Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

24. После коды

Запах простыней отступил на второй план: казалось, восприятие реальности основательно притупилось после этого вполне предсказуемого секса в душе. Распластавшись в постели, Саймон Хеллстрем чувствовал себя уставшим, отчасти – голодным и, в то же самое время, будто и не чувствовал себя вовсе.

Смутное желание накатить чего-нибудь плавало в его сознании, пока что особо не донимая. Скорее, он позволял себе думать эту мысль, с удивлением отмечая, насколько медленно стучат шестеренки. Может быть, может быть… Но потом.

Майи все не было, и Хеллстрем был склонен к тому, чтобы встать и проверить, не перепутала ли она двери. Может, он провалился в сон на какие-то четверть часа, неучтенные мозгом, и она успела слинять? Как могла бы тогда, в свое самое первое утро в этой квартире… Приподняв тяжелеющую голову, он прислушался: сквозь шум воды в душе пробивались звуки другой возни. Значит, она все еще здесь.

Все в порядке.

Попробовав эту фразу почти что на вкус, Саймон усмехнулся.

От недавней ярости осталась только ощутимая дрожь в пальцах и незнакомый, чуть сладковатый привкус на языке. Боль его уязвленного самолюбия тоже поутихла, оставив вместо себя легкое, будоражащее ощущение новизны.

Появившись, наконец, из закутка ванной комнаты, Майя энергично вытирала длинные темные волосы. На ней была мятая и очень несвежая футболка, сброшенная Хеллстремом, и это вызвало почти болезненное дежавю: сколько раз он видел ее в подобном прикиде, но самый первый раз всегда всплывал в памяти и воображении первым, цепляя за живое.

Сумасшедшая женщина.

– Привет, – заговорил он впервые с тех пор, как выпустил ее из постели, словно пытаясь начать все с чистого листа. – Тебе идет.

– Правда? – ее голос по-прежнему звучал глухо, и это только дополнительно бодрило.

– Ну… Пастор Нордин, я уверен, не одобрил бы.

Сев на край постели, Майя посмотрела на Хеллстрема из-под упавших на лицо прядей.

– Он был не самым плохим человеком, хотя и тряпкой. Он и тебя самого не одобрил бы. Для меня это лучшая из рекомендаций, Симме. Но не плевать ли тебе? Он всего лишь мертвый пьяница…

Отложив расческу, она смотрела в окно, и пляшущие поверх ее лица тени не давали Саймону понять, плачет она или нет. Сейчас в этой темноте, наполненной световыми бликами, был слышен только шероховатый звук ее дыхания. Какое-то тоскливое чувство внутри заставило его подорваться, сгребая в охапку ее округлые плечи.

– Иди ко мне, – вторая догадка за этот вечер вдогонку за первой сделала его омерзительно трезвым, вышибая остатки старых дрожжей и выволакивая на свет божий нежность. Пронзительно острую, которую он тщетно пытался задушить в себе все эти месяцы. Которую топил в алкоголе, закидывал веселыми таблетками и пытался растратить на других. Прислушиваясь одновременно к себе и к ней, Саймон добавил. – Когда?

– Недавно, – уклончиво ответила Майя едва слышным шепотом. – Вот я и осталась одна, Папочка…

Чувствуя ее прохладные пальцы на своих плечах, Хеллстрем только сильнее сжал свои медвежьи объятья, заваливаясь назад, на простыни, и увлекая ее за собой.

– Детка… Мне жаль, что папаша твой закончился. Но ты, мать твою, не одна. У тебя есть я, если хочешь. Когда хочешь. Надолго. Быть может, даже навсегда. Не лучший из вариантов, но твой.

Майя даже не думала сопротивляться, чувствуя, как вполне ожидаемые слезы прожигают себе русла в коже ее щек. Как будто упругая пружина внутри нее в очередной раз распрямилась, причиняя боль, но и даря облегчение. Она понятия не имела, какой черт дернул ее быть настолько откровенной: еще вчера она как-то очень берегла Микке, и совершенно не щадила Саймона теперь, даже понимая, что может нарваться на его не самый легкий характер.

Ударил бы он ее там, в душевой, когда она почти ощутила этот опаляющий жар гнева, ставший самой его сущностью на несколько мучительно долгих мгновений?

– Не злись, – загодя попросила Майя едва слышно, касаясь прохладными губами его виска. Короткий, рефлекторно всплывающий из глубин ее естества жест. – Но еще вчера моим единственным вариантом был выход в окно. Не так-то просто теперь освоиться в новых реалиях…

– Хочешь поговорить о вчера? – поинтересовался Хеллстрем, выдавая в голос максимум безразличия.

– Не хочу говорить о своем отце, – почти что огрызнулась она. – А то, что было вчера, сегодня уже не имеет значения. Вчера уже скукожилось, как твой чизбургер в том пакете… Но я могу попытаться реанимировать чертову еду, если ты все еще планируешь ужинать чем-то, кроме разговоров по душам.

Поведется ли она? Саймон не мог не попробовать – ради них обоих.

– Удиви меня, детка. Скажи, что вчера тебе не понравилось. Ни в первом, ни во втором отделении этого охуительного представления, – не чувствуя в себе опасного потенциала злости, он врубил иронию, залипая в подушках, ощущая дыхание Майи на своей щеке и невольно припоминая их самую первую встречу. Потому что сейчас они говорили так, будто снова знакомятся. В этом было что-то, от чего ему не хотелось отказываться, даже ради перспективы пожрать, наконец.

Примет ли она правила игры? Пройдет ли этот тест?

Майя прошлась ладонью по груди Саймона, пожалуй, слишком быстро спускаясь к его напряженному животу и тут же останавливая эти небрежно-ласкающие касания пальцев. Словно она не знала, что делать дальше, дразня его еще больше.

– Что ты хочешь услышать, Папочка? Озвученную мной фантазию на тему кафельного мешка в «Сквизере» и нас двоих, больше похожих на неукротимо сношающихся роботов? Или же правду, как она есть?

– Оба варианта так хороши, что я даже не знаю, что выбрать…

– Выбирай разогретый чизбургер, – посоветовала фрекен Нордин, по плавной траектории обходя пальцами узкую впадину пупка Саймона и с решимостью служительницы его персонального культа всей пятерней ныряя за резинку его боксеров. – Пока котлета еще не превратилась в подошву, а несчастные два кусочка огурца пахнут, словно мечта… – ее цепкие пальцы сомкнулись, и Хеллстрем почувствовал, как почти не доставлявший беспокойства член от этого уверенного касания превращается в почти неразрешимую проблему. – Ты же сам хотел эту теплую булочку с котлетой, правда? Ты хотел поесть и провести время с пользой, а не трахать себе мозги… – ее пальцы скользили вверх-вниз, то чуть сжимаясь, то ослабляя хватку, и Саймон напряг ягодицы, подаваясь вперед и вверх чисто рефлекторно. Потянувшись к его губам, Майя действовала медленно – не так, как там, внизу. Она втянула в свой рот его нижнюю губу, тут же щекотно проходясь кончиком языка по нижнему ряду зубов. Отпрянув почти сразу, девушка выскользнула из немного ослабевших объятий, спускаясь со своими поцелуями по его шее вниз, прижимаясь теснее, не оставляя жаркой возни у него в трусах и ничуть не скрывая конечной цели своего путешествия.

Короткий путь, растянутый до бесконечности напряженным ожиданием.

– Перестань… – слова давались ему нелегко, но еще труднее было накрыть ее ладонь своей, почти прекращая движение. – Последнее, чего я хочу – это кончить, думая о чизбургере.

Рассмеявшись почти беззвучно, Майя ткнулась лбом в его плечо.

– Хорошо, Симме, – проговорила она, даже не пытаясь перебороть его ненавязчивое сопротивление, уступая. – Давай поговорим тогда…

– Детка… – сплетая ее пальцы со своими, он положил ладонь Майи к себе на грудь. – Ты сама-то чего хочешь? Исповедаться? Рассказать мне, как ты жила без меня свои полгода, куда съебалась и как нашлась? Переживаешь, что Марси испортит твою репутацию любимой шлюшки Папочки? Думаешь, что я не знаю, какой он ебливый кобель и не видел, как он распускал руки вчера, пока вы еще были в достаточно людном месте?

– А он распускал? – почти невинно поинтересовалась Майя, чувствуя жгучий выхлоп опасности.

– Помолчи, ладно? Скажем прямо, меня не радует то, о чем я, без пизды, догадывался и без твоих подсказок – вы вполне недвусмысленно свалили дуэтом после твоего дивного манифеста в туалете. Но если мне и стоит прощать тебя за что-то, то точно не за это вот все. Тебе было хорошо? Не надо, не отвечай… Я сейчас неиллюзорно теряюсь где-то между желанием обглодать тебе лицо и трахнуть тебя снова, так что не стоит рушить это хрупкое равновесие.

Взяв паузу на вдох, Саймон, ко всему озвученному, ощущал еще и мучительное желание закурить, понимая, что сигареты остались валяться там, на столе. Рядом с едой и всем тем, что способно подождать более подходящего момента.

Ему не оставалось ничего, кроме как продолжить.

– Что я хочу услышать… Например, историю о том, какого хуя ты не разыскала меня, когда умер твой благочестивый папаша. Что ты сделала, когда узнала? Поехала в Уппсалу, чтобы постоять на свежем холмике?

– Заливалась не самым дешевым алкоголем на финском пароме, если честно.

– Думала обо мне? – поинтересовался он без обиняков.

– Не сомневайся. Я дала денег сестре и не поехала на похороны. Это было выше моих сил, у меня будто земля из-под ног ушла. И я просто свалила из города…

– Так обычно детство кончается, – скупо прокомментировал Хеллстрем. – Майя…

– Ничего из вчерашнего значения не имеет, – выдала она как-то вдруг, утыкаясь лицом в его подмышку. – Еще вчера я бы ни за что не поверила в то, что окажусь здесь сегодня. Скорее в то, что мне снова придет в голову свежая мысль о самоубийстве.

Майя отчетливо понимала, что главным в ее секрете был отнюдь не рассказ о сексе. То, о чем Саймону действительно знать не следовало – это авторство полученных им ночью коротких текстовых сообщений.

– Звучит так, будто ты извиняться надумала, – отозвался он. Совершенно обезоруженный самим фактом ее присутствия и уже услышанным о ее непростой жизни, Хеллстрем не мог не сказать Майе того, о чем думал еще вчера. Это было честно. – За то, что тебе понравилось… Тебе же понравилось?

– Звучит так, будто ты позволил мне шалость, а теперь хочешь услышать от меня благодарность, Папочка.

Саймон прикрыл глаза, чувствуя, как очередное попадание в цель отзывается в нем почти что болью. С полгода назад он, пожалуй, разозлился бы на нее за такую вот догадливость, возгоняя собственную ярость до привычного абсолюта и заводясь. Сейчас – нет, словно весь выхлоп его злости остался там же, где полыхнуло впервые, почти что опаляя веки и на мгновение отшибая дыхание.

– Ты слишком хорошо помнишь мои перверсии на свой счет, правда? – поинтересовался Хеллстрем, притягивая девушку к себе максимально близко. – И хер бы с этими фантазиями стремными, я даже попытался остановить тебя. Но потерял след еще в клубе.

– Не рискнул догонять?

– Королевна, это может быть больно, зачем же ты нарываешься? Думаешь, у нас получился бы конструктив, если бы я добрался до твоего дома? Серьезно?! Да я бы снес дверь, для начала. А потом снес бы голову твоему ебырю. Может, и тебе – чисто по инерции. Но эта перверсия не так бодрит, да?

– Вместо этого ты отправился окисляться на диване у Ларса, – полирнула Майя его неспокойную совесть. – Зная твой буйный нрав, без блядей там точно не обошлось. Думал обо мне?

– Майя…

– Скажи, Симме. Потому что я совершенно не думала о тебе, например. И да, мне понравилось. Ты сам научил меня этому, помнишь? Дело тут не в Марсе, а во мне. Во мне, Симме… – она рванулась из его рук, чтобы сесть, отбрасывая волосы с лица и оборачиваясь к Саймону снова. – У меня был выбор: попробовать переспать с ним или расплескать себя по мостовой. Сейчас я уверена, что выбрала правильно.

– «Попробовать переспать»… – фыркнув, Хеллстрем коснулся ладонью ее спины, тут же чувствуя одобрение в почти неуловимой реакции ее тела. – Сука, а Полссон обиделся бы!

– Ты же ему не расскажешь, Папочка?

– Блядь, я поверить не могу, Нордин! Ты сидишь, вся такая гордая и независимая… А я слушаю тебя и смеюсь. Детка, да я ему лицо попорчу, как только мы увидимся!

– Но, Саймон… Ты думал обо мне? Когда зависал у Ларса вчера… – в ее тихом голосе не было ни тени настойчивости, но у Хеллстрема была собственная потребность поговорить о чем-то таком.

– Честно? Тебе не побоку, о чем там я думал, когда трахался с рандомными бабами? Ты это серьезно?!

– У меня есть собственная перверсия на этот счет, милый, – сообщила Майя почти доверительно, возвращаясь к нему на грудь и устраиваясь так, чтобы видеть его лицо чуть снизу. – Потому, ничего из вчера не имеет значения, кроме того, думал ли ты обо мне.

– То есть, ты не помнишь, что я не люблю этого всего…

– Чего именно?

– Когда ты надеваешь мои трусы. Ну, или лезешь мне под кожу и копируешь мое деструктивное поведение, королевна. Но, раз ты уже начала – кто я такой, чтобы не дать тебе кончить? – намеренно съехав в двусмысленность, он криво усмехнулся. – Выкладывай, детка. И молись, чтобы мне понравилась эта идея.

– Нет, сперва ты. Серьезно. Это важно, Симме. Просто скажи…

Коснувшись пальцами ее чуть припухших губ, Саймон пожалел о том, что не может растянуть этот момент до бесконечности. Момент, в котором она лежит вот так, рядом, и ждет этого важного для нее, но такого очевидного для него ответа. Прикрыв глаза, он дал себе еще одну минуту, чтобы просто прочувствовать тяжесть ее тела и тепло присутствия – того самого, о котором еще вчера он мог только мечтать.

Вчера.

Вчера были моменты, когда это казалось решительно невозможным.

Он мог бы рассказать много и даже чуточку больше – практически все о том, сколько раз он пытался вытряхнуть из своей головы воспоминания. Не именно о ней и не цельные картинки, похожие на застывшие слайды: вот они вместе на Канарах, а вот – просто тупят в этой самой квартире месяцы назад… А какие-то осколочные, оттого еще более болезненные флешбэки, собранные, скорее, из звуков, запахов и сказанных в разные моменты слов. Когда память услужливо выдергивала из пыльной, немой темноты ее взгляд или интонацию, накладывая на происходящее в его новой, измененной до неузнаваемости, жизни, Саймон становился уязвимым. И злым.

– Я думал о тебе, детка. Думал и о том, что отпустил тебя – и будь, что будет. Никого не прощаю, но вчера я готовился простить тебе что угодно, если ты надумаешь обнимать меня снова. А ты? Что открыла для себя ты, Нордин?

– То, что я все еще доверяю тебе одному. Первое, о чем я подумала, когда Микке полез-таки в мои трусы, это резинка, – выдала Майя, зажмуриваясь, будто проваливаясь в собственные ощущения и мысли, и вызывая у Саймона приступ ревности. Который, впрочем, закончился так же быстро, как и начался. – Я натянула на него резинку, Симме. Потому что он – это не ты…

Будь на его месте кто-то другой, ему было бы сложно оценить подобные откровения. Хеллстрем же услышал ровно то, что хотел.

– Пожалуй, я созрел для пожрать в твоей компании. Как думаешь, из этого выйдет что-то, кроме очередного сеанса совокуплений в кухонной зоне? – поинтересовался он, как ни в чем не бывало. – И да… Я все еще жажду услышать, какой сценарий заигран у тебя в голове. С моим-то участием…

Майя в очередной раз села, оглядываясь на него поверх плеча. Вместо очередного переспроса, он только поднял бровь, напоминая, что он на проводе и весь внимание.

– Знаешь… Я прекрасно помню тот день, когда нашла свою квартиру вскрытой и плохо прибранной. И тогда мне подумалось, что, должно быть, я действительно имею для тебя значение, раз ты провел столько времени в той коробке из четырех стен, в ненавистном тебе Седермальме.

Встав, она прошлась, встряхивая волосами, потягиваясь, оправляя белье – лениво, точно она спала положенные природой часов шесть-восемь, а не занималась с ним глупостями и буквально только что была готова продолжить. Саймон сглотнул, чувствуя все то же выматывающее узнавание.

Майя поискала на столе сигаретную пачку, потом вооружилась его тяжелой бензиновой зажигалкой и добыла себе немного огня. Какое-то время она просто смотрела на пламя, испытывая и свою удачу, и терпение Хеллстрема. Но он ждал, потому что дал себе слово выслушать ее.

Она всегда этого заслуживала.

Прикурив сигарету, Нордин направилась обратно, так же точно не торопясь. Сев на край кровати, она забросила ногу на ногу, затянулась, прикрывая глаза и прикладывая холодную ладонь к пылающему лбу на пару долгих мгновений.

– Когда я поняла, что все у нас с тобой закончилось… – она предельно аккуратно выдохнула дым через нос, не поморщившись, и усмехнулась. – Я сказала себе, что была для тебя особенной. Королевной. Любимой деткой Папочки. И что забыть это чертовски сложно, потому… Каждый раз, когда ты залезаешь на кого-то, ты все равно со мной. Забавная была мысль. Но я запретила себе думать об этом, когда узнала, с кем ты на самом деле.

– Если ты думаешь, что у нее там поперек, то ты ошибаешься.

– Ой, не смешно, Симме…

– Когда я залезал на нее, я думал о тебе так же точно, как и во всех остальных случаях. Оставь покурить, сделай милость, – затянувшись еще раз, она передала ему почти целую сигарету, оставив зажигалку себе. – И не сожги себе брови, ладно? Эта штука может быть опасной.

– Не опаснее тебя самого, Папочка.

– Сейчас я способен только на опасный секс, – поискав глазами, куда бы стряхнуть пепел, Саймон без особых раздумий стряхнул его прямо на пол, рядом с кроватью.

– Я заметила, – отозвалась Майя, все еще разглядывая пламя. – Мне бы сгонять в круглосуточную аптеку на предмет экстренной контрацепции, но мне лениво. Это, в любом случае, подождет до утра.

– Мое мнение нужно?

– Нет. К чему мне знать мнение мудака, который кончил в меня со злости? – она мягко улыбалась, не отводя взгляда от пламени. – Даже если это – мой самый любимый мудак…

– То есть, ты в любом случае прихлопнешь эту… Терезу Альсхаммар, – констатировал Саймон с ледяным спокойствием в голосе. – Без вариантов?

– Я почти уверена, что некого там прихлопывать. Твоя забота выглядит мило, но лучше бы ты вынимал вовремя.

– Договорились.

– Вот и славно…

– Но ребенка от тебя я бы оставил.

– Заведи собаку, Симме, – огрызнулась Майя, все еще не глядя на него. Хеллстрем заметил, как она сжала бедра, будто пытаясь предупредить вторжение или обуздать собственное возбуждение. – Беременная, с отекшими ногами и пьющая пилюли от изжоги я тебе не нужна. С орущим младенцем на руках – тоже. Это все не рок-н-ролл совершенно… – сказала она совершенно беззлобно, вставая с места. – Лежи, кури. А я попытаюсь привести чизбургеры в чувство.

– Эй, – в его голосе слышалась смутная угроза, но еще больше в нем было усталости. Майя притормозила, поворачиваясь к нему и позволяя досыта насмотреться на ее длинные голые ноги. – Если ты не обижена на своего любимого мудака, то могла бы поцеловать его. Ну, хотя бы в качестве аперитива…

– Понятно, ты еще и выпить не против, – колкость прошла вскользь, потому что она послушно вернулась и поцеловала его в губы, склоняясь к изголовью. Его ладонь, тут же метнувшаяся между ее бедер, была весьма красноречивым намеком на то, чем еще он не против заняться. – Симме…

Майя крутилась у микроволновки, пытаясь не прозевать момент между оптимальным нагревом реанимируемой булки и ее превращением в сухарь, когда Саймон обнял ее, привычно прихватывая за зад.

– Я бы оставил, – повторил он. – Но решать тебе.

– К черту иди…

Спустя еще четверть часа, они оба молча синхронно жевали, запивая булки кисловатым красным полусухим, обнаруженным в недрах кухонного шкафа.

– Я действительно написал для тебя песню, Майя, – сказал вдруг Саймон, выдыхая и отодвигая от себя тарелку с крошками. – Нет, не ту, что ты слышала в «Сквизере», хотя и она не без тебя. Все мое нутро не без тебя, так-то…

– Правда? – прикидываться дурочкой она разучилась окончательно, и в ее голосе слышалась вполне зрелая ирония. – Я польщена.

– У меня была полубезумная идея вернуть тебя в Сконе, чтобы ты могла послушать ее там, где я ее написал. Купил бы два билета на ночной экспресс, привел бы тебя на пляж… Благо, для этого этого сюрприза мне не пришлось бы повторно зажимать в двери яйца этого вашего чухонского бармена, с вежливой просьбой добыть для меня твои паспортные данные.

Майя вспомнила, что даже не потрудилась проверить почту: Микке обещал скинуть ей трек еще вчера. Она смотрела на сидящего напротив Симме и чувствовала все то, что делало ее живой.

Нежность.

Глубокую эмпатию.

Какую-то внутреннюю связь с ним, благодаря которой страх перед его яростной натурой отступал на второй, если не третий план.

Бесконечное желание участвовать в каждом из его безумств, даже если ему взбредет в голову посадить ее на байк и вместе сигануть с обрыва.

Тем более, теперь, когда в нем особенно остро ощущалась взаимность.

– Идея действительно полубезумная, милый. Стереосистема у тебя есть и дома, а с тем пляжем у меня редкостно нехорошие ассоциации. Не хочу чувствовать себя дурой снова.

Отсалютовав ей бокалом, Саймон прикончил остатки вина и налил себе снова.

– Потом я подумал, что это слишком долго. И пафосно, имея стереосистему дома. В общем, мне есть, что сказать тебе, а там ты будешь сама решать, хочешь ли ты со мной валандаться и дальше, или пошел я к черту.

– Валяй, – согласилась девушка, касаясь босой ногой его ступни там, под барной стойкой.

– Есть предложение…

– Ууу… С одного бокала, пожалуй, так не развозит. Милый, ты в порядке?

– В полном. Не зли меня, пожалуйста. Это действительно важно.

– Молчу, молчу… – она вскинула ладони, будто бы отгораживаясь от обвинений.

– Все прошлое полугодие я пытался быть удобным. Правильным. Делать, что должно. Больше я так не хочу.

– И?

– Я дикий, как ты сама сказала. А дикий зверь рожден, чтобы умереть свободным. Пока что я только и делал, что цепями звенел. Меня заебал этот город, эта хата, аренду которой я как-то по инерции плачу… Весь этот сраный шоу-бизнес в формате нон-стоп тоже уже в печенках сидит. В общем… У меня есть слегка запущенный, но вполне обитаемый дом в Смоланде, и я всерьез хотел бы перебраться туда с концами после релиза. Всяко, не позднее следующего лета.

– Это ты так со мной прощаешься? – поинтересовалась она. И тут же добавила. – И сколько у меня времени до твоего отъезда?

– Ты можешь поехать со мной, если хочешь. Или я могу остаться здесь, с тобой. В твоем любимом Седермальме. В качестве кого угодно. Но, бля, никакого больше «Сквизера»: в этом городе полно человеческой работы. Лучше просто дома сиди.

– Слова опытного электрика… – попыталась отшутиться Майя, чувствуя вязкий ком в горле.

– Я еще и актерские курсы окончил, британские, припоминаешь? Хотя тогда мне хотелось играть рок и разрушать себя больше, чем чего-либо еще. Но как работать электриком я помню. Я умею рубить дрова и паять железо. Гитару я могу взять с собой. Та песня… Она называется «В стельку без тебя» и она есть на новом альбоме. Хочешь – послушай. Не хочешь – забей. Я напишу тебе новую, что бы ты ни решила. Но не могу обещать, что Rush of Terror ее сыграют. Хотя, кто знает?

Он смотрел на нее, пытаясь прочесть хоть что-то в ее чуть затуманенном взгляде. Майя задумчиво покачивала бокалом, будто бы и правда думала над всем тем, что услышала.

– Скажи мне, о чем та чертова песня, – хрипло сказала она, наконец, отводя взгляд в сторону. – Петь не обязательно, просто расскажи… Это важно, Симме.

Вздохнув, он прикрыл глаза.

– О летних воспоминаниях, которые накатывают зимой. О Болане, которого лучше бы заткнуть и свет выключить. О желании напиться в дымину, на фоне непроходящих мыслей о тебе. Потому что… Потому что у меня нет солнца, кроме тебя, Майя. И зимой, что характерно, это особенно заметно. Как-то так.

– Ох, Симме… Как же я ненавижу что-то решать!

– Скажи мне, из каких вариантов ты выбираешь?

Он был готов встать с места, обойти узкий мыс барной стойки и обнять ее неуютно ссутуленные плечи, но удержал себя почти что волевым усилием. Но Майя и не думала мучить его неопределенностью долго.

– Ммм… Я очень люблю Стокгольм, но я никогда не жила в Смоланде, – она взяла его за руку, прикладывая его широкую ладонь к своей щеке. – Вариант расстаться с тобой, дикий ты зверь, я не рассматриваю. Только… Давай завтра обо всем этом подумаем?

– Это задел под то, чтобы свалить, пока я буду спать? – спросил он о том, чего опасался с самого начала этого странного вечера. – Оставив мне тот кастет, который ты с собой притащила…

– Ты придурок, Симме… Как я могу? Ты же потрясающе талантливый и совершенно дикий – все, как я люблю. Сегодня хотелось бы просто уснуть рядом с тобой, без всяких судьбоносных решений. Кто знает, может, мне приснится твое обиталище в лесу?

– Или моя угрюмая рожа на твоей кухне в Седермальме, – напомнил он обо всех имеющихся вариантах. – Майя…

Хеллстрем встал-таки. Встал, чтобы обнять ее, пряча лицо в ее все еще влажных волосах, чувствуя, как она цепляется пальцами за его сильные руки. Не пытаясь освободиться, нет…

Пытаясь сделать это объятие еще крепче.

– Завтра. Все завтра… – едва слышно и ощутимо сонно сказала она. – Пойдем спать, ладно? Любимый…

– Ты охуевшая, Нордин… Но без единого шанса от меня отвязаться.

Молча сглотнув непривычно сладкое «любимая», Саймон Хеллстрем улыбнулся.

Впервые за слишком долгое время утро собиралось быть добрым по-настоящему.