Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

– Они мутили два года. Два долгих года. О том, что Калле начал ширяться с ней за компанию, я узнал не сразу. Я проебал момент, когда его еще можно было взять за шкирку и натыкать носом в это дерьмо. Мне было, чем загрузиться, и сам я пробовал много чего – но не опиаты. Нет, нет и нет! Это вот, реально, путь на дно. Дерьмовое дерьмище! Но Калле в этом прямо себя нашел – куда только физика девалась. Когда Люкке узнала – они с Товэ уже пытались спрыгнуть на метадоновой программе. Мы тогда виделись не очень-то часто, но в нем появился какой-то незнакомый азарт. Да он носился, как одержимый. Он хотел жениться, завести с ней детей. Дружище, какие у вас могут быть дети? Мертвые, разве что… Говорил, что ее отец – какой-то медиамагнат, который чуть ли не отказался от этой своей дочурки, хотя и дает ей деньги… Все эти рассказы больше смахивали на бред. Я встал на сторону его семьи и пытался промывать ему мозги так, как умел. Однажды он даже попытался мне врезать, но тогда уже был слишком хилым для этого. И это было последней каплей.

– Ты перестал общаться с ним?

– Хуже… Я сказал все, что думал о его благоверной. Что она похожа на долбанного трансвестита, крашеного под блондинку, с заездами по эстетике семидесятых. Как-то так… Веришь, я не думал о том, насколько это может быть правдой. Она всегда казалась мне стремной, и какие-то мелкие детали постоянно наталкивали меня на мысль, что в прошлой жизни она ссала стоя. И этот шрам на шее… Она наплела ему что-то про келоидные рубцы после неудачной трахеостомии. В эту сказку мог поверить только тот, кто в слове «трахеостомия» понимает только ту часть, которая «трах». Ну или тот, кто хотел верить… «Люби ее, Калле. Сторчитесь вместе. Отъебитесь от меня», – этим я закончил, как сейчас помню. А через три дня Калле умер.

– От передозировки?

– Совершенно верно. Только я думаю, что дело не в метадоне, а в передозировке правды. И от осознания того, насколько его мозг усох от ширки. Его родители в транс впали, реально. А я не пошел на его похороны, потому что свалил в Англию сразу после того разговора. Ушел в запой, да. На выходе я узнал две неприятные вещи, одна из которых – Калле Улссона больше нет. Он тупо лег спать и не проснулся. Вторая круче…

– Товэ действительно ссала стоя?

Саймон кивнул.

– Люкке до сих пор уверена, что ее сын загнулся из-за прекрасной дамы – и я не разубеждаю ни ее, ни Хенрика. Накануне смерти их сын очень серьезно поскандалил с любимой, а сама Товэ стремительно слилась из нашей компании. Смылась в Амстер, по слухам. Кофешоп открыла на папины бабки, по тамошней моде. А я застрял в Лондоне, потому что записался на актерские курсы. Где-то через полгода Люкке прислала мне открытку с адресом их квартиры в Санта Круз де Тенерифе и просьбой приехать. С тех пор я бываю здесь – не слишком часто. Но каждый раз меня мучает один и тот же вопрос…

– … что случилось бы, если бы ты не сказал того, что сказал?

Хеллстрем рассмеялся, но от напряженных желваков его лицо казалось более жестким.

– Он сторчался бы в любом случае, даже на метадоне. Меня мает, случайно ли он упоролся. Как ни крути, он любил свою девку, какой бы она ни была. Его так поменяло за эти два года, что я перестал его узнавать…

– Люкке сказала, что ты был его близким другом.

– В любое время, кроме этих двух лет. Я его сторонился, я им брезговал. Нет ничего гаже, чем нахлобученный объебос на героине – не дай бог тебе знать, как это. Когда он умер, мне было почти все равно… Калле стал чем-то вроде иллюстрации в брошюре о вреде опиатов. Плоская картинка бездарного художника. Я уже давно не узнавал этого человека. Его никто тогда толком не знал, потому что он закупорился наглухо… Я хотел бы всплакнуть о нем, но я даже на его могиле не был. Такое вот я дерьмо. А его старики зовут меня сыном, хотя у меня бомбит каждый раз, когда я слышу это. И историю эту я вспоминать не люблю.

Майя подумала о сестре отца, медленно угасавшей от затяжной болезни. Вопреки протестам пастора Нордина, намекавшего на вполне успешную программу городских хосписов в Уппсале, мать Майи забрала ее к ним домой, чтобы последние месяцы или недели она провела в семье. Добрая Агнета превратилась в сонного демона, самым удобоваримой эмоцией которого стало безразличие. Рак тянул из нее жизнь, а опий, кажется, вынимал саму душу.

– Знаешь, моя тетя перед смертью стала невероятно заносчивой и совершенно разучилась врать. Она говорила и делала чудовищные вещи, а потом, как ребенок, прикрывалась какими-то нелепыми выдумками… Я почти ненавидела ее, хотя и понимала, что это влияние болей и морфина. Но в какой-то момент я перестала отличать, где она, а где ее болезнь. А может, они перестали отличаться? Мне долго было стыдно за свои чувства, хотя они были искренними. Может, даже заслуженными.

– Даже если ты придумала это только что, королевна… Мне все равно нравится думать, что ты меня понимаешь.

– Почему мы здесь, если тебе все напоминает о том, что лучше не вспоминать?

– Это был мой единственный шанс окунуть тебя в лето, не дожидаясь высокого сезона. Почти бесплатно. И да, хотел поделиться. Поговорить об этом с кем-то, кто никогда не знал Калле, Товэ и меня восемнадцатилетнего. С кем-то, кому насрать. Тебе же насрать, Майя? Или уже слишком до хера подробностей?

– Ты такой придурок, Симме… – выдохнула она, припадая губами к его виску. – Конечно, мне насрать. На все и всех, кроме тебя одного.

– Туше! – воскликнул Хеллстрем с каким-то мрачным злорадством. – Мне слегчало, правда. Особенно, после этого вот охуительного пассажа.

Она не видела выражения его глаз, но могла поспорить – оно было незнакомым.

Квартира Улссонов оказалась классическим таунхаусом: на первом этаже – гостиная, совмещенная с кухней, на втором – спальня. Единственным признаком «курортности» этого жилища были два просторных санузла, – по одному на каждый этаж, – отдраенные до блеска. Очень по-шведски. В интерьере, действительно обставленном из местной IKEA, чувствовалась рука Люкке. Но это не было тем эффектом навязчивого присутствия, которым часто грешат организованные разбитыми женщинами интерьеры.

На придвинутом к окну столе стояла ваза с букетом искусственных васильков, увидев который Майя почувствовала тоску по дому. Легкую и мимолетную, словно воспоминание о ее собственной матери.

Звуки их шагов наполняли пустое помещение, делая его не живым, но оживающим. Будто спящий в режиме ожидания дом готовился вот-вот сбросить с себя оцепенение. Здесь снова появились люди: по всему было видно, что квартиру Улссоны сдавали редко и исключительно метко – своим. Туристам из Швеции.

Сев на маленький диванчик, девушка потянулась вниз, чтобы размять затекшую голень. Саймон вышел, чтобы через пару минут вернуться с вещами. Услышав, как проворачивается нехитрый механизм дверного замка, Майя вздохнула, закрывая глаза.

Где-то здесь, почти что рядом, был океан. Но ее саму волновало далеко не это.

Сев рядом, Саймон уронил голову ей на плечо, прижимаясь внезапно горячим лбом, и делая ее волнение еще глубже.

– Ты прости… Я как-то подустал. Даже сапоги лень стаскивать.

Она усмехнулась, посмотрев на его пижонские чопперы с питоновым принтом. Погладив Саймона по щеке, она уже знала, что делать, хотя и не вполне контролировала этот импульс сознанием.

Наверное, еще лет в десять она научилась правильно тянуть за пятку, чтобы разуть отца. И, наверное, тогда же пообещала себе, что никогда и ни за что не будет разувать кого-то снова. Но в данный момент она уже не впервые стаскивала сапоги с не слишком пьяного, но действительно очень уставшего Саймона Хеллстрема. Он смотрел на нее из-под ставших тяжелыми век, криво улыбаясь и ни слова не говоря.

Грешник явно был благодарен за эту непрошеную заботу. И так же явно не был удивлен.

– Сейчас время сиесты, Симме, – коротко сказала она, укладываясь щекой на вытянутые коленки его рваных пыльных джинсов. – Давай никуда не пойдем. Хочешь?

– Просто будем валяться вместе, глядя в потолок и не поднимая шторы?

– И врубим кондиционер на максимум… Это приводит в чувство.

– Да. Хочу. Вот как-то так я и хочу…

– Как думаешь, есть смысл поискать здесь что-нибудь выпить?

– Ммм… Да хуй знает. Ты хочешь выпить?

– Я хочу, чтобы у тебя было все, что тебе нужно.

Она почувствовала его пальцы у себя в волосах.

– Знаешь… Сейчас мне нужно лечь. Просто, блядь, лечь… И если ты захочешь прижаться ко мне своим задом, я буду почти счастлив даже без выпить.

– В душ?

– Да на хуй нужно. Нет, ты иди, если хочешь. У тебя есть минут пять-семь, пока я не отрублюсь.

– Симме…

Взяв ее за подбородок, он заставил Майю посмотреть на него.

– Детка, ты же не глухая и не пятилетняя. Реши сама, надо оно тебе или нет. Если что – просто пихнешь меня посильнее. Мало ли, может, я улягусь посередине кровати.

– Я не узнаю тебя, Папочка…

– Тсс… – он рассмеялся. – Ты просто не все обо мне знаешь. Наверное, это даже кайфово.

«Я хотела бы знать тебя лучше, чем кто-то еще, у кого есть свое место в твоей жизни, Симме», – подумала Майя, но предпочла оставить это при себе. Эта мысль была такой же болезненной, как привычка кусать губы, снимая все более тонкий и чувствительный слой – до тех самых пор, пока даже простое прикосновение языка не становилось жгучим. Фрекен Нордин потратила многие месяцы, чтобы отучить себя от этого, но в минуты душевных бурь привычка возвращалась к ней, превращая ее губы в карминно-красный рот издерганного подростка.

Теперь, будучи взрослой, она сперва мазала эту красоту бальзамом от «Блистекс», а потом пила что-то алкогольное, растравливая не только свежие ранки, но и невидимые глазу трещины в ее душе.

Будто реагируя на затянувшуюся паузу, Саймон продолжил:

– Я иду наверх, Майя. А ты как хочешь. В это время на всем острове нечего ловить: в этом королевстве после обеда все впадает в спячку. Даже заезжие викинги, вроде меня.

Ей хотелось бы составить ему компанию сразу же, но она не смогла отказать себе в удовольствии хоть на минутку встать под душ, смывая с себя пыль, чужие взгляды, легкое презрение Хенрика и прикосновения Люкке, которые она, казалось, чувствовала до сих пор.

Майе хотелось вернуть себе ощущение если не девственности, то чистоты. Непричастности к той истории и к тому травматичному опыту, которые сегодня так запросто обнажил перед ней Саймон. Фрекен Нордин была терпима к прошлому других людей и никогда не рвалась делиться собственным.

Оставив полотенце сохнуть, она просто шагнула в коридор, медленно наполняющийся холодным дыханием включенного кондиционера. Чувствуя, как возвращаются силы, как покрывается мурашками кожа…

Саймон действительно лежал четко посередине кровати, заложив руки за голову и демонстрируя густо татуированные предплечья. Его глаза были закрыты, но он улыбнулся, когда Майя попыталась не особенно шуметь, прикрывая двери.

Он не говорил, она не спрашивала.

Ей казалось почти что чудом, то простое обстоятельство, что им не надо никуда спешить. Ночь, когда Саймон вынырнул к ней из темноты, ловя губами дождевые капли, казалась далеким прошлым. Слишком много ненужных слов, новых имен, о которых не хотелось вспоминать. Майя попыталась мысленно вернуть себе ту пугающую легкость, с которой она ввязалась в знакомство с ним.

Легкость, от которой она могла буквально взлететь…

Ее лоб был горячим. Этот прохладный воздух внутри заполненных тишиной комнат – такой неуютный дома, но почти необходимый сейчас, – в который уж раз напоминал о Швеции. Он был таким же брендовым, как песни АВВА, как дешевая мебель молодых стокгольмских дизайнеров, сироп из бузины, мясные фрикадельки и лапландское северное сияние.

Одеяло оказалось летним, легким и прохладно-скользким, хотя и было обтянуто приятно знакомым непритязательным сатином известно, из какой торговой сети. Медленно, будто оттягивая какой-то ему одному понятный момент, Саймон потянулся к Майе, проходясь по ее коже чуть влажными горячими ладонями, завладевая тяжелеющим от усталости телом. Притягивая ее к себе и буквально заставляя Майю уткнуться лицом в его шею. Она чувствовала запах улицы и солнечного ветра, тонким слоем размазанный по его коже, так же точно, как чувствовала его упруго пружинящий пульс. Глубокий, наполненный… Хотя и несколько учащенный. Понимая, что пришпорит его еще немного, она, все же, припала губами к рельефно проступающим руслам вен. По-прежнему ничего не говоря, Хеллстрем шумно выдохнул, опуская ладони ниже и ниже, забрасывая ее бедро поверх своего.

Майя почти неосознанно провела кончиками пальцев по его губам, ощупью впитывая его улыбку, которая никуда не девалась.

– Прости, Симме. Не даю тебе спать…

– В который раз уже, – тихо отозвался он, мягко отталкивая ее пальцы. – Но, однохуйственно, я лежу. Видимо, с меня хватит.

– Спасибо.

– За что на этот раз?

– За все, – опрометчиво быстро сказала она, и тут же поправилась. – Ты знаешь, за что.

– Брось… Хуйня это все. Стоило притащить тебя сюда уже просто потому, что в Сконе снег окончательно сойдет еще нескоро.

– Чего ради, я все никак в толк не возьму?

– Ну… Хотелось увидеть тебя в мини-юбке. Это почти вся правда по этой теме.

– Ты, наверное, копилку разбил.

Саймон фыркнул почти что ей в ухо, и Майя почувствовала, как ее кожа покрывается мурашками.

– Ты, наверное, меня подъебываешь. На этот раз я буду добрым, окей. Но если ты еще раз надумаешь пересчитать мои деньги, я пересчитаю твои ребра. Или зубы. Запомни, а лучше – запиши.

– Спасибо тебе…

– Да за что, блядь?! – гортанная хрипотца его нервного голоса отдалась где-то в дремотной пустоте, завладевавшей ее сознанием. – Меня растаскивает от мысли, что ты валяешься рядом. Даже если мы собираемся просто спать…

Ее тоже растаскивало. Ей хотелось чувствовать его пальцы в своих волосах и спать – одновременно. Но Майя только улыбнулась, хотя и понимала, что он этого не увидит.

– Мы и собираемся просто спать, Саймон, – эхом повторила она, сдаваясь и не возвращаясь больше к теме благодарностей.

Она не могла сказать этого прямо. Может, потому, что не до конца и сама понимала то, что чувствовала. Оставив попытки облечь чувства в слова, Майя закрыла глаза. Размеренный шум дыхания Саймона где-то над ухом казался ей шелестом прибойной волны.

Вдох. Выдох…

14. Явное вместо тайного

Майя Нордин проснулась в пустой постели с больной головой и полным непониманием того, где же она находится. В комнате было не просто прохладно – почти холодно, и даже глубокая вмятина на соседней подушке пахла зимой.

Значит, Симме покинул этот элизиум достаточно давно.

Коснувшись ногами гладкого холодного пола, она поежилась, натягивая покрывало до самого подбородка. Надо бы надеть что-то и спуститься вниз, да так, чтобы не убиться, поскользнувшись на гладких деревянных ступенях. Привычно натянув футболку Саймона – вышло что-то вроде короткого домашнего платья, – фрекен Нордин отправилась на поиски.

В коридоре было тихо и темно, но отблески света давали надежду на то, что в чужой квартире она все-таки не одна. Саймон обнаружился в гостиной: он смотрел телевизор, пристроив ноги на низкий журнальный столик. Именно смотрел, поскольку кадры мелькали совершенно беззвучно. Какой-то фильм, смутно показавшийся Майе знакомым.

Пару мгновений Хеллстрем не обращал внимания на присутствие девушки, прикладываясь к банке с пивом.

– Не хотел будить, – бросил он, не оборачиваясь. – Эту киношку я смотрел лет десять назад. Прикольно…

Обойдя диван, фрекен Нордин положила холодные ладони на плечи Саймона, будто хотела почувствовать его присутствие рядом. Чтобы не поцеловать его в бледно-голубую макушку, ей пришлось закусить губу. Вместо этого она чуть взъерошила ему волосы.

– Ты сам-то спал?

– Ага… И еще буду. Потом.

– Есть хочешь?

– Поссать хочу.

– Поняла.

– Надеюсь… А то с мамочкой у меня действительно все сложно, – напомнил Саймон о давнишнем разговоре. – Так что давай без этого, ладно?

– А ты злопамятный…

Обернувшись, он посмотрел на нее снизу-вверх, будто в очередной раз прикидывая, стоит говорить или нет. Фыркнув, снова отвернулся к экрану.

– Я просто трезвый. Ну, почти.

– И что?

– И все. Тогда я был пьян и обдолбан. И наподдал кое-кому сильнее, чем следовало. Ты же помнишь это?

Майя помнила, да. Ребра ныли еще пару-тройку дней, но эта боль была куда меньше, чем отчаяние из-за их странного расставания, из-за которого, казалось, было больно даже дышать.

– Что ты хочешь услышать? – поинтересовалась она, запуская пальцы в его волосы.

Влажные. Значит, был в душе.

– Как ты соврешь, сказав, что простила меня, конечно же. Но это ни разу не обязательно.

– Я люблю, когда ты жестишь…

– Сокровище мое… – он накрыл ее ладони своими, притягивая ближе. – Иногда я становлюсь полным долбоебом. Это ты понимаешь?

– Наверное, Симме.

– Пиздец, а…

– У меня зависимость, Хеллстрем. От твоего запаха, твоего сиплого голоса и твоих загонов.

– Ага… – он снова фыркнул, но не отпустил ее рук. – Опасная зависимость у тебя, дурочка…

– Твоя дурочка, Саймон. Беда, да?

– Мне нравится. Не парься. Сипеть и загоняться я буду еще долго – чокнуться со мной успеешь.

– Я не вижу границ, как и ты.

– Вообще, это плохо. Но прямо сейчас – заебца. Пиво будешь?

– Буду, – согласилась она на его предложение, надеясь, что он не перебросит ее на диван вот так запросто, прямо через голову. Но он просто позволил ей сесть рядом, вскрывая для нее пивную жестянку, давая прямо в руки и тут же заключая Майю в свои медвежьи объятия, прижимая к своей голой груди и норовя залить свое пиво ей в ухо. Но на это маленькое неудобство было плевать обоим.

Пиво закончилось достаточно быстро, как и фильм. Выключив бесполезный, в принципе, ящик, Саймон потянулся к бару.

Не имея ни малейшего представления о том, что именно он вынет оттуда, Майя внутренне задавалась только одним вопросом: была ли эта бутылка здесь до ее пробуждения, или Хеллстрем уже успел прошвырнуться в ближайший алкомаркет?

Впрочем, и этот вопрос был риторическим – озвучивать не стоило.

– Сколько у нас времени? – спросила она вместо этого, снова оказавшись в объятиях Саймона, поставившего на столик перед ней початую бутылку джина. Едва уловимый запах можжевеловой водки щекотал ноздри, а затянувшаяся пауза – нервы.

– Ты о чем, детка?

– Мне кажется, – она чувствовала, что речь немного плывет, после того как вакуум в желудке умножился на бодрящий потенциал алкоголя, – что ты тоже скучаешь по Швеции.

– Ммм… Правду хочешь?

– Хочу.

– Я на этом сраном острове, – Саймон свинтил крышку, приложился и отставил бутылку обратно, не предлагая, – дольше трех дней редко выдерживаю. Так… Нырнуть в лето – и валить домой.

– А на этот раз?

– Бля! Я тебе нос откушу, любопытная! – он рассмеялся, и в его смехе не было и тени злости. – Тебя не волнует моя любовь к Стокгольму. Ты просто хочешь знать, когда мы летим обратно. Ты сука, Майя! Так хочешь вернуться в свой новый кабинет?!

– Саймон… – она попыталась отодвинуться, уперевшись ладонями в его грудь, но он тут же сломал ее не слишком-то активное сопротивление, выдыхая ей прямо в губы свое упрямое: «Симме». Поцелуй получился коротким, но терпким. – Симме, не в кабинете дело. В Швеции я чувствую себя в безопасности.

– Знаешь, что я тебе скажу? Ты нигде не в безопасности. Тем более, когда я торчу рядом круглые сутки. И тем более, когда я торчу. Ну, ты понимаешь…

Она понимала.

– Насколько я могу судить, ты пока что ничего не принял.

– Умница. Вот именно – пока что. Пока не хочу. Как видишь, толку от меня – чуть. Но я-то знаю, как это исправить…

– Не начинай загоняться, Симме. Мне хорошо с тобой.

– Я это ценю, детка. Но когда меня потянет на подвиги, этого будет мало. Я стану требовать поклонения. Дашь мне и это?

Вместо ответа Майя поцеловала его в шею, чувствуя, как он вздрагивает и мгновенно расслабляется от прикосновения ее губ.

Чувствуя, как она сама проваливается в свою персональную бездну еще глубже.

Ее шансы выбраться на поверхность улетучивались с каждым мгновением. Она распластывалась рядом с ним, прижимаясь кожей к коже и пытаясь не думать о том, что однажды они снова будут врозь.

Мысли об этом были сродни мыслям о смерти, только больнее.

На улицы ночного города их мог выгнать только голод. Саймон был слишком пьян, чтобы вести машину, а Майя не рискнула сесть за руль: собственное авто никогда не казалось ей такой уж привлекательной перспективой в Стокгольме. Машину отца она не водила уже лет семь, оттого ей казалось, что навык утрачен. Представив, как Хеллстрем перекроет ее матом на первом же перекрестке, она предпочла сохранить остатки душевного равновесия, пройдясь пешком.

– Надень что-нибудь эдакое, – попросил Саймон, стоя в дверях спальни. Его взгляд был тяжелым, но очень знакомым. Его лицо приобрело угловатые очертания из-за проступивших под кожей желваков. Судя по тому, как он завис в дверном проеме, ему хотелось смотреть.

Видеть, как она превращает себя в ту, кого он придумал в своей голове.

Вещи из чемодана Майя вынимала дрожащими пальцами.

Ее мини-юбка была достаточно длинной, чтобы прикрыть резинку от чулок на пару пальцев. Отлично понимая, что провоцирует его еще больше, она сперва застегнула полупрозрачную блузку до самого верха, а потом снова освободила несколько верхних пуговиц. Четко, чтобы вписать в образ болтающийся на ее шее аляповатый крест из отдела не слишком дорогой бижутерии. Черное стекло слабо поблескивало, приятно холодя кожу. Все можно было бы исправить, обув грубые ботинки и натянув черные гетры: так ходит добрая половина студенток шведской столицы, подражая глянцевым примерам модных блогеров. Но Майе нравилась идея прогуляться на каблуках, сделав то, что она вряд ли позволила бы себе дома и в другой компании. Когда она расправляла резинку чулка на бедре, Грешник усмехнулся, скрещивая руки на груди, будто завязывая самого себя в достаточно безопасный для нее узел.

– Охуеть, – коротко прокомментировал он собственные действия. – Откуда ты такая взялась, Нордин?

– Ты же помнишь, откуда, – коротко отозвалась она, ненавязчиво крутясь перед ним, привставая на цыпочки, будто уже надев неудобные шпильки. Взгляд Саймона скользнул вниз и снова поднялся вверх, заставляя Майю чуть приподнять подбородок и расправить плечи. – Сам же снял меня в клубе средней руки, разве нет?

– Это ты меня сняла, детка. Теперь мне, мать твою, кажется, что ты читаешь мои мысли.

Она пожала плечами, чувствуя, что его захват становится крепче, оттого приятнее.

– Ты мужчина.

– И?

– Ты предсказуем. Для большинства из вас секс – это мини, чулки, лифчик навыпуск, каблуки… И взгляд. Все.

– Да что ты? – фыркнув, он отвернулся на мгновение. – Ты еще красную помаду забыла.

– Хочешь добавить? – поинтересовалась она, чувствуя фантомный зуд в районе горла, тут же подумав о том, что его-то ей стоило бы прикрыть. Хотя…

– А ты угадай, – в голосе Саймона был смех и что-то еще, что Майе так и не удалось разобрать. Что-то темное, угрожающее и одновременно сладкое, будто лакрица. Наклонившись за плоским несессером собственной косметички, оставленной на постели, Майя была готова услышать его шаги за спиной, но Саймон не тронулся с места.

Видя его лицо в отражении зеркала, она всерьез боялась, что ее рука дрогнет, выводя прилипчивый красный цвет за контур.

Хеллстрем улыбался, не сводя с нее слишком внимательных, хотя и совершенно пьяных, глаз.

Воздух улицы был влажным и одновременно затхлым – ни намека на привычную свежесть вечера. Только невнятно пахнущее дыханием океана тепло, разлитое в ночной темноте. Майя понятия не имела, где именно они находятся. Ей не оставалось ничего, кроме как просто довериться Саймону.

Он шел так близко, что его обтянутое драной джинсой бедро то и дело касалось ее собственного, скользкого от шелкового чулка.

Он то притягивал ее совсем близко, почти не давая дышать и ни слова не говоря, то мягко подталкивал вперед, чтобы полюбоваться ее походкой. Останавливаясь, отставая, ударяя ладонями о колени и присвистывая ей вслед.

Слыша его приглушенный смех, Майя чувствовала, как внутри все заходится от странного ощущения будоражащей новизны. Тряхнув волосами, она остановилась у одного из фонарей, кокетливо обнимая стальную опору.

Ей казалось, что он вот-вот спросит: «Сколько?», чтобы окончательно включиться в игру. Но он молча улыбался своей придурковатой, чуть отрешенной, улыбкой. Остановившись в в одном шаге от нее, Саймон направил на нее вытянутый указательный палец.

– Пиф-паф, детка, – громко прошептал он, позволяя Майе обхватить красными губами импровизированное дуло. – Пиф-паф…

Вторая его рука заняла уже привычное место на ее горле, удерживая подбородок девушки достаточно высоко. Хеллстрем видел, как трепещет, западая глубже, едва заметная ямка между ее ключицами.

Он любовался ее дерзостью: она велась на его придурочные заморочки с отчаянием умирающей. И в этом было что-то, что цепляло его непозволительно глубоко, даже поверх серьезной алкогольной анестезии.

Она смотрела на него, не отводя глаз. И в желтом электрическом свете уличного фонаря ее лицо казалось ему почти незнакомым, хотя и по-прежнему красивым. На фоне мерного гула нервов и медленно, но неотвратимо накатывающего возбуждения, он ощущал голод. Но это вполне физиологичное чувство окрашивалось какими-то стремными красками… Не удержавшись, он склонился к ее лицу и прошелся широким мазком влажного языка от подбородка и почти до виска.

Повторяясь и повторяя.

Поражаясь собственной жадности.

Чувствуя терпкую композицию парфюма у себя во рту.

Его щеки сводило от желания улыбаться, словно сбрендивший Джокер – и он даже не пытался казаться серьезнее.

К черту.

– Майя, пойдем поедим… Иначе я зажму тебя в ближайшем темном углу.

Вынимая палец из ее рта, он очень постарался не испортить красный ореол ее губ, хотя ему нестерпимо хотелось превратить эту элегантную маску легкой распущенности в багряный оскал от уха до уха.

– Делай, что хочешь, – согласилась она, прижимаясь к нему грудью. – Это твоя перверсия – тебе и решать, Папочка.

Еще одно маленькое усилие, чтобы подавить желание поддаться – и утащить ее в ночь прямо с обочины. Она же хочет этого так явно!

– Ни слова больше, понятно тебе? – прихватывая ее за талию, Хеллстрем вернул свои мысли к первоначальной идее покормить эту фею хоть чем-то. Аккомпанементом к этой светлой мысли стало достаточно громкое урчание в его собственном животе.

Будто среагировав на последний аргумент, Майя тоже угомонилась.

Через полчаса они уютно устроились в небольшом ресторане на набережной. Усевшись друг напротив друга, они оба заказали мясо и тапас.

Абсолютно не сговариваясь.

В заведении было людно, шумно и играла невыносимо мажорная музыка, от которой морщился даже Саймон. Маленькие столики под белыми скатертями давали не слишком много простора и для фантазии, и для ног. Хеллстрем то и дело хватал девушку за коленку, будто убеждая себя в реальности ее присутствия. Горячая ладонь скользила вверх по шелковистой поверхности чулка – и от этого перехватывало дыхание.

По-прежнему.

Будто между ними еще ничего не было.

Ощущение чужих взглядов она запивала пивом, хотя их было так много, что не проглотить. Ей казалось, что каждый считает своим долгом уделить ей хоть пару минут внимания в форме пристального разглядывания, хотя через пару столов сидела компания шумных цыган, одетых куда более вызывающе. Рядом расположились немцы, то и дело громко вопящие и шумно сдвигающие свои большие пивные кружки. Те двое, что сидели лицом в сторону Майи, пялились постоянно, изредка переговариваясь между собой.

– Что? – спросил Саймон. И тут же обернулся, прослеживая направление ее взгляда.

Бюргеры ухмылялись, как чудовищные близнецы-переростки. Один из них изобразил достаточно пошлый жест, вопросительно уставившись на Хеллстрема. Усмехнувшись, тот показал в ответ средний палец и отвернулся, не дожидаясь реакции.

– Как ты думаешь… – начала было Майя, но тут же осеклась, глядя на то, как он нервно поправляет сережку, продетую в губу.

– Никак не думаю, – ответил он, громко щелкая суставами собранных в угловатый кулак пальцев. – Просто смотри, они сейчас сунутся.

Демонстративно сняв наброшенную поверх майки пробитую металлическими шипами куртку, Саймон обнажил расписанные татуировками плечи. Нарисовавшегося через пять минут немца он встретил взглядом исподлобья, раскинувшись в своем углу, словно отдыхающий перед боем боксер.

– У тебя что, лишние пальцы, братюня? – спросил немец на очень странном, будто бы лязгающем английском. – Так это легко исправить…

– Рискни, – тут же втравился Хеллстрем. – Тебя прямо здесь отоварить или отойдем?

– Слу, а ты не из славной ли Швеции? – потянувшись за стулом, бюргер подсел к ним третьим, даже не спрашивая, уместна ли его компания. – Тебя не Симме зовут?

Лицо Саймона стало почти идеальным прямоугольником из-за напряженной челюсти. Майя знала, как дорого может обойтись случайному человеку подобное обращение. Но этот маленький спектакль доставлял ей немалое удовольствие. Короткое: «бля», сказанное на чистейшем шведском сделало картину полной. Хеллстрем спалился, и это взбесило его едва ли не больше, чем все, что было до этого.

Она почти слышала звон его нервов.

– Допустим, – зло ответил он. – Какого хуя тебе нужно?

– Симме! Ребята, это же тот самый Грешник! – радости датого немца не было предела. За «родным» столом нестройно закивали, размахивая пивными кружками и почти ритуально сплескивая на пол.

Саймон закатил глаза.

– Охуеть теперь! Я сижу в ресторане на ебаном острове посреди океана, сижу с девушкой, заметь. И тут, блядь, вылезаешь ты. Да, я – Грешник. Дальше что? Тебе открытку подписать?!

– Ох, вот было бы круто! Че ты резкий такой? Я же не быкую! Rush of Terror – уматовая группа! Ну и это… Девчонка у тебя охуенная, братюня. Прости, не удержался… Я – Эрих.

Майя удостоилась раздевающего взгляда в упор, чувствуя себя не то что шлюхой – мясом.

– Синяк на пятачину не хочешь, вместо автографа, Эрик? – спросил Саймон, звонко коверкая его имя на шведский манер. Немец явно жалел, что у него при себе не оказалось маркера.

– А давай я тебя пивом угощу! – радостно нашелся потенциальный противник, явно считавший драку с кумиром чем-то богомерзким. – И ее тоже… С таким солнышком надо аккуратнее.

Вспомнив ситуацию со стюардом, Майя улыбнулась стремительно краснеющему Эриху, поглаживая поблескивающий на груди крест. Прикосновение ладони Саймона, накрывшей ее колено под столом, было почти что нежным.

Он играл с ней. Она играла с ним. И оба они прекрасно знали, чем может закончиться эта игра.