Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Смог бы он продержаться еще хоть сколько-то, гоняя в дурной полупустой голове свою без пяти минут навязчивую идею?

– Твою мать… – проговорил Марс, укладываясь рядом, запрокидывая голову и пытаясь расслабить колени. – Это лучшее, что случилось со мной за этот вечер…

Майя пыталась осмыслить собственные ощущения: сплошь приятные, но почти все – неузнаваемо странные. Чувства вины среди них не было. Уткнувшись лбом в плечо Микаэля, она была готова к тому, что он отодвинется или сбежит в ванную. Извинится или еще что-то в этом роде… Но Марс не сделал ничего подобного. Шумно выдохнув, он притянул ее к себе, закутывая в одеяло, пахнущее сексом, от которого еще не успели остыть они оба.

– Скажи, что я не сплю… – неосторожно коснувшись губами его груди, Майя тут же отпрянула, смеясь. – Прости, Микке.

– Я бы ущипнул тебя, но следов и так предостаточно, – его голос звучал расслабленно и не без иронии. – Полагаю, со мной так же точно.

– Если что, скажешь, что это Ларс, у которого ты ночевал? – не удержавшись, она погладила его по щеке. Улыбнувшись, Полссон накрыл ее пальцы своими.

– Возможно.

– Ты заставляешь меня черт знает что о вас думать, Марси!

– Я делаю это нарочно, Май…

– Отпустишь меня в ванную? Я и для тебя чистое полотенце достану, шутник.

– Звучит заманчиво, – согласился Марс, но медлил, продолжая тискать и наглаживать Майю. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что ей не так уж хочется торопиться.

Это было странное, непривычное для нее теперь ощущение безопасности. Тем более странное еще и потому, что в последний раз она чувствовала себя настолько умиротворенно уже очень давно. Как будто недавняя разрядка обнулила ее метания.

Последние полгода фрекен Нордин была наедине с собой и против всех. Оттого теперь ей было странно чувствовать себя голой не только физически, но и эмоционально, позволять мужчине, запах которого все еще казался ей незнакомым, пускай и приятным, прикасаться к себе… Не сравнивая его ни с Петером, ни с Саймоном, ни с кем-либо еще. Лежа рядом, Майя просто вдыхала и выдыхала, пробуя свое имя на вкус.

Майя. Майя. Майя.

Пересилив себя, она, все же, добралась до ванной, оставив ночного гостя и дальше залипать в ее собственной постели. Встав под душ, она закрыла глаза, запрокидывая голову, чтобы подставляя лицо под струю воды, позволяя ей протекать сквозь густые волосы, щекотно касаясь кожи где-то в районе копчика.

Ей не хотелось отмыться, забыть. Нет. Она поливала себя, словно цветок, ловила губами капли и отпускала то, что не могла отпустить раньше. Все это время. Чувствуя, как горечь внутри медленно исчезает, как расправляются скомканные ею самой крылья.

Микаэль был прав. Но и Саймон был прав тоже. Вопрос был только в том, что теперь со всем этим делать.

Чуть позже они устроились на диване в гостиной: Микке, натянувший джинсы на свежевымытое тело, и Майя в коротком домашнем платье и длинных шерстяных гольфах. У них был очень холодный Егермейстер один апельсин на двоих. Марс порезал его вместе с кожурой, превращая оранжевый шар в тончайшие слайсы. Сладкий сок, пряный эфир и ликер-биттер – идеальное трио для того, чтобы скоротать время под непростой разговор.

Микаэлю понадобилось два шота подряд, выпитых залпом, чтобы начать.

– Ты обещала рассказать мне кое-что. И если на старте я мог показаться тебе чужим и не слишком-то заинтересованным в твоих откровениях полуприятелем… Мне кажется, теперь меня подозревать не в чем.

Он все еще морщился от горечи, но уже в полной степени овладел своим красивым лицом: его взгляд был внимательным и мрачным. Майя и хотела бы что-то сказать, но сидела со своим шотом в руке, улыбаясь чему-то своему.

– Понятно, – выдохнул Марс, аккуратно вынимая рюмку из ее пальцев и отставляя на столик. – Давай, иди сюда… – потянув ее на себя, он позволил ей устроиться максимально удобно, пряча ее от сквозняков и неловкого молчания в уютном гроте между спинкой дивана и его собственной волосатой грудью. – Это все очень вовремя, даже если тебе так не кажется. Просто поверь бывалому. Если хочешь – начнем с меня…

– Хочу, – просто призналась Майя, обхватывая его за пояс и чуть жмурясь от его дыхания, пахнущего лакрицей.

– Окей… Так вот, я устал, Майя. Устал, потому что понятия не имею, куда все катится. Я пытаюсь бросить курить, но уже почти не помню, зачем. Слышишь, как дребезжат мои нервы? Предположительно, группа, которой я посвятил с десяток лет своей жизни, летит ко всем чертям… И все, что я могу предложить – черный юмор. Потому что от меня ничего не зависит. Я устал, Май. Устал считать ходы вперед. Бьюсь, как рыба, а лед подо мной бронебойный какой-то…

– У тебя дежавю. Такое с тобой уже случалось.

Он выдохнул, беря паузу.

– Именно, что случалось. И я такой же точно беспомощный, как и тогда. С той лишь разницей, что никто не умер. Пока.

– Каким он был? – спросила Майя, интуитивно нащупывая в нем именно то, что просилось наружу. – Твой дружище Скальд…

– Видишь, как все очевидно? Ну, давай поговорим о Пелле, – Марс выдохнул, посмеиваясь. – Да каким он был… Сумасшедшим – иначе и не скажешь. В хорошем смысле, конечно же. Скальд мог позвонить среди ночи и напеть мотивчик, который только что сочинил. Мог устроить грандиозную вечеринку на ровном месте, а потом свалить с нее, хлопнув дверью. Я никогда не думал, что он закончит вот так. Может, я виноват в том, что упустил момент тогда. Он жил в пригороде, мы все – в Стокгольме. Половину своего времени он проводил в дороге туда-сюда, а к концу того дивного года у нас была не только контракт на носу, но и внушительная масса разногласий. Критическая, я бы сказал. Мы могли вечер по углам каждый со своей гитарой просидеть… Скальда уже тогда заносило, но это я теперь понимаю. Когда поздно уже понимать.

– Насколько я помню по старым видео, ты смотрел на него такими глазами, что тебя сложно обвинить в равнодушии.

– Правда? – в его голосе отчетливо слышалась улыбка. – Пелле был моим лучшим другом. Моим соавтором. Тем, кто не побоялся стать фронтменом. Двигателем всего… Я на год его старше, и мне теперь дико странно оттого, что ему уже никогда не будет больше двадцати четырех…

– Потому что ты скучаешь по нему, Микке.

– Я чертовски скучаю по нему, Майя, – согласился Марс. – Все было бы волшебно, если бы Скальд дал себе шанс. Когда он… – осекшись, он замолчал на долгих полминуты, будто не решаясь озвучить истинное положение дел, цепляясь за неудобное даже во рту слово «суицид». – Я реально думал свалить. Я думал об этом и до, если честно. Мне была не слишком-то понятна эта его идея фикс с независимостью от лейблов, потому что я хотел быть рок-звездой, а не репетировать после «дневной работы». Я казался себе продуманным мальчиком, но уже год спустя я понял, что ничего не знаю. Те долгие двадцать четыре месяца, когда Rush of Terror подписались-таки с большим лейблом, мы с Ларсом называем ГГА.

– ГГА?

– Годы Горящего Ануса, – он рассмеялся, и Майя тоже не удержалась. – Потому что работа на лейбл оказалась каторгой, отлично задекорированной под рок-фестиваль. Тебе дают нереальные сроки, ставят нереальные требования, ты платишь нереальные неустойки и рассчитываешь на нереальный гонорар. Или хотя бы славу. Нет, в идеале – и то, и другое. А получаешь только усталость. Нереальную. Даже не знаю, как я не свихнулся… Или не сторчался, как многие в этом нашем шоу-маст-гоу-он-бизнесе. Как ни странно, даже после сотрудничества с крупными европейскими студиями, моя «дневная работа» все еще при мне. Ну да, смог позволить себе квартиру побольше. Мою прежнюю ты видела.

Вместо ответа Майя только кивнула, прижимаясь лбом к его груди. Воспоминания о квартире в Сольна в это время и в этом месте были лишними, но могла ли она не вспомнить?

Яркое мельтешение столичной жизни, отражающееся в потолке.

Логотип группы, нарисованный маркером на полу в туалете.

Круглая кровать.

О, черт…

– Знаешь, что мне нравилось больше всего? Моменты, когда мы сидели со Скальдом вдвоем и сочиняли что-то. Это было… – он снова задохнулся собственными эмоциями. Не выдержав, Майя взяла его лицо в свои ладони, заглядывая в глаза. Видеть Микке Полсона готовым вот-вот пустить слезу, было дико. Но это было правдой, и он изо всех сил пытался унять это, сжимая губы в ниточку. Собравшись, он изобразил подобие улыбки и продолжил в своей обычной, немного вальяжной манере. – Это было что-то вроде волшебства. Просто сидеть вместе, бренчать на гитарах, подкидывать друг другу идеи… У нас глаза горели без алкоголя и всего остального. Я тоскую по этому, мне этого не хватает. С тех пор я записал пару альбомов и с десяток демо, но я один на один со всем этим. Даже притом, что Rush of Terror – это моя жизнь, а Ларс делает все возможное, чтобы скучно мне не было. Саймон скрипит, но старается. А мне по-прежнему кажется, что мы летим под откос…

– Чего ты хочешь, бро?

– Я? – он почти удивился. Но тут же съехал в привычную колею, чуть иронично улыбаясь и отводя взгляд. – Чтобы это все прекратилось. Чтобы исчезло чувство, что я все еще выезжаю на прошлых заслугах. Чтобы не приходилось больше отвечать на дурацкие вопросы посторонних людей. Откуда мне знать, одобрил бы Пелле хоть что-то из того, что у нас получилось? Мне тридцать три, я живу без него дольше, чем мы с ним дружили. Он остался там, где сам себя положил. Но я несу его с собой, всякий раз отчитываясь о том, как важно сохранить память о нем. А иногда… – вильнув подбородком, он прижался губами к ее ладони. – Иногда мне очень хочется послать всю эту музыку и остаться дома. Уходить утром на работу, возвращаться вечером… По выходным тусить с Матти у нас там же, дома или на даче. И гитару брать в руки исключительно под настроение. Иногда мне очень нужно встать на паузу со всей этой канителью. Могу ли я себе это позволить?

– Это вряд ли…

– Верно подмечено. Я не представляю себя без музыки, но так ли уж хорошо у меня получается именно эта? Финансы поют романсы, наш вокалист почти отучился миксовать алкашку с обезболами, зато как будто окончательно поехал по вольтам. Столько всего произошло, пока тебя не было…

– Так уж вышло, – уклончиво ответила Майя, понимая, куда он клонит. – Я хотела бы, чтобы все получилось иначе, Микаэль. Но что я могла сделать?

– Я тебя услышал, – ядовито отозвался Микке. – Давай дернем еще по одной – и я готов продолжить.

К черту весь театр с рюмками: здесь, в пахнущей апельсиновыми корками комнате, в рассеянном свете мерцающей завесной гирлянды, они пили из горлышка почти ледяной бутылки, задыхаясь от уже сделанного, еще не рассказанного и от вязкого огня Егермейстера одновременно. От единственного глотка становилось холодно, хотя мгновенно возгорающийся в глотке жар решал эту проблему. Но лить алкоголь любого сорта поверх сильных эмоций – занятие почти бесполезное: не чувствуя опьяняющего эффекта, каждый из них думал о своем.

Поцелуй получился сам собой, став чем-то на манер закуски. Отпрянув, Микке усмехнулся.

– Я так устал, Майя… Я хочу назад свою жизнь, потому что вокруг меня творится какой-то феерический бардак. Я почти готов отпустить Саймона, потому что я зол на него. Нет, я в бешенстве из-за его выходок! И даже если он реально надумает слиться, мы не будем нормально разговаривать еще год или два. К черту это все! Если прекратить прямо сейчас, меня, может статься, хватит на сольное творчество. Только бы прекратить эту агонию длиной в десяток лучших из моих лет. Но… Я уже сказал, что группа – это моя жизнь?

– Мог бы и не повторять, я и так знаю, что ты сдохнешь, если запереть тебя дома. Все вы, музыканты, такие…

– Все-то ты понимаешь!

– Марси…

– Ох уж мне это сладкое «Марси»… Марси спекся, Майя.

Крепко обняв его, она почувствовала болезненную усталость собственных рук. Они просто дышали вместе, слушая друг друга. В этот момент Майе казалось, что только так и можно делиться чем-то – лежа щека к щеке, выдыхая в унисон, сцепившись в объятия и понимая друг о друге даже слишком много.

– Я умею хранить секреты. Поговоришь со мной? – отозвался он, наконец.

Вздохнув, она закрыла глаза.

– Когда я впервые пересеклась с Саймоном, у меня был план, Микке. Согласно этому плану, практически любая из моих тогдашних проблем имела решение – простое и незамысловатое. Назовем это «метод Скальда».

– Даже думать об этом не смей, поняла? – Майя усмехнулась, прикладывая к его мягким губам палец, чтобы продолжить. Микаэль прекрасно видел, что глаза у нее на мокром месте.

– Наверное, моей главное проблемой было то, что я не знала, как мне жить. Что такое жизнь? Зачем мне просыпаться утром, нести себя в клуб, получать зарплату и затаривать холодильник? Это все было как холодный пепел – без вкуса и без цвета. У меня был парень, с которым я спала по инерции. На мне был кредит за тачку моей старшей сестры. В Уппсале жил мой отец, медленно спивающийся хронический алкоголик в колоратке… – у нее не повернулся язык сказать, что ее отец три дня, как мертв. Не Микке и не теперь. – Я убила бы себя от нечего делать – сейчас я понимаю это очень отчетливо. Но в мою ангедонию ворвался Саймон со всеми своими загонами.

– И они очень быстро стали твоими…

– Я влюбилась в него. Это несложно. Ты же знаешь, каким он умеет быть.

– Знаю. Только давно его таким не видел.

– Я любила его, Микке…

– Любила? Не выдам тебе ничьих секретов, если скажу, что он тоже любил тебя, – с откровенным ехидством сообщил Марс.

– Ну, может… По-своему, – она чувствовала, как ее сердце падает вниз, но ничего не могла с этим поделать.

– Не говори глупостей. Совершенно обыкновенно, как мужчина – женщину. У него вообще своеобразный стиль жизни, тебе ли не знать…

– Что ты хочешь сказать, Микке?

– Ничего, кроме того, что уже сказал. Продолжай.

– Когда мы были в Сконе… – воспоминания, так долго невостребованные ею, сейчас обрушивались на Майю разом, отчего картинки были особенно яркими. – Уже тогда у нас было не все гладко. В том смысле, что умом трогались мы оба, и если бы он надумал поджечь дом, я бы несла спички по первой просьбе.

– Ммм… Слишком иносказательно. Расскажи мне, Майя…

Майя снова закрыла глаза, будто ныряя в омут собственной памяти. Она не впервые вернулась в этот день мысленно, но впервые ей слишком хотелось остаться там.

Июль.

Сконе.

Белый пляж с редкими красными домиками – от горизонта до горизонта.

Ну, хватит!

– Мне сложно признаться в этом даже самой себе, Микке. Но я скажу тебе… Там, в Сконе, я взяла его на «слабо». Хотя прекрасно знала, что лучше так не делать. Знаешь, у нас были такие… Жестокие игры. От большой любви. Я могла ударить его, он мог ударить меня – дело такое. И я сказала ему… Сказала, что он бьет вполсилы. Что так не честно. Симме… – сделав над собой усилие, она сказала неудобную правду вслух, – он уже с утра был взбодренный. И он отнесся к услышанному очень серьезно.

– Было больно?

– Он вломил мне в лицо, Микаэль! Но дело не в этом. Да, было больно, но я не очень хорошо помню момент, когда успела метнуться в закуток, служивший нам кухней, чтобы вернуться с ножом. Было больно, да… Потому что мне стало больно, я и пришла в себя. Наверное. Он смотрел на меня с таким восторгом… Полагаю, я сама на него так же точно смотрела. Это было, как перейти на новый уровень безумия. Когда теряешь страх окончательно.

– Ни за что не поверю, что он не пытался остановить тебя, Май.

– Он пытался. Отнял нож. Обнимал меня. Я вырывалась. Физиономию ему расцарапала. Он просил прощения. Я молчала, – Майя говорила короткими фразами, потому что помнила, как это было. И понимала, что могла бы, могла бы… – Потом он и сам психанул, позволив мне катиться на все четыре стороны. И я уехала, едва оттерев кровь от морды лица. В заляпанной футболке и темных очках.

– Ты знала, что он в тот же день рванул в Стокгольм?

– Нет, но я-то поехала в Уппсалу. В отчий, так сказать, дом. Он понятия не имел, где живет пастор Нордин, а свою сим-карту я выкинула еще в Сконе.

– Мы потеряли его примерно на неделю, Май. Потом он вернулся, но это было нечто.

– Не надо, Марси. Если ты думаешь, что я не думала о нем все это время – ты не прав. Всю ту неделю он был здесь, в этой квартире. Он принес мне розы. Симме Хеллстрем и розы! Представляешь себе такое? Он выпил в этом доме все, что горело, и съел все, что мог. Но он ждал меня здесь. Странно, правда?

– По правде сказать, я его прекрасно понимаю…

– До того, как мы с ним встретились, я отучила себя от эмоциональности. Отучила чувствовать, привязываться… Я была готова умереть. Он вернул мне все то, что способно причинить мне боль, Микаэль. Но это же и есть жизнь, не так ли? Мне расхотелось себя убивать, а потом случилось то, что случилось. И вот я снова живу жизнью зомби, Марси. Пью кофе, а иногда и чего покрепче, тупо хожу на свою ночную работу, а на дневной копаюсь в бумажках. После того, как мне сообщили о его новой пассии… В общем, ты все сам знаешь, что толку мне вымучивать это из себя? Как ты сегодня заметил, я опять близка к тому, чтобы рассмотреть универсальный вариант решения проблемы.

– Послушаешь меня, ладно? – Марс взял ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, чуть запрокинув голову. – Просто слушай, ничего не говори. Дыши, моргай… Можешь плакать, если захочется, но дослушай до конца. Это были не самые легкие полгода в его жизни, за которые он попортил крови нам всем. А насчет Иды… Ну знаешь, это от безысходности. Назло всем и самому себе. Грустный цирк. Все это время он откровенно гробил себя, демонстративно так. Он не самый близкий мой друг, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы видеть то, как он смотрит на тебя. До сих пор! Если тебя интересует этот придурок, если у тебя что-то екает – вспомни его номер. Найди его. И не клади свою смерть на его совесть. Поверь мне, последнее, чего он хотел бы – знать, что с тобой что-то не так. Или что тебя больше нет. У меня все.

– И вот я не знаю, что мне делать…

– Куда он побежал, спрыгнув со сцены, этот кусок придурка? Правильно, искать тебя. И что он сказал, когда нашел? Судя по следам твоей помады на его лице, он был красноречив, но не слишком-то убедителен, раз мы с тобой сейчас разговариваем.

– Я умудрилась наговорить ему глупостей, после того, как он испачкался…

– Вы стоите друг дружку, совет да любовь, Май. Тебе все равно, что с ним будет?

– Нет. Нет!

– Ну так не дай ему пропасть! Ему нужен один шанс. Одна крошечная точка опоры, Майя. И он уцепится за нее. Он живучий, как сорняк – дай ему смысл бороться… Я не для группы прошу, а ради него самого. Чистый альтруизм, клянусь тебе. Свалит так свалит…

– И что дальше?

Фыркнув, Микке выпутался из ее рук, садясь.

– А дальше я закурю, пожалуй. Пепельницу подашь?

Майя смотрела, как он нервничает, прикуривая сигарету, как выпускает дым из уголка рта, тут же втягивая воздух. Сев в дальний угол дивана, она просто наблюдала за тем, как Марс наслаждается зависимостью, от которой пытался избавиться, пока не поймала его мрачный взгляд.

– Мы с ним написали одну песню… Вот она – точно о тебе. Хотя, мне кажется, сегодняшний экспромт тоже не без того. Но тебе же понравилось, даже не сомневаюсь… Завтра я пришлю тебе файл. Тот самый. Ты услышишь ее до релиза. Просто не показывай никому.

– Звучит как условие. Чего ты хочешь взамен?

– Просто дай ему шанс. Ты же любишь его, а не «любила». Я не ставлю условий, Май. Я пришлю тебе трек в любом случае. Могу дать тебе его номер, а могу – мастер-класс, решив проблему вместо тебя. Выбирай, чего ты сама хочешь и бери уже телефон в руки…

– Я понятия не имею, где он…

– На тумбочке в прихожей.

– Саймон, а не телефон, – усмехнулась Майя. Марс пожал плечами, улыбаясь в ответ.

– За ним вызвался присмотреть Ларс. Так что, я думаю, он у него.

Встав, чтобы сходить за айфоном, фрекен Нордин чувствовала на себе все тот же мрачный взгляд Микаэля Полссона. Вернувшись, она села на подлокотник дивана с его стороны, позволяя ему медленно, но уверенно ссадить ее с этого насеста к себе на колени.

– Мастер-класс, Микке Марс, – сказала она, протягивая ему мобильник.

Хмыкнув, он открыл вкладку сообщений.

21. Вместо рассвета

Майя никогда не любила слишком долгие откровенные разговоры. Возможно, потому, что она сама всегда была заточена слушать, а не говорить – не самая типичная женская привычка. Попытавшись вспомнить момент, когда отнялась вполне естественная способность жаловаться, она не обнаружила ровным счетом никаких воспоминаний по теме.

Быть может, после смерти матери? Думать эту мысль дальше расхотелось практически сразу же.

Откровенность – того сорта, когда приходилось поднимать напластовавшуюся, слежавшуюся от времени боль с самого дна, то и дело поддевая становящееся вновь чувствительным нутро, – казалась ей чем-то вроде медицинской процедуры не самого приятного толка. Говорить с кем-то о себе напрямую, а не гонять мысли по узкому кольцу внутреннего монолога, переживать вслух она разучилась уже очень давно.

Петеру, помнится, этого было не нужно, а Бри была и сама не дура поплакаться в жилетку младшей сестры.

Майя привыкла к тому, что у нее все в порядке. Нет, на порядок лучше, чем у любого из тех, кто присаживался к ней на уши пооткровенничать. Для Бригитты она всегда была незамужней и счастливо бездетной столичной штучкой, для Петера – живущей в отдельной квартире, для коллег по работе – двужильной… Какие-то робкие попытки ее выслушать предпринимал ее верный рыцарь из бара, который Лехтеря, то и дело предлагая поговорить по-душам, но фрекен Нордин никогда не была настроена на его частоту.

Нужно ли ей было говорить о чем-то таком с Саймоном?

Саймон…

Произнеся это имя мысленно, Майя улыбнулась, устраиваясь на кухонном подоконнике и позволяя зябкому сквозняку скользнуть в еще влажные волосы. Поначалу, им вообще не нужно было ни о чем говорить. А потом… Потом она могла доверить ему что угодно, включая свою собственную жизнь, если бы в этом была нужда. Но никогда это не было чем-то вроде этих вот пугающих «очистительных» разговоров.

Саймон любил конкретику. Предпочитал знать, с чем имеет дело. И позволял ей роскошь не быть удобной, даже если это бесило его самого. Он понимал ее, как никто. Быть может, оттого они и оказались в точке невозврата?

К приятной расслабленности и непривычной вязкости сознания примешивалось еще что-то, и Майя пока что не могла разобрать, что именно. Она просто смотрела в окно, вдыхая и выдыхая, то и дело улавливая очертания собственного отражения поверх привычного вида двора, спящего в слепой темноте поздненоябрьской ночи.

Ее и без того обкусанные губы, траченные ветром и беспощадной красной помадой, казалось, вот-вот начнут кровоточить, но Майя то и дело проходилась резцами по едва прихватившимся корочкам.

Микаэль был прав, говоря о ее опасной близости к необратимым решениям.

Она будто бы вернулась в другой день и другой час… В последний раз ее заднице было так же холодно, когда она примерзала к ступенькам в уличной курилке для крю, пропуская через свой внутренний безмолвный шредер новость о том, что Саймон с кем-то встречается. Так что изменилось с тех пор и после этого вот долгого разговора?

Ушла ли ее злость и какая-то мрачная решимость сделать все еще хуже?

Увидев выходящего из подъезда Микке, она улыбнулась снова. Если верить ее внутреннему чутью, Марс обладал той же странной особенностью, что и она сама: за его сложным лицом стояла тотальная неспособность открываться. Им обоим требовалось сделать какую-то глупость, чтобы отключить думалку и начать говорить, вместо того, чтобы выслушивать.

Глупостей на сегодня достаточно с них обоих.

Нет никакого ада, кроме персонально созданного. Так стоит ли включать зодчего?

Остановившись, чтобы прикурить сигарету, Микаэль поднял голову, наугад пытаясь отыскать нужное окно. Зачем? Помедлив секунду, Майя приложила ладонь к холодному стеклу, то ли давая знак, то ли просто проверяя его – и свою – интуицию. В какой-то момент ей показалось, что их взгляды невозможным образом действительно встретились в темноте, после чего Марс просто вскинул ладонь в ответном коротком жесте.

«Я пришлю тебе трек», – промелькнуло у нее в памяти. Оставалось только ждать, когда он выполнит обещание, а в том, что сказанное будет еще и сделано, Майя не сомневалась.

Сегодня она открыла для себя еще одну разновидность телесных взаимодействий, на этот раз не имеющих никакого отношения ни к химии, ни к магии. Это было похоже на спорт, на терапию, о которой сегодня уже упоминали в этих стенах. На что угодно, после чего неуютно саднит одновременно внутри и снаружи, хочется спать, но не возникает желания устроить генеральную уборку в мыслях и контактах мобильного.

Впрочем, ей не хотелось думать об этом сегодня. Как и думать о завтра. Да и вообще думать…

Она хотела бы продлить это вот странное ощущение перезагрузки, пускай, даже через боль. Это было честнее, чем вынашивать злость, которая попросту не могла найти выхода.

Телефон лежал рядом, но ответа пока что не было. Более того, Майя понятия не имела, что именно написал Микке. Два сообщения, предположительно, коротких. Судя по выражению его лица, что-то очевидное, как день. Но что она вряд ли смогла бы осилить без этого мастер-класса. Будто почувствовав это ее выхолощенное состояние, Марс засобирался почти сразу же, взяв с нее обещание глупостей больше не делать.

И вот он наверняка уже где-то ближе прыгнул в свое такси, а она – здесь, на подоконнике, все еще не решалась заглянуть в организованную им переписку.

Наверное, что-то такое Майя чувствовала в канун Рождества, еще будучи совсем юной. В те времена жизнь казалась невероятным и захватывающим приключением без намека на скуку. Тогда она не знала, что держит в руках не весь мир, не генеральный план безупречного путешествия, а только рекламный проспект, пахнущий типографской краской. Яркий до рези в глазах, оттого не слишком-то правдоподобный.

Маленькая Майя верила, что хорошие девочки попадают в рай. Она не знала, что их жизнь – смертельно скучна, иногда даже в буквальном смысле. С тех пор, как она окончательно разуверилась, прошло меньше года, но теперь фрекен Нордин отчетливо понимала: в этом году у нее все шансы заручиться вниманием Крампуса[31]31
  Крампус – в фольклоре ряда европейских стран «рождественский черт», спутник и одновременно антипод Святого Николая.


[Закрыть] вместо старого доброго Санты.

– Пошло бы все к черту, в самом деле… – сказала она вслух, будто отпуская остатки собственных иллюзий.

Ей было легко. Не радостно, но легко. Видимо, эта новоприобретенная легкость придавала всему смысл. Вспомнив, что кое у кого появился аккаунт в Инстаграм, Майя потянулась за айфоном.

Проснувшееся любопытство было сродни аппетиту, который появляется после слишком долгого сна. Сперва он напоминает щекотку, а потом – боль, граничащую с тошнотой… Она понятия не имела, что именно может увидеть там, в расчерченном на клетки узком личном пространстве публичного фотоблога. Но ей хотелось посмотреть.

Найдя искомый профиль через страницу Ларса, который еще с вечера выложил на всеобщее обозрение батарею их гитар с бэкстейджа «Сквизера», Майя наткнулась на свежайшее фото Саймона, выложенное вот только что. Стараясь не шарить взглядом по соседним снимкам, она открыла этот. Не подписываясь, просто, чтобы посмотреть.

Спутанные светлые волосы, глубокие тени вдоль впалых скул…

Пустые глаза с претензией на явно недружелюбный взгляд.

Яркие губы, одна из которых прошита металлом.

Думать не хотелось по-прежнему, но поток мыслей теперь – после всего – свободно проходил через сознание, будто заглянувший в комнату лунный свет. Сидя вот так, в темноте, наедине со своим внутренним озарением, Майя почти что кожей ощущала возвращение химии.

И магии.

Стоило всколыхнуть затхлое болото будней, чтобы снова почувствовать себя живой. Живой и смертельно соскучившейся. Совершенно незлой, практически, беспомощной теперь. Майя остро ощущала себя в моменте: вот она, здесь, маленькая и холодная, как Улле – Мальчик, смотрящий на Луну[32]32
  Мальчик, смотрящий на Луну – «Железный мальчик», фигурка мальчика, обнявшего колени, установленная в Старом городе Стокгольма, на территории Финской церкви. Самая маленькая скульптура в Швеции (15 см), авторства Лисса Эрикссона.


[Закрыть], – только совсем не железная.

Никаких лайков. Никаких следов ее присутствия на этой странице, где наверняка полно и другой белокурой головы.

Вместо этого, фрекен Нордин добралась-таки до вкладки сообщений iMessage, чувствуя, как во рту становится совсем сухо от волнения. Оба два были на месте и оба же – неотвечены. Хотя и прочитаны.

«Прости меня»

«Это Майя»

Закрыв вкладку, она закрыла и глаза. Будь что будет.

Где-то глубоко внутри она знала.

Знала совершенно точно, что Саймон ответит. Возможно, он думает над этим прямо сейчас. Возможно – пишет что-то, чтобы задеть побольнее. Не важно. Она знала, что он не сможет не ответить. Знала, что Микке не ошибся. Знала ровно так же, как и то, что ее зовут Майей.

Интересно, в остаток ночи удастся компактно упаковать хоть сколько-то часов сна? Или, быть может, желание задавать вопросы самой себе станет только сильнее? Еще вчера подобный внутренний диалог привел бы только к самокопаниям, потому все эти месяцы она предпочитала проводить в тишине. Тишина внутри и снаружи, полная безопасность. Сегодня же он был пропитан ничуть не приторным ромом самоиронии.

Чего ей стоило быть проще? Стоил ли сломанный нос безблагодатного огрызка лета, проживая который, она окончательно стала безбожницей под боком у пастора Нордина? Стоил ли тот день этого мучительного бегства? И, если опустить то, что стало с Саймоном, стоило ли бежать, чтобы превратиться в суицидальную истеричку снова?

Разве чувствовать – даже если добрая половина всего того, что ей довелось ощущать в те дни, было болезненным или странным – было хуже, чем теперь просто проживать сутки за сутками?

Невыученный урок всегда повторяется – таковы законы школы жизни.

И вот она здесь, на внутренней стороне своего собственного кольца, где снова хочется оборвать все, чтобы уже завтра это самое «все» было не так. Или вообще перестать быть. Снова здесь, с той лишь разницей, что теперь внутри теплится желание попробовать все возможные варианты, а не только тот, что кажется самым простым и логичным.

Хотя… Мысль о наличии запасного выхода успокаивала по-прежнему. Пусть так. Ее собственная отправная точка. Зеро – сектор, который всегда выигрывает.

Майе хотелось бы воздержаться от сравнений, но сейчас, когда накатила усталость, а эмоциональное напряжение всего этого бесконечного вечера даже не начинало отпускать, Майя убедилась в том, что пытается потушить тлеющий костер бензином.

Было классно. Но теперь к ней вернулась тоска. Пока что призрачная, как предвестник мигрени. Но такая знакомая, что от нее почти что щипало в носу.

Моменты, которых никогда не было на фотографиях, которые жили только на влажных слайдах ее памяти – все эти касания, вздохи, проникновения, большие и маленькие пододеяльные глупости, их собственная с Саймоном особая олимпиада, – оживали снова.