Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

– Я утырок, без которого ты совершенно точно могла бы обойтись, – доверительно сообщил Саймон. – Такое себе… Пятно на твоей биографии, простенькой без затей. Твой голубой марлин, блядь, которого нереально дотащить до берега, но жалко бросить. Так что цыц! Это у кого еще из нас стремные загоны, королевна…

Вопросы, так или иначе упирающиеся в чувства, то и дело проскакивающие в речи фрекен Нордин, Саймон Хеллстрем предпочитал игнорировать. Впрочем, послевкусие от этого раза растаяло достаточно быстро. Этот Мальчик с голубыми волосами и рецептом на риталин взял ее дважды, заставляя глухо вскрикивать в утренней гулкой тишине маленькой комнаты.

Второй перелет оказался менее напряженным: им обоим хотелось спать, потому Майя просто устроилась поудобнее, уронив голову на плечо Саймона. Ей снился пляж – бесконечный, как мечта.

13. Голоса из прошлого

Испания.

Канарский архипелаг.

Санта Круз де Тенерифе.

Канарские каникулы маленькой Майи были настолько далеки во времени и той нетленной материи Вселенной, что принято называть памятью, что она не могла припомнить решительно ничего, кроме короткой цепочки не самых приятных событий.

Город со странным названием Маспаломас.

Знойное дыхание близкой Сахары.

Недельный запой отца на живописном фоне тропических пальм.

Кажется, Бригитта там впервые познакомилась с мальчиком, а у самой Майи сильно обгорели плечи. Их мама тогда всерьез боялась, что у младшей дочери прорежутся жабры: все свободное время она проводила в воде.

Так или иначе, остров Тенерифе она видела впервые. Точнее, впервые она увидела его тогда, когда Саймон достаточно бесцеремонно ее разбудил, приводя спинку ее кресла в вертикальное положение. Дело шло к посадке, а в иллюминаторах открывался роскошный вид на заснеженный кратер.

– Знакомься. Это Тейде. Самый высокий вулкан в Атлантике, – прокомментировал Саймон, недвусмысленно похлопывая себя по коленке туристическим буклетом. – Спит, как убитый.

Интересно, ему нравится казаться глупее, чем он есть? Впрочем, Майя точно не вспомнила бы название главной местной достопримечательности, даже притом, что знала о том, что они летят на Тенерифе с момента регистрации на рейс. С другой стороны, ее воображением завладело название пункта назначения: Санта Круз де Тенерифе.

Святой Крест?

Ирония судьбы… Интуиция подсказывала ей, что за такие чудовищные совпадения расплачиваются завистью богов. И лучше бы ей оказаться в Сконе, где северным летом соотечественников побольше, а пафоса – поменьше. С другой стороны, именно теперь, когда пульс времени ощущался едва ли не кожей, ей было понятно, что до лета нужно еще дожить.

Будут ли они вместе?

Будут ли они?

Вместо ответов на вопросы в ее душе и сознании была медитативная тишина. Но даже в этом ей чудился отголосок тревожности.

– Можем поймать тачку, а можем поехать на автобусе. Ты как? – поинтересовался Саймон.

– Я – как ты.

– Понял, – он среагировал почти мгновенно, выбрасывая руку в жесте, понятном для всех таксистов мира. – «Убер» здесь не в чести, а местные автобусы меня кумарят.

Санта Круз де Тенерифе оказался куда ближе, чем думала Майя, но им пришлось поплутать по городу, добираясь до места. Английский язык таксиста был вполне сносным, но разговаривал с ним Саймон. Он то и дело вворачивал какие-то совсем безобразные слова из кокни[20]20
  Кокни – один из лондонских диалектов английского языка со специфическим сленгом и произношением.


[Закрыть], тут же срываясь на «mierda» и «puta madre»[21]21
  Испаноязычные ругательства «дерьмо» и «твою мать», выражающие спектр эмоций от «никуда не годится» до «офигенно».


[Закрыть] из местного колорита – ругался он впечатляюще уверенно на всех языках. Парень-водитель смеялся и иногда переспрашивал, не особенно нервничая.

– То ли он туповат, то ли я слишком острый, – констатировал Хеллстрем, переходя на шведский. – Ничего, почти приехали.

– Куда? – поинтересовалась Майя, не особенно рассчитывая на ответ и мысленно представляя очередную гостиницу. Выдерживая паузу, Саймон потянулся за сигаретами.

Закурив, он выдохнул дым в приоткрытое окно.

– Ты мне веришь? – поинтересовался он, чуть сощурившись. – Майя…

Она кивнула, попытавшись, впрочем, представить, что за подвох может скрываться за этими словами. Ее интуиция молчала, и Майя чувствовала себя оглохшей и ослепшей. Хеллстрем усмехнулся, и эта улыбка казалась чем-то инородным на его пыльном лице.

– Тогда считай, что мы едем к моим друзьям.

Фрекен Нордин была готова увидеть толпу веселых испанцев, пританцовывающих под музыку из собственных наушников в каком-нибудь из кварталов этого пестрого города, сонного во время сиесты. В ее представлении островная Испания была чем-то средним между неустроенной Кубой и фешенебельными кварталами Рио.

Реальность же оказалась намного интереснее.

В этих мыслях Майя не заметила, когда такси остановилось у новой высотки, чей красный фасад буквально дышал зноем на фоне пронзительно-синего неба. Сгрузив их вещи на гладкую плитку крыльца, Саймон быстро набрал код домофона, пропуская Майю первой в прохладный портал открывшейся двери. Почти не исписанный подростковыми глупостями лифт, впритирку вместив их вместе с парой чемоданов, взметнулся на десятый этаж быстрее, чем она успела задать очередной вопрос.

– Все окей? – поинтересовался Хеллстрем, уже положив пальцы на кнопку звонка. Девушка только кивнула, нервно сглатывая. Мало ли, что за испанский дон окажется там, за дверью?

Вопреки всем ее ожиданиям, дверь открыл немолодой мужчина в ярких шортах. Седина на фоне очень загорелого лица казалась кипенно-белой. Не удостоив Майю даже взгляда, хозяин тут же обнял Саймона, похлопывая его по спине.

– Ну, здравствуй, сынок. Наконец-то ты выбрал время… – громко и радостно сказал он по-шведски. – Давай сюда вещи!

Майя почувствовала, как стремительно холодеют кончики ее пальцев.

– Я тоже рад, старина, – отозвался Хеллстрем, утыкаясь в его плечо.

– Проходи, выпьем.

Второй раз за время знакомства с Саймоном, Майе мучительно хотелось остаться на лестничной клетке, будто бы она – забытая кем-то вещь. Сопротивляясь необходимости входить, она заметила, наконец, металлическую пластинку с фамилией «Улссон».

Маленький островок Швеции здесь, на Канарах.

Значит, этот странный мужчина в действительности ему не отец. Уже легче, но горечь каких-то глубинных сомнений никуда не девалась.

– Я подожду тебя здесь, если хочешь, – тихо сказала она, чувствуя, что более длинная фраза может закончиться слезами обиды. – Симме…

– Милая… Да ты, никак, совсем ебу дала, – ласково отозвался он, перехватывая ее руку чуть повыше запястья. – Пойдем, выдрючиваться будешь, как стемнеет.

В маленькой гостиной их встретила улыбчивая женщина, загорелая как Барби Сен-Тропе и такая же светловолосая. Стопроцентная шведка – теперь фрекен Нордин в этом даже не сомневалась. Совершенно неожиданно хозяйка протянула руку именно Майе.

– Люкке, – коротко представилась она. Ее рукопожатие было твердым, словно мужское. – Не обращайте внимания на Хенрика, дорогая. У него сегодня пасмурный день. Один из многих, что случаются редко, но метко…

– Майя, – отозвалась девушка, оттаивая под прямым взглядом ее широко распахнутых синих глаз. – Майя Нордин.

Скептически усмехающийся Саймон позволил фру Улссон взъерошить ему волосы.

– Засранец, ты совсем забыл о нас! – она потрепала его по щеке в завершении ритуала приветствия.

– Ну вот так вот, – рассмеялся он. – У вас свободно, я надеюсь?

– Надеется он… А позвонить ты не мог? – подбоченившись, она смотрела на него почти глаза в глаза.

– Ладно, Люкке… Мог, но не позвонил же.

– Потому что ты кто?

– Ебаный придурок, конечно же.

– Мальчик ты мой золотой, – рассмеялась фру Улссон. – Вали, выпей с чертовым ворчуном, иначе он никогда не успокоится. А мы тут почирикаем с Майей. Только кофе нам принеси, и быстро!

– Я мигом, Люкке, – отрапортовал Саймон, исчезая в глубине квартиры.

Фру Улссон поманила Майю пальцем, призывая то ли подойти поближе, то ли следовать за ней.

– Пойдем, устроимся поудобнее.

Отбросив занавеску, прикрывающую комнату от слишком яркого солнца, Люкке шагнула на балкон. Даже под белым тентом день казался не по-весеннему ярким.

– У вас здесь мило, – рассеяла паузу девушка, усаживаясь в ротанговое кресло при входе. Сбросив домашние сабо, Люкке положила чуть тронутые артритом босые ступни на маленький стульчик, вытягивая худые ноги. Здесь, в ярком свете дня, Майя видела, что ей около шестидесяти: золото ее волос изрядно разбавлено серебром седины, а густой темный загар не только оттеняет светлые глаза, но и подчеркивает морщинки.

– У нас здесь тоже IKEA имеется, – ответила хозяйка, улыбаясь собственной шутке. – Но мне не сразу захотелось чего-то по-настоящему шведского.

Вошел Саймон, дребезжа чашками на металлическом разносе. Поставив его на столик, он коротко поцеловал Майю в макушку: она успела почувствовать слабый алкогольный флер его дыхания прежде, чем он исчез так же быстро, как и появился.

– Спасибо, – безадресно сказала Майя, чувствуя, как внутренний зажим медленно ослабляет хватку. Дождавшись, пока Люкке сделает первый глоток, она пригубила свой кофе, едва не поперхнувшись от стойкого привкуса рома.

Ах ты ж!

Люкке улыбалась, явно наслаждаясь ее внезапной растерянностью.

– У нас редко пьют кофе без разных вкусностей, – прокомментировала она открытие своей гостьи. И тут же перешла к вопросу. – Что у вас с Саймоном?

Что можно было ответить? Взяв непривычно маленькую чашку обеими руками, Майя просто пожала плечами. Подумав, что этого как-то обидно мало, она добавила, спустя мгновение:

– Мы спим вместе. Но он мне не парень, нет. Наверное… Нет.

Люкке прошлась по ее лицу изучающим взглядом сверху вниз, а потом снизу вверх.

– Он бывал у нас не раз и не два. Но после смерти нашего сына – почти всегда один. Редко – со своим приятелем Андерсом, по прозвищу Экс. Он у них в группе, кажется, барабанщик… Но никогда – с девочками вроде тебя.

– Вроде меня? – не удержалась Майя, чуть поежившись под взглядом хозяйки дома.

– Хорошими девочками, жадными до жизни. Здесь дует, ты укутайся хорошенько, если зябнешь, – продолжила она, как ни в чем не бывало. Обернувшись, следуя за ее жестом, Майя увидела стопку ярких пледов в углу балкона. Прежде чем взять один для себя, она протянула верхний, ярко-синий, фру Улссон. Она кивнула в знак благодарности, улыбаясь.

– Вы считаете меня хорошей девочкой, Люкке? – пригубив еще раз свой кофе, фрекен Нордин даже не поморщилась. – Вправду так думаете?

– Это очевидно, тут мне думать не обязательно.

– Но… – увидев мягкое выражение ее лица, Майя не решилась продолжить.

– Я просто видела, как ты смотришь на него. Этого мне достаточно.

– А как он на меня смотрит? Или вы не заметили? – это могло сойти и за дерзость, но девушка спросила это абсолютно искренне, безо всякой задней мысли. Фру Улссон на мгновение прикрыла глаза, будто настраиваясь на нужную волну.

Когда она заговорила снова, фрекен Нордин поняла, что ей лучше просто послушать.

– Мой сын Калле… Он был хорошим мальчиком. Хорошим, но не слишком удачливым. Его угораздило как-то очень нелепо влюбиться. Ох и особу он выбрал – пробу ставить негде! Даром, что натуральная блондинка, но так и перла из нее какая-то чернота! Имя у нее было приметное такое, старинное – Товэ. Сейчас редко так девочек называют, все больше Эмилии да Юлии. Богатый отец, курорты, дискотеки… Золотая молодежь. От простой жизни ее тошнило, а от дури – нет. Я сама в ее годы много чего попробовала, но тогда было другое время. И другие люди.

– Дети цветов и прекраснодушные семидесятые, – без особого труда угадала Майя. Ее отец был из того же поколения, но с более короткой памятью на подобные вещи, хотя и любил порассказать о том, куда катится мир и с каких именно пор.

– Да, милочка. Нам хотелось жить, любить и отодвигать горизонт, чтобы завтра не наступало так быстро. Но мы же и строили общество, работали, рожали детей. Копили на старость, наконец. А эта его Товэ хотела только забыться. Калле познакомил ее с Саймоном, а она его – с героином. Чертова баба…

– Мне очень жаль, Люкке, – сказала девушка, второй раз за сегодня чувствуя, как медленно холодеют руки. Хэппи-энда в подобных историях ждать не приходилось.

– О да. Пей кофе, Майя… Калле очень любил кофе с ромом. Всегда приходил ко мне, в нашу стокгольмскую квартиру, клал голову на колени и говорил: «Мамочка моя любимая…». Его нет уже почти десять лет, а болит так, словно все случилось вчера.

Майю почти захлестнуло волной эмпатии, сочувствие смешалось с какой-то ее собственной невысказанной горечью. Судорожно кутаясь в плед, она громко цокнула фарфором по собственным зубам.

– Что произошло?

– Умер от передозировки. Пришел домой такой тихий-тихий, лег спать. Больше я его живым не видела. И ту змею не видела тоже, хотя что-то мне подсказывает, что она жива-здорова. Жизнь не очень-то похожа на сказку…

Майя не нашлась, что сказать. Единственное, чего ей хотелось – оказаться рядом с Саймоном, даже не пытаясь понять, какое именно место он занимает в этой истории. Вместо этого она придвинула свое кресло вплотную к креслу фру Улссон.

– Мне правда очень-очень жаль…

– Спасибо, солнышко. Мне тоже. Хенрик с тех пор не очень-то жалует молодых девиц: ему всюду мерещится та самая. Каждый из нас тогда потерял половину души. Тогда же нам обоим захотелось сбежать сюда. Иногда приезжает Симме и кладет голову мне на колени, – в ее голосе появились надтреснутые нотки. – И мне на мгновение кажется, что я все еще мать. Все еще мамочка…

Чуть отстранившись, Люкке посмотрела на нее совершенно сухими, по-прежнему лучистыми глазами, будто заново подбирая нужные слова.

– Он смотрит на тебя, да. Смотрит так, будто боится, что ты исчезнешь, дорогая. А ты ведь можешь исчезнуть? – Майя кивнула, чувствуя, как этот взгляд проникает куда глубже, чем она сама была готова его впустить. Фру Улссон потрепала ее по щеке так же точно, как и Саймона при встрече: она еще какое-то время чувствовала этот уверенный щипок. Наверняка большую часть жизни эта женщина занималась воспитанием чужих карапузов или непоседливых школьников. – Лучше не исчезай, даже если тебе кажется, что вы просто спите вместе и он тебе не парень.

– Люкке…

– Милочка, все эти «парень», «девушка» – это просто слова. Береги его, если тебе хорошо с ним. Как бы он ни брыкался. Он нуждается в любви намного больше, чем кажется. Он может казаться жестоким, но он честный и настоящий. Редкость в наши-то дни.

– Ох уж этот Симме… – выдохнула Майя едва слышно, силясь не расплакаться. Обернувшись на шорох, она увидела Саймона, стоящего почти у нее за спиной. Выражение его лица было непроницаемо, но губы заметно дрожали.

– Нам пора, Майя. Я возьму машину, Люкке? Хенрик дал мне ключи.

– Конечно, сынок.

– Майя?

Попрощавшись с фру Улссон, она послушно взяла его за руку. Ответом ей было пожатие такой силы, что от боли потемнело в глазах.

«Он смотрит на тебя так, будто боится, что ты исчезнешь», – припомнилось ей.

Там, внизу, колыхалось маревом над асфальтом дыхание Острова вечной весны[22]22
  «Остров вечной весны» (исп. Isla de la Eterna Primavera) – популярное в туристической сфере название Тенерифе из-за приятного теплого климата.


[Закрыть].

Оказавшись на улице, Саймон притормозил, бросая сумки на землю и приваливаясь к стене.

– Постой, – попросил он, не отпуская ее руки. – Просто постой рядом…

Майя послушно остановилась, утыкаясь лбом в его твердое плечо, обтянутое тонким хлопком. Эмоции накатывали мерно, как прибойные волны.

Запах.

Тепло его кожи там, под тканью.

Звук дыхания, с шумом вырывающегося из его большой, расписанной татуировщиком груди.

Захлестывало через край – и от этого снова хотелось плакать. Свободной рукой она обхватила его за пояс, прижимаясь еще теснее, чувствуя, как он упирается горячим лбом ей в шею, запуская ладонь в задний карман ее джинсов.

– Еще не жалеешь, что ты здесь? – поинтересовался он вполголоса: шепот щекотно коснулся ее уха, заставляя сладко вздрагивать.

– Нет, – ответила она предельно коротко, понимая, что именно это он и хотел бы сейчас услышать.

Просто правду. Сухую, словно звук выстрела.

– Хорошо… Я немного пьян, но я, все же, сяду за руль. Не против?

– А ты лихачишь?

– Говно вопрос. Еще как…

Чуть повернув голову, она прошлась языком по его колючей щеке – будто хлебнула огня. Такое знакомое теперь ощущение…

– Мне плевать, Симме. Вези. Все равно, куда.

– Нас ждет лучшее место на этом острове, просто поверь мне. Веришь?

– Тебе? Всегда.

Он рассмеялся почти беззвучно.

– Дурочка…

Машина оказалась голубым двухдверным «Шевроле Камаро» – достаточно старым, чтобы считаться винтажной моделью, и достаточно запущенным, чтобы не иметь особой ценности даже для зануды-коллекционера. Майе показалось, что этого красавца намеренно гробили, не жалея цветной эмали и нарядного хрома: местами, следы былого лоска, присущего моделям люксовой комплектации, облетали с него, подобно шелухе. Вместе с тем эта машина вызывала у нее смутную симпатию: хотя фрекен Нордин всегда была равнодушна к автомобилям, конкретно в этом она интуитивно чувствовала что-то знакомое, почти родное.

Печальный голубой марлин.

Облезлый, но все еще мощный голубой шеви.

Симме Грешник Хеллстрем.

Ее Симме…

Впрочем, Саймон с шеви тоже не особенно церемонился: забросив вещи в багажник, он ощутимо приложил коленом неподатливую дверь со стороны водителя – скорее, в сердцах.

– Чертова тачка старше меня лет на пять. Характер соответствующий, – сообщил он, усаживаясь, наконец, на водительское сиденье. – Ты едешь или как?

Его лоб всегда собирался в гармошку, когда он смотрел снизу-вверх. Улыбнувшись чему-то своему, Майя уже взялась за ручку двери, но не смогла не ввернуть:

– Эй… Пристегнись, ладно?

– Ладно, – тут же сообщил он достаточно резко, чтобы она поторапливалась. Майя была готова к тому, что он рванет с места и в карьер, оставляя на асфальте смолисто-черные следы оплавленной резины, но он тронулся максимально плавно, неотрывно глядя на дорогу прямо перед собой.

Наблюдать за ним через зеркало заднего вида ей казалось даже немного опасным, но девушка не могла отвести глаз от его лица.

– Спроси меня, – сказал он неожиданно, отвлекаясь только на то, чтобы переключить передачу. Его рука, сжимающая ручку, вскользь прошлась вдоль ее бедра. – Я же знаю, что ты хочешь спросить.

– Куда мы едем? – поинтересовалась Майя, но Саймон только фыркнул.

– Не то! Тебя же волнует не пункт назначения, а вся эта история про Калле. Крошка Калле, дружище мой… Тебе интересно, детка? Интересно знать, что такого сделал Папочка, чтобы спасти своего друга из полной задницы, в которой тот очутился?

– Нет.

– Ты шутишь, что ли?

– Нет, Саймон. Это грустная история, и я не хочу, чтобы ты рассказывал.

Стрелка спидометра пошла вверх – плавно, заставляя винтажные потроха машины мерно гудеть все громче, будто двигаться ее заставляли не бензиновые поршни, а потревоженный пчелиный рой.

– Плохо, – констатировал Хеллстрем. – Это, черт тебя дери, плохо!

– Почему?! – ей пришлось даже повысить голос, чтобы быть услышанной. Майя видела, как подпрыгивает уголок его улыбки.

Нервно.

Опасно.

– Потому что я все равно тебе расскажу.

– Если тебе больно вспоминать, то не надо. Это не обязательно…

Резко вывернув в поворот, Саймон повернулся к ней, едва не бросая руль на полном ходу.

– Когда-то тебе нравился подобный стриптиз, детка. Помнишь, тебе хотелось увидеть меня смешным и нелепым. Стоило рассказать тогда… Больно ли мне вспоминать? Да, больно. Но надо.

– Хорошо. Прямо сейчас?

– Блядь, да!

– Ты пугаешь меня, Симме, – сказала она правду, которая делала этот смутный страх явным. Таким живым, что, казалось, его можно коснуться рукой.

– Знаю… Прости. Мы почти приехали.

Гравий подъездной дорожки у малоэтажного дома с видом на грандиозный обрыв, разлетелся далеко в стороны, впуская шеви на миниатюрное подобие парковки. Кажется, Майя видела мелькнувшую занавеску в окне первого этажа: отдернувшись, она почти сразу встала на место. Чутко реагирующий на подобные проявления, Саймон сперва ткнул непристойным жестом в направлении любопытных соседей, а потом вынул ключи из замка зажигания.

– Пойдем.

Он уже потянулся к багажнику, когда Майя остановила его, положив ладонь на его напряженное предплечье.

– Эй… Давай сперва поговорим?

– Уверена?

Она только кивнула. Бросив мрачный взгляд в сторону соседских окон, Хеллстрем устроился прямо на крыльце своей половины таунхауса. Широким жестом он смел мусор со ступеньки, приглашая девушку присесть рядом, и тут же отер ладонь о собственные светлые джинсы.

Майя села, приготовившись слушать. На мгновение прикрыв глаза рукой, Саймон резко выдохнул, обдавая ее теплом и запахом алкоголя.

– Знаешь, я не думал, что когда-то буду говорить об этом. Еще и почти трезвый.

– Симме… – ее пальцы запутались в джинсовой бахроме, едва скрывающей его колено. Накрыв руку Майи своей ладонью, он посмотрел ей в лицо.

– Да нормально все. Обними меня. Потом можешь послать на хуй, если захочешь. Только я все равно не пойду.

– Придурок, – отозвалась она почти ласково, усаживаясь ступенькой выше позади него и обхватывая руками его широкие плечи. Подхватив ее под коленки, он тут же скрестил ее лодыжки у себя на животе, делая контакт тесным до легкого дискомфорта. – Эй, рассказывай уже…

Он прокашлялся, заставляя Майю покрыться мурашками от чувственных вибраций его горячего тела, звучащего как диковинный инструмент. Вцепившись пальцами в его плечи, она пыталась разобрать тугие узлы сведенных мышц. Отзываясь на прикосновение, он сперва подался вперед с легким стоном, а потом запрокинул голову, пытаясь посмотреть на нее.

Этот его лоб в гармошку – с розовеющей отметиной…

– Ну и что ты творишь, Майя?

– У тебя голова не болит?

– Отваливается.

– Расслабься. И говори…

Ей всерьез казалось, что он слышал добрую половину их разговора с Люкке. Это заставляло Майю чувствовать себя беззащитной, будто это он узнал ее секрет, а не наоборот. Он так старательно отводил их разговоры от темы чувств, что она стала бояться не только говорить, но и чувствовать. Зачем привязываться к тому, кто не хочет твоей привязанности?

Она не первый раз видела человека, который всерьез считал себя камнем на любой шее, без готовности пойти ко дну или бороться за воздух вместе. В ее мире слишком многие, – если не сказать все, – были сами по себе. Сами за себя. И она привыкала глотать свои чувства, скрывать эмоции, отпуская себя только под действием алкоголя.

Быть может, Петер или Алекси были не против ее послушать. Но что с того, ведь для них человеком-камнем была сама Майя. Ее мир все больше походил на волшебные шахматы, а она все меньше понимала логику игры, потеряв ощущение реальности и право первого хода.

Майя слишком часто любила кого-то, не думая о себе. Просто отдавая тепло в воздух, не боясь замерзнуть. Но сейчас, когда ей недвусмысленно намекнули на то, что Грешник буквально нуждается в том, чтобы вкладывать в него самые теплые чувства, она до обидного отчетливо понимала, как же это необходимо ей самой.

Чтобы не замерзнуть к чертовой матери.

Майя Нордин была не против отдать ему то, что он и так брал – пусть, сам от этого отрекаясь раз за разом. Но она каким-то своим чисто женским шестым чувством определила, что там, за ним, в очереди больше никого нет. Он – последний из тех, кому она должна и не дать не может. А дальше – только сосущая пустота открытого космоса, вымораживающая до костей. Только седые виски и бесконечные одинокие утра, когда каждый день похож на предыдущий, а мир скукоживается до размера твоей собственной, никем не испитой боли. Когда тапочки шаркают, а ветер пахнет затхлой водой старости, когда вся жизнь сводится к ретроспективе того, что уже не вернуть и что уже почти не бередит память…

Подумать только… Сидя почти что верхом на мужчине, которого она хотела даже во сне, здесь, на острове, полном пляжей и весеннего сумасшествия, Майя Нордин думала о собственной старости, одновременно ужасаясь этим мыслям и будучи не в силах от них отвязаться.

Тот, чей жилистый мощный торс так уютно-болезненно устроился у нее между ног, смотрел на нее в упор, расслабленно откинув голову ей на грудь. От этого внимательного взгляда она будто вернулась в собственное тело – все еще молодое и полное вполне объяснимых земных желаний. Склонившись, она поцеловала Саймона в лоб.

Господи, ну начинай уже, сил никаких нет!

– Я внимательно тебя слушаю, Симме, – напомнила она причину, по которой они все еще торчали на ступеньках. – Или ты передумал?

Он выпрямился коротким и резким рывком, заставляя ее вцепиться в его плечи, прекращая сеанс расслабляющего массажа.

– Да какой там… – он с трудом вынул смятую сигаретную пачку из переднего кармана джинсов. Внутри болталась последняя сигарета и пластиковая зажигалка с логотипом какой-то испанской конторы.

Явно стрельнул в доме Улссонов.

Зажав сигарету в углу рта, он прикурил, морщась от дыма и тут же перебрасывая ее в другой угол – подальше от лица девушки.

– Блядь, ну ты глаза береги, в самом деле… Что там я собирался рассказывать? Ах, да… Калле, – вынув сигарету изо рта, он выдохнул дым и снова затянулся, втягивая и без того впалые щеки чуть ли не до самых зубов. – Мы познакомились с ним в старшей школе. Он учился на год старше, упарывался по точным наукам, а у меня уже наклевывалась первая рок-группа. Это в том смысле, что он приносил домой табель с отличными оценками, хотя и не выглядел ботаном, а я пропадал хуй знает, где, но это не мешало мне сносно учиться. Я не помню, как именно и кто именно свел нас в общей компании, но в тот вечер я точно пытался разбить ему нос. Знаешь, меня всегда было сложно осадить, хотя завожусь я с половины пинка.

– Догадываюсь, – вклинилась Майя, чтобы вдохнуть хотя бы немного воздуха в плотную кашу из его чуть смазанных выпитым слов. – Симме такой Симме…

– Симме и Калле были по-настоящему близкими друзьями, да. Я ходил к нему домой, хотя и не мог пригласить его к себе. Боялся, что в его присутствии меня в очередной раз сблюет словами в ответ на дежурную порцию наставлений от матушки. Хипповые Люкке и Хенрик казались мне идеальными родителями. Ну, так оно и было! Я охотно торчал у него вечерами, вместо того чтобы драться в подворотнях. Ну ничего, я все упущенное наверстал, спустя пять лет. Его не парило, что я жрал на его кухне лучшие куски, потому что его интересовали большие научные перспективы современной физики, премия ебучего Нобеля и все такое.

– Вы просто были разными.

– Абсолютно. Но это было не то чтобы плохо. Это была кайфовая разница. Оба из среднего класса, только я был весь из себя бунтарь и адепт помоечной философии, а Калле – такой себе домашний мальчик с мускулами. Мы нравились разным девочкам, но нравились оба. Меня это не парило, и его не парило тоже. При всей моей забористой харизме, я ведь не клинический дебил… Нам было, о чем разговаривать. Короче… Вступительные экзамены в университет он провалил – я не знаю, с какого перепугу. И так мы вместе пошли паять микросхемы в колледж. Я же еще и электрик, чтобы ты знала.

– Ты это серьезно?

– Нет, блядь, сочиняю сижу! – он усмехнулся, в очередной раз посасывая золотистый фильтр. По всему было видно, как ему хочется растянуть эту сигарету подольше. Только ли потому, что она была последней? – В общем… С тех пор, как его отшили в сраном сборище умников, которое приемная комиссия, его будто выключило. Калле не радовало решительно ничего, кроме ручной работы. Ну, той самой, что ты подумала, – выдохнув, он продолжил. – Нет, с отвертками он тоже неплохо управлялся, но это не какая-нибудь квантовая физика или крионика. Я постоянно слышал от него, что он чувствует себя старым пердуном, который уже никому не нужен. Дома об этом, естественно, не знали.

– Дома о таком предпочитают не спрашивать, – согласилась Майя, не понаслышке знающая о подобных вещах. Ее собственный отец предпочитал не интересоваться успехами дочерей, чтобы, не дай Бог, не напороться на просьбу о помощи. Хотя помочь он не смог бы даже советом.

– Это точно. Лично меня в то время уже гитарные комбики интересовали куда больше, чем розетки и электросхемы. А Калле было все равно, чем заниматься, только бы соблюдать правила. Хоть какие-нибудь. Ебанутая бесполезная привычка. У меня была группа, сборище гитарастов под вывеской Delirious Dusk, кажется. Такое, но поточить когти сойдет. А у него был только я. Честно сказать, в определенный момент нашего совместного пути я стал воспринимать его как якорь. Блядь, сегодня я за это готов укусить свой локоть – но все равно не достану. Я был долбозавром, но мне было слишком мало лет. И мой лоб был еще недостаточно покоцан… Мне хотелось жить своей опасной жизнью, и я нырял глубоко, иногда хлебая дерьмище с самого дна славного нашего Стокгольма.

– Сколько тебе было? – поинтересовалась Майя. Опять, чтобы разрядить его плотный, наполненный каким-то темным электричеством монолог. Он посмотрел на нее искоса, улыбаясь мрачно и криво.

– Восемнадцать. Естественно, мне нельзя было и половины того, что я тогда выделывал. Но что с того? Если бы Калле останавливал меня – я бы послал его к черту. Но ему было по хуй. Да и таскаться к нему домой по-прежнему было в кайф. Был момент… Мы с ребятками погнали на первые наши трехдневные гастроли. Это больше напоминало алкотрип выходного дня, чем работу. А Калле остался дома: он уже работал в какой-то конторе, носил синюю робу и ящик с инструментами. В общем, когда я вернулся – в юношеской щетине по самые брови, с осветленными первый раз патлами и опухшим от пьянки лицом вчерашнего школьника, – с ним была Товэ. Стоило мне отойти от него на три дня – появилась эта девка.

– Красивая? – Майя, скорее, хотела предупредить приступ глубинной ревности, чем получить ответ. Саймон выбросил окурок, сплевывая.

– Не в моем вкусе. Слишком тощая, слишком ненастоящая. У этой… – он будто подбирал слова, но все равно произнес явно неприятное имя. – … Товэ кредитка была безлимитная. А еще надувные сиськи, слишком большие для ее худосочной задницы. И по колодцу на каждую руку, которые она все прятала в рукавах своих хиппанских прикидов. Может, она так маме его хотела понравиться?

– Что за колодцы?

Он хмыкнул, даже не пытаясь скрыть иронию.

– Обожаю незамутненность твою. Детка, колодец – это такая ни хера не заживающая рана на вене. Ворота, в который раз за разом пихается иголка. Но эту прекрасную деталь я рассмотрел потом. Как и бледный шрам на ее горле. Изначально она просто мне не понравилась. Но я с великой радостью спихнул на нее Калле. Товэ дала ему правила – и он поперся за ней, как крыса за дудочкой! Обними меня, Майя. Я подхожу к самому зыбкому месту в этой тухлой истории, и меня почти тошнит…

Она притянула его спину близко-близко к своей груди, прижимаясь губами к его пахнущему ветром и пылью затылку. Саймон продолжил.