 г., а перстень такой же, как в Уфе (с колтом) и в Шамси в Киргизии (рис. 7, 13; 10, 17).

Бытовая утварь почти неизвестна. Лишь в курганах Киргизии сохранилось много деревянной посуды, столики и даже детские колыбельки обычного в этнографии Средней Азии типа с костяной трубочкой (сувак) для отвода мочи (рис. 10, 1, 2). Кружка из Шипова и корытце из Бородаевки показывают, что эти вещи мало различались во всем кочевом мире. Среди деревянных изделий небытового характера выделяются статуэтки лошадей, золотые обкладки от которых найдены в мужских могилах I–III групп (Беляус, Кзыл-Кайнар-тобе, Новогригорьевка, курган IX), где они лежали справа у бедра или колена (рис. 8, 1, 2, 6а, б). Обычай класть статуэтку нельзя считать датирующим, так как еще в кыргызских трупосожжениях VIII в. из Капчалы и Уйбата есть статуэтки баранов, у которых, как и в Кзыл-Кайнар-тобе, золотом обложены лишь голова и шея.

Глиняная посуда кочевников I группы пока не изучена. Керамика из Новогригорьевских курганов известна только по описаниям. Во II–IV группах керамика представлена слабо профилированными горшками разных пропорций, иногда кувшинообразными с более узким горлом и ручкой (рис. 4а, 7, 8). Некоторые горшки покрыты грубой штриховкой (рис. 4а, 5). В Вознесенке (VIII в.) найдены обломки лощеных кувшинов с налепленными валиками. Большие мастерские для массового производства их и другой лощеной керамики раскопаны в Канцырке на Днепре (Мiнаєва Т.М., 1961; Смiленко А.Т., 1975, с. 118–157). На Северном Кавказе, по данным Г.Е. Афанасьева, такие кувшины известны с VIII в.; есть они и в салтовской культуре в VIII–IX вв.

Богато украшенные бронзовые литые котлы на ножке, которые археологи называют «гуннскими», имеют далекие прототипы в Сибири и Монголии. Однако, как показала И. Ковриг, европейские котлы существенно от них отличаются деталями формы и орнамента. Первый тип (рис. 4а, 1), характерный для Восточной Европы, на западе найден лишь в 1 экз. в Энджыховице в Польше, второй тип обнаружен в Подонье (1 экз.) и в Подунавье (9 экз.) (рис. 4а, 2), третий – только на Днестре, на Дунае и 1 экз. во Франции (рис. 4а, 3; Kovrig I., 1972). Область распространения котлов совпадает в общих чертах с территорией государства европейских гуннов и хорошо отражает три этапа их продвижения: в Восточную Европу, в район к востоку и юго-востоку от Карпат и, наконец, в Карпатскую котловину (рис. 46). Котлы из римских крепостей в Подунавье, возможно, связаны с пребыванием варваров на римской службе. На нижней Сырдарье в джеты-асарской культуре есть глиняные подражания металлическим котлам, очень похожим на европейские первого типа, но не литым, а клепаным [Левина Л.М., 1971, с. 17, 72, 73, рис. 3, 194, 195; 16, 15].

Погребальный обряд не позволяет выделить локальные группы кочевников прежде всего из-за малочисленности данных. Трупоположение I группы изучено специалистами только в Беляусе (рис. 8, 1, 2). Мальчик лежал на спине, в вытянутой позе, головой к северу, в узкой яме, вырытой в полу разрушенного античного склепа. Части костюма располагались, по-видимому, так, как их носили при жизни. У ног была сложена сбруя, а над ней на покрытии могилы лежали кучкой череп, нижние части четырех ног с копытами и бедро лошади: возможно, остатки скомканной шкуры, снятой с головой и копытами, и кусок жертвенного мяса. Упоминания костей человека и лошади нередки для случайных находок I группы.

Вытянутая поза сохранилась и позднее, как и ориентация на север, северо-восток и в виде исключения на запад или восток (рис. 8, 3-13). Во II–IV, VI группах ямы простые, разной ширины или подбойные (с дном ниже входа); только раз встречена яма с продольными заплечиками на высоте 0,35 м. от дна (Большой Токмак). В Казахстане есть наземные погребения под каменной засыпью, ямы под каменными плитами (рис. 9, 5–7). В долине Таласа и на средней Сырдарье два погребенных лежали на полу более древних заброшенных сводчатых зданий. Встречаются следы гробов, нередко решетчатых (рис. 8, 7, 12), а также покрытие берестой. Сосуды расположены чаще у головы, шкура жертвенного животного и конское снаряжение – у ног. В Шиповском кургане 3 на крышке гроба над ногами обнаружены седло и сбруя, а над ними, на засыпи ямы на уровне почвы, – кости животных и овечий череп. Дно ямы было посыпано мелким углем. В могилах V–VII вв. целых скелетов лошадей пока не найдено. Во всех документированных случаях это лишь череп и концы ног, вероятно остатки шкуры, снятой тем способом, который был принят у многих народов для жертвоприношения [Засецкая И.П., 1971, с. 65–70]. Обычно они лежат кучкой у ног; если есть входная яма, то в ней, как бы на ступеньке по отношению к покойному. Растянутая шкура барана была только в мужском погребении 7 кургана 1 в Бережновке. В могилах встречаются отдельные кости от кусков жертвенного мяса.

Трупосожжения изучены лишь в Новогригорьевке (I и II группы). В ямах (?) глубиной 0,70-1,23 м. и диаметром до 7 м., опущенных до материковой глины, рассыпаны остатки, принесенные с погребального костра: уголь, пережженные лошадиные, овечьи и человеческие кости, меч, стрелы, обкладки сбруи и седел, пряжки, иногда глиняная или стеклянная посуда. Сверху на гораздо большей площади слоем до 35 см. набросаны камни, перекрытые слоем чернозема. Иногда поверх камней в центре бывают кости и посуда от тризны. Из описания неясно, были ли здесь такие широкие ямы или все остатки и камни первоначально находились на поверхности и затем опустились в слой чернозема (схема на рис. 9, 1, 2). Близ Новогригорьевки раскопано семь таких сооружений, в большинстве своем перекопанных и ограбленных [Самоквасов Д.Я., 1908]. Интересно, что известный по письменным данным обычай тюрок VI – начала VII в. сжигать человека с конем и вещами до сих пор не представлен археологически. Если верить самоквасовскому определению костей, в Новогригорьевке обнаружены пока единственные в степях настоящие трупосожжения.

В степи сейчас известно уже немало следов сооружений поминального культа, связанного с применением огня. В Нижнем Поволжье раскопаны небольшие курганы с кострищами, поврежденными огнем вещами, с костями животных (чаще без следов огня) и совсем без человеческих костей (Ровное, курган Д-42; г. Энгельс, курганы 17, 18; рис. 9, 3, 8 – II группа, прочие разграблены и группа неизвестна) [Минаева Т.М., 1927; Рау П.Д., 1928; Засецкая И.П., 1971]. В Макартете на Украине вещи II группы лежали, по-видимому, кучкой, несли следы огня, костей не было [Пешанов В.Ф., Телегин Д.Я., 1968]. На среднем Дунае для времени употребления геральдических поясов известны изолированные находки конского снаряжения, оружия и украшений со следами огня [Csallány D., 1953]. Не было человеческих костей и в поминальных ямах Вознесенки (VIII в.). Там в восточной части огражденного участка раскопано полуразрушенное каменное кольцо окружностью около 29 м. На его северном краю была вырыта яма размером 0,55×0,40 м. при глубине не более 1 м. На ее дне лежали три стремени из разных комплектов, выше – поломанные ножны от трех палашей, обложенные золотом, вместе с богато украшенными портупеями, а также части сбруи с более чем 1400 узорчатыми украшениями из позолоченной бронзы (рис. 4а, 28–38; 5, 38, 39; 6, 48–50, 53). Среди этих вещей находились поврежденные огнем серебряные литые фигурки льва и орла (последний с византийской монограммой «Петрон»), бывшие, вероятно, навершиями отнятых у византийцев военных штандартов. Еще выше были сложены железные вещи: 40 удил, более 60 сбруйных пряжек, гвозди, 7 стрел. Над ними находились 58 стремян, среди них три – парных лежавшим на дне, и обрывок кольчуги (рис. 4а, 25–27, 39–42). Многие вещи несли следы огня. Сверху в эту кучу вещей с силой вбили три палаша, так что они погнулись и их концы сломались, и яма была засыпана землей (рис. 5, 37; 8, 14; 9, 12–14). Западнее находилась вторая яма, размером 1,25×1 м. при глубине 1,55-1,63 м., заваленная 10 слоями камня, взятого из кольца и перемешанного с горелыми и сырыми костями лошадей, черепками, стрелами, угольками, древесной трухой и кусочками обожженной глины. Вокруг ямы с камнями было разбросано более 800 обломков лошадиных костей и немного черепков посуды. Предполагают, что в Вознесенске погребен целый отряд воинов, поскольку там не один комплект оружия и снаряжения [Грiнченко В.А., 1950, с. 61; Смiленко А.Т., 1975, с. 106–109]. Но в Глодосах было два набора стремян, а в Малом Перещепине – несколько наборов оружия, украшений и множество сосудов. Скорее всего, это обильные дары одному умершему, игравшему выдающуюся роль в обществе. Несколько комплектов оружия (два меча, два кинжала) бывает в могилах сармат и апсилов, в погребениях мужчин встречается кучка женских украшений – дары покойному от близких людей. Вероятно, такой же обычай был у раннесредневековых кочевников.