Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)

Кроме того, обнаружены железные и роговые острия, а также костяной наконечник копья, а в одной мужской могиле обломки окисленных железных предметов, похожих на остатки меча и, возможно, панциря.

Орудия труда немногочисленны. Больше всего обнаружено железных черешковых ножей, иногда с остатками роговых ручек (рис. 35, 32). Найдены также гладкое железное тесло поздней формы (рис. 35, 27), старый каменный оселок, роговые и костяные предметы, в том числе игольник из трубчатой кости (рис. 35, 31) и острие из рога оленя с отверстием для подвешивания к поясу.

От одежд погребенных почти ничего не сохранилось. Только в Хойцегорском могильнике оказались обрывки зеленой шелковой ткани. От поясов остаются железные и бронзовые пряжки и бляшки. В двух мужских могилах лежали остатки наборных поясов из позолоченных бронзовых пряжек и бляшек. Один из поясов состоял из квадратных, сердцевидных, фестончатых и круглых бляшек (рис. 35, 45), часть которых украшена растительными рельефными узорами. Другой интереснейший пояс из прямоугольных и сердцевидных блях с полукруглыми привесками и наконечниками был дополнительно украшен двумя лировидными бляхами поздней формы (рис. 35, 39, 40, 42–44) [Талько-Грынцевич Ю.Л., 1902, табл. 1, 6, 7]. Кроме растительного орнамента, на каждой из этих бляшек изображены голова или бюст человека (с длинными волосами, в головном уборе типа тиары или короны), ограниченные снизу полумесяцем. На лировидных бляхах таких изображений два, а на прямоугольных, помимо головы на полумесяце, по бокам от нее расположены еще две головы в подобных же головных уборах, но без полумесяцев. Наконечник, кроме головы на полумесяце, имеет сверху две аналогичные головы, опирающиеся на растительные завитки. Семантика описанных сцен еще не выяснена.

Наборные пояса дважды встречены и в могилах молодых женщин. Один пояс состоял из прямоугольных и полукруглых бронзовых бляшек (с отверстиями для подвесок, украшенных растительными завитками), (рис. 35, 4, 5). Другой – из серебряных многофестончатых фигурных бляшек (рис. 35, 7). В женских могилах встречены также бусы из цветного камня и халцедона (рис. 35, 6), железная спиралевидная подвеска и одиночные бронзовые серьги в виде колец с боковыми отростками и подвесками (рис. 35, 2, 3).

Особую категорию памятников хойцегорской культуры составляют жертвенно-поминальные курганы, раскопанные Г.П. Сосновским и Е.А. Хамзиной на горе Тапхар V и в Баянгольском могильнике [Хамзина Е.А., 1970, с. 16, 41–48, 91–95, 101–103]. Располагаются они группами, иногда цепочками, вытянутыми с северо-востока на юго-запад. На поверхности эти памятники отмечены округлыми или овальными каменными выкладками размером от 1,15×1,35 до 4,3×4,5 м. По хорошо сохранившимся кладкам устанавливается, что первоначально это были юртообразные сооружения из плитняка в виде округлых оградок из вертикально установленных плиток, покрытых плитами, положенными плашмя. Внутреннее их заполнение состояло из мощного слоя гумуса, в котором обнаружены лепные баночные сосуды, изредка стоявшие вверх донцами. Таких сосудов в одном курганчике находится от 1 до 2–3 или даже 7. Иногда в гумусном слое встречаются мелкие угольки, а в одном случае поверх камней лежала бронзовая подвеска. Таким образом, в описанных курганчиках захоранивалась, очевидно во время последних поминок, жидкая или полужидкая пища в сосудах, предназначенная для «кормления» душ умерших. В пяти аналогичных сооружениях на горе Тапхар V не оказалось ничего. Очевидно, в них первоначально была уложена какая-то твердая пища (мясо без костей, сыр и т. п.), которая не могла сохраниться.

Хойцегорские баночные сосуды (гладкие или нередко имеющие отогнутый венчик с насечками по верху, поясок из ямок по шейке и зигзагообразный орнамент – рис. 35, 37) [Хамзина Е.А., 1970, рис. 6; 22] из жертвенно-поминальных и могильных сооружений однообразны и более всего схожи с подобными сосудами древнехакасской тюхтятской культуры IX–X вв. В этот период времени они употреблялись в быту тюркоязычных племен в предгорьях Алтая, в Хакасии, Туве и в соседней Монголии [Арсланова Ф.X., 1972, табл. VI, 1;Евтюхова Л.А., 1957, рис. 7, 5; Кызласов Л.Р., 1969, рис. 31; Николаев Р.В., 1972, рис. 3].

В жертвенно-поминальных памятниках на Баянгольском могильнике наряду с баночными встречены и гладкие узкогорлые сосуды (рис. 35, 38, 41), также схожие с некоторыми типами древнехакасских [Хамзина Е.А., 1970, рис. 25; 26]. Хойцегорские жертвенно-поминальные курганы чрезвычайно близки к жертвенно-поминальным курганам и сооружениям древних тюркоязычных племен Саяно-Алтайского нагорья, начиная с шурмакских, таштыкских и древнетюркских вплоть до древнехакасских тюхтятской культуры [Кызласов Л.Р., 1958, с. 94–95; Кызласов Л.Р., 1969, с. 23–32; Кызласов И.Л., 1975].

В целом хойцегорские могилы и по устройству погребальных сооружений, и по обряду захоронения, и по инвентарю очень схожи с могилами местных тюркоязычных племен Тувы, хоронивших своих умерших в периоды Уйгурского каганата (VIII–IX вв.) и древнехакасского государства (IX–X вв.) [Кызласов Л.Р., 1969, с. 79, 112–114]. Влияние лесных племен Восточной Сибири ощутимо только в наличии некоторых своеобразных типов местных костяных и железных наконечников стрел (рис. 35).

Тюркоязычность племен хойцегорской культуры IX–X вв. может быть сопоставлена со значительным пластом тюркоязычной топонимики в Западном Забайкалье.

Глава третья
Восточноевропейские степи во второй половине VIII–X в.

Салтово-маяцкая культура.

С конца XIX в. внимание русских и зарубежных археологов-медиевистов неизбежно привлекают памятники высокоразвитой и своеобразной культуры, созданной полукочевыми народами, заселявшими степные и лесостепные просторы Приазовья и Подонья в VIII–IX вв.

Два памятника – открытое в 1890 г. Маяцкое городище и первые раскопанные в 1900 г. катакомбы Салтовского могильника – дали имя всей культуре: салтово-маяцкая, или просто салтовская.

Помимо Маяцкого городища, в XIX в. в России было известно еще около десятка памятников этой культуры, разбросанных в основном на огромной территории Харьковской губернии.

Однако археологическое изучение этих памятников началось только в 1900 г., когда учитель местной Верхне-Салтовской школы В.А. Бабенко раскопал несколько катакомб на всемирно известном сейчас Салтовском могильнике, расположенном на невысоких глиняных холмах правого берега Северского Донца, рядом с развалинами белокаменной крепости того же времени и огромным селищем. С тех пор вплоть до наших дней из года в год с небольшими перерывами русские и советские археологи работают над изучением сложнейшего Салтовского комплекса (городища, могильника, селища). Первоначально полевыми исследованиями Салтовского могильника занимался почти исключительно В.А. Бабенко. За первые 11 лет раскопок он вскрыл около 200 катакомб [Ляпушкин И.И., 1958а, с. 83–87]. Этот стремительный темп и незнание элементарных правил ведения раскопок привели к гибели огромный, богатейший материал, добытый им при «разработках» могильника. В настоящее время мы не можем даже доверять тем комплексам, которые хранятся в Государственном Историческом музее и в Эрмитаже.

Кроме того, мы знаем, что чертежи погребений В.А. Бабенко изготовлял при помощи заранее сделанной схемы. В результате остались невыясненными многие черты погребального обряда могильника, которые были отмечены последующими исследователями. Копал В.А. Бабенко длинными траншеями, заложенными вдоль склонов. Отсюда и его вывод о правильной «рядности» в расположении могил. На самом деле такой рядности не было. Если судить по другим могильникам, то вокруг катакомб обычно раскиданы остатки тризн. В Салтовском могильнике их так и не удалось обнаружить – раскопки траншеями не оправдали себя: тризны, находившиеся обычно в верхнем черноземном слое, видимо, просто выбрасывались рабочими.

Мы специально так подробно остановились на методике В.А. Бабенко потому, что многие археологи и по сей день пытаются привлекать материалы Салтова для датировок, по сей день полагают, что не нашлось еще для Салтова настоящего исследователя, а когда он найдется, то старые материалы еще получат свое место в науке. Это не так. Раскопки В.А. Бабенко мало чем отличались от печально известных всей археологической России раскопок графа Уварова на мерянских курганах.

Следует отметить, что современники В.А. Бабенко отлично понимали тот вред, который наносит памятнику энтузиазм этого исследователя и по возможности пытались помешать ему. Именно потому приезжали туда такие серьезные археологи, как М. Покровский, раскопавший в Салтове несколько десятков катакомб и хорошо для того времени издавший их. Другой ведущий русский археолог, Н.Е. Макаренко, тоже исследовал на могильнике катакомбы [Федоровский А.С., 1913; 1914; Макаренко Н.Е., 1906, с. 122–144]. Характерно, что последнего направила в Салтово Археологическая комиссия в 1905 г., которая поручила этому опытному полевому археологу «ознакомиться с употребляемыми г. Бабенко приемами исследования и особенно отыскивания катакомбных погребений» [Ляпушкин И.И., 1958а, с. 87]. Как мы видим, комиссию беспокоили те же вопросы, что и нас сейчас, – члены комиссии отчетливо понимали, что дальнейшие работы методами В.А. Бабенко приведут к уничтожению памятника. К сожалению, у В.А. Бабенко были и высокие покровители в научном мире, в частности графиня Прасковья Сергеевна Уварова. Бороться с ней, видимо, было практически невозможно.

Тем не менее, даже в этих грабительских раскопках была положительная сторона. Огромный и яркий материал, поступавший ежегодно, привлекал внимание ученых, будил мысль, требовал каких-то, хотя бы предварительных, обобщений. Первым к обобщениям приступил А.А. Спицын, придававший открытию Салтовского могильника первоочередное значение, полагая, что это событие можно считать началом новой эры в изучении древностей южной России. Со свойственной ему почти чудодейственной интуицией А.А. Спицын не только правильно датировал этот памятник по аналогиям с северо-кавказскими древностями, но и дал в целом верное этническое их определение: все они принадлежали аланам VIII–IX вв. [Спицын А.А., 1909а]. В отличие от него многие русские ученые полагали, что такая высокая культура, как салтовская, могла быть создана только каким-то господствующим в то время народом. Таким народом в VIII–IX вв. являлись хазары, значит хазары и оставили после себя все эти многочисленные, открываемые каждый год в разных местах Подонья и Приазовья памятники [Самоквасов Д.Я., 1908, с. 234; Багалей Д.И., 1909, с. 66]. Этого же мнения придерживался и основной исследователь салтовского могильника В.А. Бабенко [Бабенко В.А., 1914], который в течение нескольких лет пытался расширить сферу своих работ и, проведя небольшие разведки, начал закладывать шурфы на поселениях (Волчанском, Салтовском). Однако раскопки поселений, требовавшие высокой квалификации, оказались ему не под силу и он бросил заниматься ими, вновь переключившись на могильник. Несмотря на то что внимание ученых было поглощено преимущественно Салтовским могильником, интерес ко всей культуре в целом привел к тому, что археологи начали исследования и некоторых других ее памятников. В.А. Городцов раскопал не менее знаменитый, чем Салтовский, Зливкинский могильник (35 погребений), А.И. Милютин и Н.Е. Макаренко начали большие работы на Маяцком городище, селище и могильнике [Городцов В.А., 1905, Милютин А.И., 1909; Макаренко Н.Е., 1911].

Этим и ограничиваются в основном более или менее крупные работы на салтово-маяцких памятниках, вошедшие в науку в первые полтора десятилетия нашего века, т. е. до Великой Октябрьской социалистической революции.

Новый этап в исследовании памятников салтово-маяцкой культуры начался в конце 20-х годов XX в. Он связан с именем М.И. Артамонова, который организовал широкие разведочные работы по Дону с целью выяснения ареала салтово-маяцкой культуры. Уже к середине 30-х годов ареал этот был примерно определен: на севере – лесостепь верховий Дона, Оскола и Северского Донца, на востоке – междуречье Волги и Дона (граница была проведена примерно), на юге – бассейн нижнего Дона и Приазовье. Западная граница осталась «открытой». Правда, в лесостепи она намечалась благодаря вполне четкой восточной границе славянской (роменской) культуры, вплотную подходящей к салтовским поселениям верховий Донца. Однако распространение салтово-маяцкой культуры на запад по степи оставалось невыясненным. М.И. Артамонов, очертив салтово-маяцкий ареал и сопоставив его с границами Хазарского каганата, проведенными по данным письма Иосифа, счел возможным отнести салтово-маяцкую культуру к государственной культуре Хазарского каганата [Артамонов М.И., 1940].

Помимо разведок и интерпретации культуры, М.И. Артамонов начал раскопки одного из известнейших хазарских городов – Саркела [Артамонов М.И., 1935]. В отличие от подавляющего большинства археологических памятников, обычно не упоминаемых в письменных источниках, этот город был упомянут четырьмя разноязыкими и разновременными авторами: византийским императором Константином Багрянородным [ИГАИМК, 1934, 91, с. 20], хазарским каганом Иосифом [Коковцов П.К., 1932, с. 102], русским летописцем [ПВЛ, 1950, с. 47]; самый поздний источник относится к XIV в. – это описание путешествия митрополита Пимена по Дону [Кудряшов К.П., 1948, с. 9–34]. Митрополит утверждал, что видел развалины города Серклии в месте сближения Волги с Доном. На самом деле там никаких развалин нет, а городище Саркел находилось много ниже – у станицы Цимлянской. Археологи должны были прежде всего доказать ошибку Пимена и принадлежность кирпичных развалин близ станицы Цимлянской древнему хазарскому городу Саркелу. Уже после первых разведок и особенно после больших для того времени раскопок городища, проведенных в 1934–1936 гг., вопрос о тождестве левобережного Цимлянского городища (так называли Саркел в археологической литературе до М.И. Артамонова) и Саркела был решен.

Интересно, что, несмотря на массовость доказательств, приведенных археологами и звучащих для археологов абсолютно неоспоримыми истинами, в конце 40-х годов нашелся историк, который усомнился в правильности выводов М.И. Артамонова и вновь воскресил выдумку Пимена о местоположении Серклии где-то в районе г. Калач [Кудряшов К.В., 1948]. На следующий год после выхода в свет работы К.В. Кудряшова начала работать одна из первых и наиболее крупных новостроечных экспедиций – Волго-Донская. Центр этой экспедиции находился в Саркеле. За три сезона раскопок здесь было вскрыто более половины крепости [Артамонов М. II., 1958], исследованы громадный могильник жителей города [Артамонова О.А., 1963] и примыкающий к нему подкурганный кочевнический могильник [Плетнева С.А., 1963б]. После этих работ соображения К.В. Кудряшова о местонахождении Саркела у Калача окончательно потеряли научное значение. Для археологов особенно существенным представляется то, что археологические датировки и интерпретация различных слоев памятника совпали с датами и событиями, известными по письменным свидетельствам: датой основания Саркела (933 г.), датой гибели его (965 г.), датой гибели Белой Вежи (1117 г.), русской фактории, основанной на месте Саркела.

Волго-Донская экспедиция проводила раскопки и на других синхронных Саркелу памятниках в зоне затопления. Такими были поселения у Карнаухова, у Среднего, у станицы Суворовской и др. Руководителем работ на всех этих памятниках был И.И. Ляпушкин [МИА, 1958, 62]. Свою археологическую деятельность И.И. Ляпушкин начал с изучения материалов из раскопок Таманского городища [Ляпушкин И.И., 1941]. Он первый четко разделил средневековый культурный слой этого памятника на два периода: хазарский и русский. Хазарский слой аналогичен хазарскому слою Саркела. В 1939 г. он заложил большой раскоп на так называемом Правобережном Цимлянском городище – белокаменной крепости, синхронной Саркелу.

Таким образом, не случайно, что именно И.И. Ляпушкин возглавил отряд Волго-Донской экспедиции, изучавшей салтово-маяцкие памятники. Обобщив свои многолетние разведочные и раскопочные работы, он написал большую статью, в которой дал классификацию салтово-маяцких памятников, разделил культуру на два варианта: северный – аланский и южный – болгарский (праболгарский) и подробно охарактеризовал оба выделенных варианта. Эту же работу провел Н.Я. Мерперт, подтвердив выводы И.И. Ляпушкина о двуэтничности салтово-маяцкой культуры [Мерперт Н.Я., 1957].

С середины 50-х годов изучением салтово-маяцких памятников занималась С.А. Плетнева. Результаты ее разведок и раскопок нашли частичное отражение в книге [«От кочевий к городам», 1967] и в ряде статей и заметок, посвященных отдельным памятникам или категориям вещей [Плетнева С.А., 1959; 1963а; и др.]. В последние годы салтово-маяцкая культура привлекает все большее число молодых исследователей. Были открыты хазарские памятники (городища, поселения, могильники) в Дагестане [Магомедов М.Г., 1975], в юго-западном Крыму (Баранов И.А.). Исследуется ряд широко известных памятников этой культуры в Подонье: поселение и могильник Сухая Гомольша и поселение и могильник Маяки на Донце (В.К. Михеев, А.К. Дегтярь), городище Семикаракорское на нижнем Дону (Флеров В.С.), городище, поселение и могильники у сел Ютановка и Волоконовка на Осколе [С.А. Плетнева, А.Г. Николаенко, 1976], на среднем Донце [Красильников К.И., 1976; 1978] и, наконец, знаменитый Маяцкий комплекс (городище, селище и могильники), раскопки на котором начались в 1975 г., спустя 70 лет после работ, проведенных там Н.Е. Макаренко.

Много сил тратят советские ученые и на дальнейшую систематизацию салтово-маяцких древностей, на более четкую их хронологизацию. Благодаря тщательной обработке материалов и ряду новых открытий по-новому ставятся и рассматриваются многие вопросы, связанные с экономикой, социально-экономическими отношениями, этническими взаимоотношениями внутри салтово-маяцкой культуры.

Одним из самых сложных вопросов, неоднократно дискутировавшихся в научной литературе, является вопрос о ее хронологических рамках.

Со времени открытия и первых раскопок Салтовского могильника благодаря находкам в нескольких его катакомбах монет VIII – начала X в., а также аналогии салтовских инвентарей с уже продатированными северо-кавказскими аланскими древностями VIII–IX вв. традиционной датой салтово-маяцкой культуры были VIII–IX вв. (может быть, самое начало X в.) [Бабенко В.А., 1907; Спицын А.А., 1909; Покровский А.М., 1905; Федоровский А.С., 1913; Готье Ю.В., 1930, с. 53–69]. Эту датировку приняли все последующие исследователи – М.И. Артамонов, И.И. Ляпушкин, Д.Т. Березовец, С.А. Плетнева и др. В последние десятилетия нижняя дата культуры – середина VIII в, – была подкреплена исследованиями А.К. Амброза [Амброз А.К., 1971]. Следует также помнить, что на отдельных поселениях жизнь продолжалась вплоть до второй половины X в., а кое-где, возможно, и до конца его. Таким поселением является прежде всего Саркел, в котором салтово-маяцкая культура продолжала существовать до 965 г., когда город был разорен Святославом. Пережили конец IX в. (нашествие печенегов) и некоторые крымско-таманские города, в частности Таматарха (Тамань). Продолжалась жизнь в X в. и в самом Салтове, судя по находкам поздних монет в его катакомбах, и в некоторых еще более глухих уголках каганата – в лесостепном пограничье, например на Осколе у с. Волоконовка [Плетнева С.А., Николаенко А.Г., 1976]. Несмотря на некоторое расширение датировки, в целом она все же осталась неизменной: середина VIII – первая половина X в.

Была сделана попытка разделить эти двухсотлетние древности на периоды, т. е. создать внутреннюю относительную хронологию культуры [Плетнева С.А., 1967, с. 135–143]. Ранний период салтово-маяцкой культуры датируется от середины VIII до середины IX в., средний – середина IX в., поздний – вторая половина IX – первая половина X в. Возможно, что в отдельных случаях мы можем выделить еще и вещи второй половины X в. (рис. 36; 37). Следует признать, что любое разделение материала на сравнительно коротком промежутке времени всегда несколько схематично. При таком разделении речь может идти только о преобладании той или иной категории вещей (типа или варианта), а не об исключительном их бытовании на определенном отрезке времени.

В настоящее время не вызывает особых возражений и разделение салтово-маяцкой культуры на несколько локально-этнических вариантов.

Мы уже говорили, что И.И. Ляпушкин разделил салтово-маяцкую культуру бассейна Дона на два варианта. Лесостепной вариант верховий Дона, Оскола, Северского Донца он считал аланским, а степной, к которому относился и Саркел, – болгарским. Именно эти два народа и были создателями салтово-маяцкой культуры – культуры Хазарии. Поэтому всюду, где исторически зафиксированы эти народы в VIII–X вв., известна и салтово-маяцкая или очень близкая к ней культура. Таковы земли северо-кавказских предгорий (Алания), Крым, Волжская и Дунайская Болгарии. Так ареал салтово-маяцкой культуры необычайно расширяется, от Камы до Кавказа, от Белой до Дуная. Вырастает и число вариантов этой культуры.

Помимо двух выделенных И.И. Ляпушкиным и распространенных только на территории Подонья, мы знаем теперь еще четыре варианта, относящихся к салтово-маяцкому кругу памятников: приазовский, крымский, нижневолжский и дагестанский. Кроме того, через салтово-маяцкий этап в культуре прошли северо-кавказские аланы, дунайские и волжские болгары, а значит, на том этапе их культуру можно также в какой-то степени считать вариантами салтово-маяцкой (рис. 38).

Каждый из вариантов характеризуется признаками, не известными или мало распространенными в других вариантах. Однако таких признаков немного. Обычно здесь, как и при составлении хронологии салтово-маяцких памятников, следует скорее говорить о преимущественном распространении данного признака на территории того или иного варианта.

Исторические письменные источники, дающие нам представление о жизни народов юго-восточной Европы в VIII–X вв., хотя и многочисленны, но кратки и отрывочны. Письменные сведения дают нам только основные вехи по истории степных народов в эпоху раннего средневековья, по истории Хазарского каганата. Все они уже не раз были предметом изучения русских и советских ученых [Артамонов М.И., 1962].

Согласно письменным источникам, история хазарского объединения (типа племенного союза), а затем и раннефеодального государства началась в прикаспийских степях Северного Предкавказья (нынешнем Дагестане). Наиболее ранние достоверные упоминания о собственно хазарах относятся к VI в. На протяжении первых ста лет хазары активно участвовали в политической жизни Тюркского каганата, ведшего постоянные войны с закавказскими государствами, и главное с Сасанидами. В 30-х годах VII в. Тюркский каганат рухнул в результате вспыхнувшей там междоусобной войны. На его обломках стали возникать новые государственные образования, сложение которых началось еще внутри каганата. Такими образованиями были на территории восточноевропейской степи Великая Болгария (на Тамани и в Приазовье) и Хазарский каганат (в Дагестане) (рис. 39). Каждое из них было возглавлено выходцами из аристократических родов Тюркского каганата: Ашина – у хазар и Дуло – у болгар. Правителем Великой Болгарии был хан Кубрат. Он умер примерно в 40-х годах VII в. После него созданное им объединение распалось на отдельные орды. Наиболее крупными были орда, возглавленная ханом Аспарухом, и орда Батбая.

Одновременно с Великой Болгарией началось обособление и образование Хазарского каганата. Следует помнить, что и там, в прикаспийских степях, основным этническим компонентом объединения были родственные болгарам племена, в частности савиры. Тем не менее, политически они принадлежали к враждебному приазовским болгарам объединению, возглавленному хазарами и именовавшему себя каганатом. Ослабление Великой Болгарии привело к тому, что новый каганат присоединил Приазовье к своим землям, захватил пастбища и начавшие отстраиваться приазовские порты. Часть побежденных болгар, возглавленных энергичным ханом Аспарухом, откочевала на Дунай и основала там новое государство – Дунайскую Болгарию. Другая орда осталась и подчинилась хазарам, войдя составной частью в их объединение (рис. 39).

Распространение хазар в Приазовье привело к установлению тесных связей с Византией. К этому времени хазарский федеративный союз племен занимал уже степи и предгорья Дагестана, Прикубанье и приазовские степи, частично степи Северного Причерноморья и часть Крыма. Племенной союз кочевых племен стал превращаться в государство с развитой экономикой. Массы народа осели в поселках и городах. Столицы каганата Беленджер и Семендер превратились в большие, хорошо укрепленные города. Однако вскоре на каганат обрушилось серьезное бедствие – война с арабами. Первые тридцать лет VIII в. прошли в постоянной борьбе хазар с арабами, причем арабы грабили и разоряли жителей каганата, подрывая его экономическую базу. Города и городские стены не успевали отстраиваться. Походы и набеги не давали возможности заниматься восстановлением экономики. Уже это привело к тому, что население из Предкавказья начало массовые откочевки на север – в донские и поволжские степи. Очевидно, в первой четверти VIII в. был выстроен на берегу Волги замок, быстро обросший посадом и названный по имени реки Итиль. Сюда была перенесена из Дагестана столица государства. Сюда же направил свой удар арабский полководец Марван в 735 г. Армия кагана была уничтожена, каган запросил немедленно мира. Однако Хазария не стала вассалом Арабского халифата. Каганат просто переменил место кочевок – предкавказские народы двинулись на север. В этом массовом движении участвовали не только подданные хазарского кагана, но и значительная часть аланских племен, не входивших в каганат, но, очевидно, вассальных ему. Как и хазары, аланы неоднократно подвергались разорению со стороны арабов, и, видимо, это послужило причиной их переселения в Подонье (рис. 39).

На новых землях каганат быстро восстановил силы. Расцвела его экономика и культура, о которых мы можем судить благодаря памятникам салтово-маяцкой культуры. На рубеже VIII и IX столетий при кагане Обадии часть хазарской аристократии приняла иудейскую религию. Вызвано это было политическими соображениями, желанием кагана противопоставить свое государство христианской Византии и мусульманскому халифату, однако, судя по дальнейшим событиям, это была серьезная ошибка правительства. В стране началась смута. В течение почти ста лет продолжались в каганате религиозные и политические разногласия, в результате которых страна ослабела, а центральная власть потеряла прежнее значение. Думается, что многие болгарские орды именно в то смутное время отошли на Волгу (в Волжскую Болгарию) и на Дунай, в существовавшее там болгарское государство.

В самом конце IX в. в степи Подонья и Приазовья ворвались печенежские орды. Уже в середине X в. они овладели всей степью, разорили все оседлые поселки и многие хазарские города в степной и лесостепной зонах. Фактически размеры Хазарин сократились до небольшого (не более 300 км. в поперечнике) ханства, расположенного между Доном, Волгой, Тереком и Манычем, т. е. примерно на территории нынешней Ставропольщины.

В 965 г. князь Святослав добил каганат, взяв его столицу Итиль и его пограничную крепость Саркел, который переименовал в Белую Вежу, переведя тюркское слово на русский язык.

Таковы основные вехи истории Хазарского каганата, известные нам благодаря дошедшим до нас письменным источникам. Следует учитывать, что в этих источниках сообщается также о социальном строе, об экономике, о некоторых религиозных представлениях населения каганата. Для нас особенно интересны данные о занятиях населения земледелием и даже виноградарством и садоводством, т. е. развитым земледелием, о кочевании богатой верхушки общества, о языческой вере в бога неба Тенгри-хана и о торговле каганата с халифатом, Средней Азией и Византией. Все эти сведения находят самое широкое подтверждение в археологических материалах.

* * *

Начнем рассмотрение археологических источников с самого распространенного типа памятников – с поселений.

Все известные в настоящее время остатки поселений мы делим на несколько групп: 1 – кочевья, 2 – поселения, 3 – поселения, укрепленные земляными валами, 4 – небольшие мысовые укрепления с остатками каменных стен (замки), 5 – крепости-города, 6 – причерноморские города, выросшие на развалинах античных поселений (рис. 40–42).

Кочевья, или сезонные стойбища, обнаружить археологически очень трудно, поскольку от кратковременных стоянок в земле оставалось минимальное количество отбросов: преимущественно кости животных и обломки нескольких сосудов, разбросанных на территории кочевья и в настоящее время выпаханных на дневную поверхность. Располагались кочевья по берегам рек, оврагов и морских заливов, как правило на первой надпойменной террасе. По размерам кочевья можно разделить на два типа: небольшие – 200–300×100-200 м. и крупные – 1000–1500×200–300 м. Оба типа характеризуются малым количеством находок на поверхности и отсутствием культурного слоя (рис. 40, 2). Иногда археологи обнаруживают на большом участке берега, достигающем длиной 20–30 км., «обитаемую полосу», характеризующуюся редкими находками обломков керамики и костей. По-видимому, это были места ежегодных подкочевок к берегу с неопределенным местом стоянки.

Распространены кочевья далеко не на всей территории салтово-маяцкой культуры – археологам удалось обнаружить их пока только на среднем Донце, в нижнедонских и приазовских степях.

Остатки постоянных поселений – селища распространены значительно шире (и в степях, и в лесостепи) и попадаются чаще. Объясняется это, видимо, тем, что культурный слой на них выражен четче, находок в нем больше и обнаружить такие памятники, естественно, легче. Располагаются селища также вдоль рек на первой надпойменной террасе. Размеры их, как и размеры кочевий, позволяют делить обнаруженные памятники на два типа: небольшие и крупные. Следует учитывать, что в отличие от кочевий селища, как правило, бывают многослойные, т. е. они располагаются на наиболее удобных участках берега, которые обживались в течение многих веков разными народами (от скифов до казаков XVIII в.). Нередко селища с двух сторон ограничены оврагами, впадающими в пойму. В последние годы удалось установить, что эти естественные рубежи иногда подправлялись: углублялись, склоны подчищались и выпрямлялись (рис. 40, 1).