Текст книги "Степи Евразии в эпоху средневековья"

Автор книги: Светлана Плетнева

Соавторы: Алексей Смирнов,Анатолий Амброз,Владислав Могильников,Игорь Кызласов,Герман Федоров-Давыдов,Леонид Кызласов,Нияз Мажитов,Вера Ковалевская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

От седел обычно остаются мелкие железные детали: петли (рис. 74, 23; 74, 24), обкладки лук (рис. 74, 17), изредка – крупные серебряные пластины, украшавшие луки (рис. 74, 52), бляхи (рис. 74, 4, 21). Целое деревянное седло, обтянутое овечьей шкурой, найдено в гроте Узун-Хая (рис. 74, 68). Шкуры крепили ремнями. Подпружные пряжки делали из железа (рис. 74, 37; 74, 50) и из рога (рис. 74, 59, 66; 74, 68). Стремена в XI–XII вв. крайне редко попадали в могилы, в XIII–XIV вв. их стали класть туда чаще. Развитие их шло так же, как и во всей Евразии (рис. 74, 2–5; 74, 1, 2, 58). Только аскизские стремена часто украшались серебряной инкрустацией (рис. 74, 58). Найдены и деревянные стремена (рис. 74, 67). Встреченные в курганах рукояти плетей делались из рога, железа и бронзы и по форме близки к восточноевропейским (рис. 74, 29). Костяные рукояти часто орнаментировали (рис. 74, 61). Для шнуровки, продергивания ремней в XIII–XIV вв. применяли специальные инструменты, завершавшиеся изображением конских голов (рис. 74, 12, 66).

Для изучения транспортных средств большой интерес представляют целиком сохранившиеся в гроте Узун-Хая погребальные сани. По внешнему виду они более всего напоминают нарты хантов и манси и генетически, скорее всего, восходят к небольшим грузовым санкам, до сих пор известным охотникам Саяно-Алтая. Хотя их длина достигает 3 м., у них не было оглобель и, вероятно, лошадь тащила их при помощи ременных гужей (рис. 74, 74). О существовании колесного транспорта говорят находки в кургане 2 группы Кизек-Тигей остатков двухколесной погребальной повозки, напоминающей арбу [Кызласов Л.Р., 1975, с. 196].

В курганах встречаются баночные лепные сосуды, часто украшенные резным и штампованным орнаментом, имеющие насечки по венчику (рис. 74, 8). При раскопках города в дельте Уйбата собрана обширная серия и гончарной керамики самых разнообразных форм, размеров и назначения: небольшие блюдца с округлым краем, выпуклые круглые крышки, миски, вазообразные сосуды со сложным профилем, широкогорлые, овальные в плане невысокие «супницы», крупные толстостенные тарные сосуды. Особенностью всей этой керамики является ровный горновой обжиг, придающий ей кирпично-красный цвет, и сложная форма отогнутого венчика, приспособленного к использованию керамических крышек. Сосуды большей частью гладкостенные, с хорошо заглаженной внешней поверхностью, иногда с тонким резным узором.

В составе столовой посуды выделяются серебряные чаши и кувшины. Их форма в XI–XII вв. во многом близка форме пиршественной посуды предшествующего времени (рис. 74, 6, 7). В XIII–XIV вв. бытовали иные формы, широко известные в памятниках Евразии этого периода (рис. 74, 5, 6, 56, 57).

Из бытовой утвари в курганах наиболее часто встречаются предметы, входившие в походный набор воина-всадника: ножи, шилья, напильнички (рис. 74, 13), туалетные пинцеты (рис. 74, 17), двузубые вилки (рис. 74, 16), щеточки (рис. 74, 45), кресала скобковидной формы, крепившиеся в деревянную колодочку (рис. 74, 36; 74, 65), костяные футляры (рис. 74, 58). От одежды остаются лишь бляшки и пряжки поясов (рис. 74, 19, 40–43, 69), многочисленные детали разного рода портупей (рис. 74, 31, 32, 34, 35, 60, 64; 74, 35–37). В гроте Узун-Хая почти целиком сохранилась шелковая рубаха, мягкие длинные сапожки, небольшой, крепившийся к поясу мешочек из шелка. Частью головного убора и одновременно украшением женщин были длинные (до 20 см) железные булавки (рис. 74, 30), восходящие к изделиям предшествующего времени. В женских погребениях обычны также находки сердоликовых, агатовых, ониксовых, хрустальных и стеклянных бус, в больших количествах привозившихся из Средней Азии. Серьги (рис. 74, 15; 74, 44) встречаются и в мужских погребениях. Среди случайных находок XI–XIV вв. на территории аскизской культуры многочисленны арабские и дальневосточные зеркала [Лубо-Лесниченко Е.И., 1975б]. В гроте Узун-Хая погребальное ложе состояло из войлочных кошм и узорчатых плетеных тростниковых циновок.

Погребальный обряд и типы надмогильных сооружений отражают этническую пестроту населения древнехакасского государства и проходившие в нем в XI–XIV вв. ассимиляционные процессы. Обряд аскизской культуры в целом един – это трупосожжение на стороне с погребением на горизонте под невысоким каменным курганом кольцевидной формы (рис. 74, Б). Реже сложенные насухо плиты образуют не оградку, а сплошной панцирь (рис. 74, А) [Кызласов Л.Р., 1975, с. 205–207].

Отметим, что в аскизские курганы часто помещали шкуру коня без головы и иногда его мясо. Изредка под курганами находят скелеты огромных боевых собак особой породы, достигавших размеров теленка [Кызласов Л.Р., 1975].

Отклонения от этого обряда говорят об иной этнической принадлежности погребенного. Однако к аскизским должны быть отнесены и те погребения по обряду трупоположения, инвентарь которых целиком укладывается в нормы аскизской материальной культуры. Они свидетельствуют об ассимиляции средневековыми хакасами отдельных представителей других этнических групп государства, сохранивших прежние черты своего погребального обряда. Примером этого является погребение в гроте Узун-Хая (рис. 74, В, 58–74), относящееся, как уже говорилось, к XI в. и близкое к традициям некоторых алтайских племен, но аскизское по инвентарю.

В монгольское время аскизские вещи широко использовались населением, хоронившим покойников на могильнике Часовенная гора и в курганах на горе Самохвал (рис. 74, Б, 38–58, 65–69) [Кызласов И.Л., 1978].

Подобные комплексы хорошо выделяются на фоне типично эскизных погребений и могил кыштымов древнехакасского государства. Хотя последние изучены в очень небольшой степени, уже сейчас ясно, что для них был присущ не только особый погребальный обряд (варианты трупоположения), но и отличный от аскизского инвентарь (могилы у с. Суханиха – рис. 74, 59–64, у улуса Доможакова, сел Лугавского, Абакано-Перевоз, Сарагаш, Оты и т. д.) [Гаврилова А.А., 1969]. Эти погребения несомненно представляют ряд самостоятельных археологических культур, выделение и изучение которых – задача будущего. Без ее решения нельзя ответить на многие вопросы, которые ставит перед нами исследование этногенеза коренных народов Южной Сибири.

Курганы аскизской культуры обычно располагаются на горах: по вершинам, седловинам и склонам. Могильники невелики, обыкновенно они не превышают десятка насыпей. Вместе с тем курганные группы многочисленны и часто располагаются одна около другой. Поминальные обычаи XI–XIV вв. гораздо менее ясны для нас, чем погребальные обряды. Обычай сооружать у курганов стелы с эпитафиями (рис. 74, Б) был постепенно оставлен уже на первом этапе аскизской культуры. Судя по тамгам, к концу X – началу XI в. в Туве относится всего 10 стел [Кызласов Л.Р., 1965а]. Для XI–XII вв. известен лишь один курган со стелой и эпитафией (Тува, Малиновка, курган 1) [Кызласов Л.Р., 1960, 1969а, с. 114–116; Кызласов И.Л., 1977б]. На двух могильниках этого же времени встречены вертикально поставленные у курганов плиты, но уже без надписей (Самохвал, Хыргыстар-аалы на р. Нине).

Однако древнехакасская руноподобная письменность несомненно продолжала существовать и во время аскизской культуры. Кроме Малиновской эпитафии, об этом свидетельствуют две дальневосточные монеты XI–XII вв. с вырезанными на оборотах енисейскими надписями. Нет сомнений, что число эпиграфических находок аскизской культуры в скором времени увеличится. Дело здесь не только в расширении археологических работ, но и в наметившемся интересе ко все еще неразработанной палеографии рунической письменности тюркоязычных народов средневековья [Кормушин И.В., 1975].

Удар, нанесенный древнехакасскому государству монгольскими феодалами, не прервал развития местной самобытной культуры. Наблюдения над сложными перипетиями упорной борьбы древнехакасского государства приводят к выводу о его значительной экономической мощи, несмотря на феодальную раздробленность, в которой оно находилось к началу опустошительного единоборства. Датой уничтожения древнехакасского государства следует считать 1293 г.

Все достижения саяно-алтайских народов в рамках этого государства – пашенное земледелие с искусственным орошением, градостроительство, письменность, высокий уровень государственного строя и многие другие социально-экономические и культурно-бытовые достижения – пришли в упадок.

Связь аскизской культуры даже на ее ранних этапах XI–XIV вв. с материальной культурой современных хакасов тем не менее ощущается по ряду четко прослеживающихся черт. О том, как трансформировалась в сложных условиях XV–XVII вв. аскизская археологическая культура, можно будет говорить только после новых больших полевых археологических и этнографических исследований.

Глава шестая
Волжская Болгария

Волжская Болгария как самостоятельное государство начинает упоминаться в письменных источниках с конца X в. Период становления ее проходил под властью Хазарского каганата.

Болгары, откочевавшие в начале IX в. из хазарских (донских) степей на лесостепные окраины Поволжья (см. главу 3), образовали там несколько объединений (ханств): болгар, сувар, ошелов и пр. Об этом еще во второй половине X в. помнил хазарский каган Иосиф, отметивший в своем письме к Хасдаю ибн Шафруте, что дань кагану платили два племени – болгар и сувар [Коковцов П.К., 1932, с. 98]. Этот факт подтверждается и описанием переговоров между царями болгар и правителями других областей, сделанным Ибн-Фадланом [Ковалевский А.П., 1956, с. 140–141], а также нумизматическими данными, свидетельствующими о том, что позднее не только в Болгаре, но и в Суваре производилась собственная чеканка монеты [Смирнов А.П., 1951, с. 26–27]. Оба эти города на протяжении нескольких столетий боролись за экономическое и политическое господство. Это разделение на отдельные группы или области было, видимо, основной причиной длительной слабости волжских болгар и невозможности противостоять Хазарии. По данным Ибн-Фадлана, болгарские правители вынуждены были не только выплачивать дань каганату, но и отдавать своих дочерей в качестве заложниц в гарем хазарского кагана [Ковалевский А.П., 1956, с. 140, 141].

В первые десятилетия X в. царь болгар сделал неудачную попытку присоединить сувар. Убедившись, что не обладает достаточными силами для того, чтобы встать во главе всего государства, царь обратился за помощью в далекий Арабский халифат. Обращение к злейшему врагу хазар – халифату означало, вероятно, и стремление освободиться из-под власти каганата. Болгарский царь принял мусульманство и стал деятельно насаждать его в своем государстве, противопоставляя себя тем самым хазарскому кагану – иудею.

Обо всех этих событиях начальной истории Волжской Болгарии подробно рассказано в записке Ибн-Фадлана, которую он написал после своего путешествия на Волгу в 922 г. [см.: Ковалевский А.П., 1956]. Это сочинение является самым полным и ценным источником по истории волжских болгар X в. Однако ни в нем и ни в одном другом из известных сейчас письменных источников не сохранилось точной даты освобождения Волжской Болгарии из-под власти хазар. Надо думать, первым шагом к этому было принятие мусульманства. Видимо, окончательное освобождение пришло только после разгрома Хазарии Святославом в 965 г. [Смирнов А.П., 1951, с. 31–32; Артамонов М.И., 1962, с. 426–437].

В конце X в. Волжская Болгария пыталась даже распространить свое влияние на Русь, прислав в Киев проповедников-мусульман, участвовавших в диспуте между иудеем-хазарином и христианином-греком, состоявшемся по воле русского князя в его киевском дворце.

Поскольку собственных хроник Волжской Болгарии не сохранилось, некоторые факты истории этого государства в X–XII вв. известны нам только по отрывочным записям русских летописей, упоминавших о русских или половецких походах на Болгарию и ответных болгарских ударах по русским северо-восточным землям.

В 1229 г. на восточных границах Болгарии впервые появились монгольские войска. До 1236 г. болгары успешно отражали их напор, пока монголо-татары не двинули на них огромные силы. Араб Джувейни писал, что «от множества воинов земля стонала и от громады войск обезумели дикие звери и ночные птицы» [см.: Смирнов А.П., 1951, с. 50].

Несмотря на страшные разрушения, которые принесли в страну монголы, города Волжской Болгарии были быстро восстановлены, а Болгар некоторое время был даже столицей Золотой Орды, в которой чеканились золотоордынские монеты [Янина С.А., 1954, с. 424–488; 1962, с. 153–206].

В начале XV в. Волжская Болгария, перенесшая несколько сокрушительных ударов молодого Московского государства, перестала существовать. На ее развалинах возникло Казанское ханство со столицей в Казани [Смирнов А.П., 1951, с. 269; Фахрутдинов Р.Г., 1975, с. 24].

История Волжской Болгарии, ее экономика, социальный строй, культура не могут быть восстановлены без самого широкого привлечения результатов археологических исследований. Систематическое изучение археологических памятников Волжской Болгарии началось в конце 20-х годов XX в. и продолжается до настоящего времени. Советские ученые провели раскопки крупнейших болгарских городов – Болгара, Биляра, Сувара, Хулаша и других, ряда небольших городищ-замков, селищ и могильников в различных частях древней Болгарии на территории Татарской АССР, Чувашской АССР и Ульяновской области [Смирнов А.П., 1952, 1954; Фахрутдинов Р.Г., 1975; Исследования Великого города, 1976]. Наиболее серьезные исследования проводились и проводятся в столицах государства – Болгаре и Биляре.

Город Болгар первоначально был небольшим, но хорошо укрепленным поселением. Он занимал выступ речной террасы, с двух сторон ограниченный оврагами и укрепленный валом и рвом (рис. 75, 1). По валу шла дубовая стена в виде ряда деревянных срубов, заполненных землей и строительным мусором. Город представлял собой поселок ремесленников, жилища которых располагались на всей его площади, причем кузнецы и металлурги селились преимущественно на окраине, близ укреплений. Князь (болгарский хан) вел в тот период, по-видимому, еще полукочевой образ жизни. Археологи до сих пор не обнаружили в раннем городе никаких остатков княжеской резиденции. За линией укреплений находился постепенно разрастающийся городской посад. Там располагался и раскрытый археологами район русских ремесленников-ювелиров. Русский поселок, огороженный забором, состоял из четырех полуземлянок прямоугольной формы (5–7×3×1,2 м.). Стенки их были отвесными, облицованы вертикально поставленными бревнами, полы земляные, ровные, входы – ступенчатые, крыши двускатные. На полу были обнаружены следы открытых очагов. Материал в жилищах (на полу и в заполнении) русский: обломки характерных горшков (составляют 50 % всей керамики), большое количество стеклянных браслетов, шиферные пряслица и нательный бронзовый крест. Интересно, что различия прослеживаются и в составе стада: у болгар на основной территории городища кости свиньи составляют всего 1 % от общего количества обнаруженных там костей домашних животных, а в славянском поселке – 4 %.

Различный мелкий инструмент, обнаруженный в жилищах, дает основание считать, что весь поселок принадлежал русским ювелирам.

Русский поселок отличается от болгарского города и типом жилищ. У горожан-болгар преобладающим типом жилых построек были наземные деревянные дома с подпольями, глинобитными печами с трубами. Размеры домов 4×4 и 10×12 м. Наиболее богатые горожане жили в домах, сложенных из квадратного кирпича. Под углами некоторых домов находили остатки закладных жертв: дорогие вещи, голову лошади. В подполье одного из домов обнаружили кости лапы медведя. Вокруг домов располагались хозяйственные постройки: сараи, зернохранилища и погреба колоколовидной и цилиндрической формы. Между домами шли широкие (4 м.) дороги, мощенные деревом.

В 1236 г. монгольская армия разорила и сожгла Болгар. В культурном слое городища прослеживается мощная прослойка угля – след грандиозного пожара, в котором нередко находят скелеты убитых и погибших в огне жителей города.

Уцелевшие от погрома жители довольно быстро вернулись в город после отхода из него монгольской армии. Об этом свидетельствуют открытые раскопками братские могилы, в которых захоронены целые трупы или их части, не потерявшие анатомического порядка. Это означает, что органические связки костей не успели разложиться до захоронения, а значит период, когда трупы лежали на открытом воздухе, не превышал месяца.

Период восстановления города прослежен археологами на нескольких участках городища. Богатые большие кирпичные и деревянные дома сменились в это время маленькими наземными или полуземляночными срубами (2×2, 3×3 м.). Тем не менее, именно тогда город на время стал столицей Золотой Орды и в 50-х годах XIII в. в нем начали уже чеканить собственную монету. К концу XIII в. в городе вновь появились богатые постройки. Тогда же начали возводить в Болгаре соборную мечеть, известную в науке под названием «Четырехугольник» (рис. 75, 2). Правда, окончание строительства этого монументального здания оказалось не под силу обескровленному войной государству и поэтому завершилось только в начале XIV в.

К этому времени город вырос, выйдя за границы прежнего сравнительно небольшого домонгольского городка. Он состоял из центрального квартала, в котором находились общественные здания, в частности ханский дворец и Соборная мечеть, непосредственно примыкавшая к ханской резиденции. Мечеть – почти квадратное в плане здание с многогранными башнями по углам и высоким минаретом (рис. 75, 3). Площадь вокруг мечети была вымощена камнем. Здесь стояли еще два мавзолея – погребения знати. От центра радиально отходило несколько улиц, ведших к воротам в город. Улицы, как и площадь перед мечетью, были замощены камнем. Интересно, что перед покрытием мостовых, как правило, производилась тщательная нивелировка (подсыпка песка и кирпичного щебня). Под мостовыми во многих местах проходил водопровод из глиняных труб. Берег реки, размывающийся во время разливов и подземными водами, был хорошо укреплен сложными дренажными сооружениями (каналами, ряжами), что свидетельствует о высокой инженерной культуре болгар того времени.

Дома в центре города, как правило, сооружали из кирпича. Обогревались они подпольной системой отопления, характерной для всех золотоордынских больших зданий. Такое же подпольное отопление было устроено в общественных банях (Черной и Белой палатах). Обе они располагались на площадях. Планировка этих сооружений одинакова: оба они состояли из предбанника и основного помещения с фонтаном в центре и четырьмя небольшими комнатками по углам. В них поддерживалась различная температура. Вдоль стен находились каменные водоемы, к которым была подведена холодная и горячая вода. Воду нагревали в большом медном котле, помещенном за пределами центрального зала. Аналогичные бани существовали во всех восточных странах начиная со времен античности и кончая XVIII–XIX вв.

Инженерное искусство болгар находит подтверждение и в том факте, что еще в домонгольский период у них появился водопровод из керамических труб, в XIII–XIV вв. водопроводная сеть стала еще более густой и совершенной. На площадях города били фонтаны и стояли водоемы (чешмы).

Таким образом, благоустройство города, его чистота и ряд общественных построек и сооружений намного превосходили большинство европейских городов той эпохи.

Интересно отметить, что в Болгаре в конце XIII в., как и в прежнее время, существовали, по-видимому, кварталы иностранцев. Во всяком случае, раскопки 1947–1949 гг. открыли остатки армянской церкви, датирующейся по аналогиям XIII – началом XIV в. Рядом с ней располагалось христианское кладбище [Смирнов А.П., 1951, с. 180–191]. Это говорит о том, что международные связи Болгара с приходом монголо-татар не были прерваны – город по-прежнему играл большую роль и был широко известен в Европе и Азии.

В отличие от Болгара, который в X – начале XI в. и позже в домонгольское время занимал сравнительно небольшую площадь, Биляр (и Сувар) уже в X в. были территориально крупными городами (рис. 75, 4). Укрепления Биляра были аналогичны болгарским. В центре его находилось большое кирпичное здание, являвшееся караван-сараем (рис. 75, 5, 6).

Окраины города были заняты ремесленными кварталами [Исследование Великого города, 1976]. Город погиб, как и Болгар, в 1232 г. Затем он также был восстановлен, но в отличие от столицы расцвет его приходится на домонгольское время. После разгрома он так и не вернул себе прежнего великолепия и влияния.

Тем не менее, следует подчеркнуть, что все известные нам болгарские города пережили два периода в своей истории: домонгольский и послемонгольский (золотоордынский). Большинство из них, как и Биляр, во второй период превратились в заштатные городки и постепенно захирели, хотя и тогда они продолжали функционировать как ремесленные и торговые центры. Характерно, что в одном сравнительно небольшом городке – Тетюшах, как и в Болгарах, в XIV в. появилась армянская колония – в нем были обнаружены армянские погребения и надгробия, датирующиеся XIV в.

Помимо известных по письменным источникам городов, на территории Волжской Болгарии в настоящее время мы знаем более 20 небольших городищ X–XII вв., бывших, очевидно, феодальными замками [Фахрутдинов Р.Г., 1969, с. 224–236] (рис. 76). Одни из них – мысовые, укрепленные валами только с напольной стороны (рис. 77, 3), другие располагались на открытом высоком берегу реки и были укреплены валами и рвами по всему периметру (рис. 77, 1, 2, 4, 5). В таком случае укрепления как бы отрезали часть берега, образуя искусственный «остров». При этом, если берег был достаточно высоким и крутым, вдоль него валы не возводились, а вплотную подходили к береговому обрыву. Рвы в таких случаях нередко превращались в глубокие овраги (рис. 77, 5).

Наиболее исследованным городищем является Тигашевское [Федоров-Давыдов Г.А., 1962, с. 498] (рис. 77, 7). Первоначально оно было языческим святилищем, представлявшим собой окруженную рвом прямоугольную площадь, разделенную деревянным забором (частоколом) на три части, с ямами и полуземлянкой у входа. Датируется оно X в. Святилище принадлежало, по-видимому, населению, бежавшему на западную границу от насильственной исламизации, начавшейся в центральных областях государства.

В XI в. на месте святилища вырос княжеский замок, в котором было сооружено второе святилище с идолом в центре. Интересно, что при строительстве замка была использована ограда святилища, которая у окрестного населения, вероятно, считалась священной, а это давало возможность феодалу воздействовать на подданных не только экономически, но и идеологически. В целом укрепления замка, состоявшие из трех рядов валов и рвов, вполне отвечали требованиям обороны. В частности, проездные ворота располагались так, что нападающие, проникнув в межстенное пространство, неизбежно попадали под стрелы защитников крепости.

Внутри ограды находилась площадь, на которой находился кирпичный дом, являвшийся несомненно жилищем феодала. Вокруг него помещались деревянные постройки и служебные сооружения. Кроме них, на территории городища были раскрыты ремесленные мастерские. Это дает некоторые основания для предположения, что на месте замка создавались предпосылки формирования небольшого городка. Однако процесс этот не был завершен – замок был разрушен в самом начале XII в. [Федоров-Давыдов Г.А., 1962].

Вторым исследованным археологами городищем является Андреевское. Там открыты остатки жилого богатого дома, выстроенного из сосновых бревен, и ряд хозяйственных сооружений, в основном ям-зернохранилищ. Весь этот жилой комплекс был обнесен дубовым частоколом. Система укреплений была создана с учетом топографических условий местности: использованы естественные овраги, в наиболее слабых местах оборона усилена дополнительными валами. Этот замок, судя по материалу, был разрушен почти одновременно с Тигашевским – в первой половине XII в. Очевидно, взяты и разорены эти замки были отрядами русских князей, которые неоднократно совершали военные экспедиции в Волжскую Болгарию, особенно участившиеся в XII в. Могли они пострадать и в феодальных междоусобицах, которые особенно усилились в XII в. Очень показательно состояние одного из поселений, разрушенных в те годы, – болгарского города Хулаш. Там при исследовании оборонительных линий были обнаружены срытые валы и рвы, засыпанные землей из вала. Сделано это было, видимо, по приказу центральной власти.

Разведками, проводившимися в последние десятилетия в Прикамье и Поволжье, были открыты остатки 300 неукрепленных домонгольских деревень. Мощные культурные напластования этих поселений, достигающие 1 м., свидетельствуют о прочной оседлости населения этого государства. На некоторых из них проводились небольшие раскопки. Так, на Большом Пальцинском селище открыты жилища – прямоугольные в плане полуземлянки (2,7×1,9 м.). Стены у них – обычные срубы, печи – глинобитные (1,7×0,6×0,5 м.). Кроме полуземлянок, были обнаружены наземные сосновые срубные или же каркасные, обмазанные глиной дома. Печи в них, как и в полуземлянках, – глинобитные, полы – земляные или дощатые. Во всех раскопанных домах были вырыты подполья, закрывавшиеся досками, а рядом с жилищами – большие боченкообразные или колоколовидные ямы-зернохранилища. В них нередко встречались зерна пшеницы, ржи, овса, чечевицы, проса, гороха, ячменя. Состав семян сорных растений, обнаруженных в ямах, дал возможность палеоботаникам восстановить систему земледелия. Находки гречишки, вьюна полевого, мяты белой, подмаренника, характерных для старопахотных почв, длительное время используемых под посев культурных злаков, указывают на возможность только паровой системы земледелия.

О высоком уровне земледельческой культуры волжских болгар свидетельствуют и многочисленные находки железных частей пахотных орудий: лемехов, чересел и сошников (рис. 78, 17–21). Лемехи и чересла аналогичны орудиям, находимым в более ранних памятниках салтово-маяцкой культуры (см. главу 3). Там они использовались для пахоты целинных степных земель. Очевидно, в Поволжье их привозили из каганата для этой же цели. Для вторичной обработки почвы применялись более легкие орудия типа сохи (с сошниками). Помимо того, сохами пользовались в подсечном земледелии. Большое количество разнообразных топоров свидетельствует не только о большом значении дерева в строительном деле и быте болгар, но и, очевидно, о широком применении их в земледелии (рис. 78, 22, 50–54). Топоры были не только самым распространенным, но и наиболее изменяемым типом орудий. На протяжении трех веков они постоянно совершенствовались. В золотоордынское время выработался тяжелый тип топора без щековиц с широким лезвием и срезанной нижней частью (рис. 78, 54).

Для обработки почвы и рытья котлованов пользовались мотыжками, также принесенными болгарами из степей, а в XIII–XIV вв. появились тяжелые мотыги, имеющие аналогии в среднеазиатских синхронных древностях (рис. 78, 55).

Уборка урожая велась серпами, мало отличающимися от древнерусских, и косами-горбушами совершенной, почти современной формы. Зерно мололи ручными жерновами, характерными «салтовскими» (с отверстием для рукояти в верхнем жернове).

Изготовлением всех этих совершенных для своего времени железных тяжелых орудий занимались ремесленники, жившие в городах и, возможно, объединенные в ремесленные организации типа средневековых цехов.

Железо получали в сыродутных горнах, имевших вид полусферических сооружений диаметром около 1 м. и высотой 0,5 м. Кузнецы владели различными способами закалки железа и получения стали. Большой интерес представляет находка в слое Болгара первой половины XIII в. крупного фрагмента горшка, в котором находились в спекшемся состоянии железные вещи. Очевидно, это остатки весьма распространенного в средневековье способа закалки железных вещей – их укладывали вместе с углем и обломками костей в закрытый глиняный сосуд и прогревали до 1000°, что приводило к соединению углерода с железом. Таким способом железные изделия получали твердость в 3–4 раза больше первоначальной.

Закалка железа особенно была нужна при изготовлении различных предметов вооружения. Больше всего в слоях городов попадается наконечников стрел. В домонгольский период они аналогичны древнерусским, разные типы золотоордынских стрел характеризуют и нередко датируют комплексы и слои XIII–XIV вв. (рис. 78, 2–6, 14, 61–65). В целом все виды оружия и конской сбруи аналогичны синхронным им предметам из кочевнических и русских древностей XI – начале XIII в. и XIII–XIV вв. Оригинальными являются только сплошь покрытые сложным растительным узором бронзовые боевые топорики с наварным железным лезвием или целиком железные (рис. 78, 16). Значительно чаще, чем на Руси, использовали болгары в XII и XIV вв. для защиты от конницы четырехконечные шипы («чеснок») (рис. 78, 15). На Руси они особенно распространились в эпоху позднего средневековья (вплоть до XVII в.).

Из железа и бронзы изготовлялось множество бытовых предметов: ножи, кресала, ножницы, замки разнообразных форм и пропорций, как правило сложно запирающиеся и покрытые геометрическим орнаментом (рис. 79, 24, 25, 26; 78, 30).

О собственном развитом ювелирном деле прежде всего свидетельствуют частые находки литейных форм (целых и в обломках), в которых отливались сложнейшие ювелирные изделия (рис. 79, 21, 22). В домонгольское время ювелиры Волжской Болгарии широко пользовались четырьмя приемами при изготовлении украшений и предметов туалета: литьем, плетением из тонкой проволоки, сканью и зернью (рис. 79, 8-20, 23). Чернь и эмаль, в совершенстве освоенные русскими ювелирами, не были известны болгарам. Черненые изделия только изредка попадали в болгарские города из Руси и Арабского халифата (рис. 79, 19).

Очень распространено было в Волжской Болгарии производство зеркал. В конце X–XI в. они аналогичны салтовским, позднее появились подражания китайским и иранским зеркалам (рис. 79, 1–3), а для золотоордынского времени характерны крупные зеркала, достигающие в диаметре почти 30 см и украшенные на обратной стороне, как правило, фигурами геральдических животных и вязью арабской благожелательной надписи: «Слава и долгоденствие, счастье и блеск, возвышение и хвала, блаженство и высочество, власть и процветание, могущество и божеская милость владельцу сего навсегда».