Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

19. Непрощенные

Саймон был не просто зол. Он был растерян и взбешен примерно в равных пропорциях. Сейчас его раздражало решительно все: бодрый голос Иды, панибратское отношение ее отца, косые взгляды дам разных возрастов и степени доступности, обретающихся на ближней орбите, откровенное обожание в глазах музыкантов Absent Decision – всего было слишком. Даже вертлявый зад Ларса, мелькающий то тут, то там – и то раздражал.

Изжога подступала к самой гортани, будто Грешник весь был заполнен жидким пламенем.

Он все пялился в интимный полумрак зала, пытаясь выхватить своим не самым зорким взглядом происходящее под лампой барной стойки. Ему и не моглось, и жгуче хотелось видеть, к чему все идет.

Он был предупрежден, но Симме Хеллстрем не мог поверить в то, что эта девочка пойдет до конца. Его девочка не может так просто взять и уйти с другим. Тем более, с его гитаристом.

Пока она сидела там одна, явно без особой охоты перебрасываясь репликами с барменом, – Саймон смутно помнил, что его зовут как-то на финский манер, но в голове крутилась какая-то ерунда, – он почти угомонил свое желание просто встать и пойти туда.

Взять ее за шкирку и напомнить, кто в этой ситуации сверху.

Пока Марс улыбался напротив, то и дело склоняясь к барабанщику группы Иды, чтобы рассеянно выслушать какие-то его восторги, кривя губы в очередной пренебрежительной ухмылке, Саймон был спокоен.

Может, обойдется.

Может, действительно стоит попробовать еще раз? Что ему стоит отправить невесту домой? Можно подумать, за все это время он ни разу не поднимался мысленно в ту администраторскую, с которой все началось! Не раз и не два поднимался, да.

Невеста.

Мысленно споткнувшись об это слово, Хеллстрем сплюнул на пол под неодобрительным взглядом проходящего мимо администратора зала. Показав ему оттопыренный большой палец, он вперил тяжелый взгляд в смеющуюся Иду.

Он и сам не знал, каким ветром его занесло в эту гавань.

Ларс Берглунд всегда неизвестно, куда исчезал и непойми откуда появлялся. Сейчас он, казалось, материализовался из воздуха, хотя, Саймон просто упустил момент, когда он подошел со стороны бара, вихляясь и петляя, будто запутывая следы. Сев на свободный стул рядом с Марсом, он вальяжно обхватил коллегу за шею левой рукой, притягивая его голову максимально близко, чтобы нашептать что-то.

Шепот.

Казалось, Хеллстрем весь съежился, пытаясь расслышать хоть что-то – но он слышал только взрывные смешки Берглунда. Всякий раз, когда он так делал, Микке недовольно морщился, но ему явно нравилось то, о чем ему сообщали.

– Лапуля, это была не шутка. И она об этом знает, – проговорил Марс достаточно отчетливо, чтобы Саймон напрягся, окончательно сосредоточиваясь на красивом чуть смуглом лице напротив. Подняв взгляд, Микаэль подмигнул своему вокалисту. Тот не успел ничего подумать – только почувствовал, как почти рефлекторно сжимаются зубы. Ларс заржал, отшатываясь на безопасное для слуха Марса расстояние.

– Мое почтение, – бросил Полссон, поднимаясь со своего места и обращаясь к юбиляру, но по-прежнему глядя на Саймона. – Мне пора, меня уже ждут.

– Бай, Марс, – прощебетала Ида.

Желание ударить ее было настолько неиллюзорным, что Хеллстрем всерьез боялся не удержаться.

Впервые.

Вместо этого, он мысленно попросил ее заткнуться, на мгновение прикрывая глаза. Чувствуя, как во рту пересыхает до тупой необходимости просто поддать жидкого огня, чтобы остановить это клокотание внутри.

Он смотрел на Майю, сидящую на высоком стуле и пьющую какую-то дрянь. Он не мог видеть выражения ее лица, но ему хотелось верить, что она думает и о нем тоже.

Саймон прекрасно понимал, куда идет Микке. Догадывался, зачем. И это злило его еще больше. Эта его вальяжная манера победителя по жизни – мальчика с гитарой, да еще и с красивым лицом впридачу… Когда-то и Марс был не то чтобы очень уверен в себе, потому что обретался в густой тени Скальда – зверя куда более приметного и злого. Но к моменту появления Саймона, Микаэль уже перерос свою роль гитариста-подпевалы. Выбился в лидеры, волею судеб.

Он был одним из тех, кто помнил, как надо играть в этой банде. И, всякий раз, когда Саймон импровизировал на грани фола, он чувствовал этот внимательный взгляд между лопаток. Слышал, как он смеется – будто бы и вправду над ним. Раздражался на его подчеркнуто мягкий, по-шведский звонкий «ль» там, где его собственный, перекованный под лондонскую мерку, язык был по-настоящему жестким. В этом было что-то манерное и фирменное одновременно, оттого и злило, и внушало толику уважения.

И Хеллстрем уступал, хотя и без энтузиазма.

Сегодня ему и крыть-то нечем.

Оставшийся за столом Лапуля откинулся на спинку стула, наблюдая все эти страдания и метания, добавляя еще немного назойливого внимания, и без того электризующего нервы Хеллстрема.

– Симме, ты куда после пати? – беззаботно поинтересовался он, явно пытаясь вывести приятеля из созерцательного ступора. – В любовное гнездышко?

При этих его словах Саймон крайне некстати подумал о том, что сто лет не бывал в на квартире в Сольна. Да, с тех самых пор и не бывал. Прожив свою неделю здесь, в Седермальме, в режиме бешеной собаки, забившейся в самый темный угол и исходящей пеной при одной только мысли о том, что кто-то всерьез может коснуться ее загривка, он просто не смог вернуться.

Не потому, что был слишком сентиментальным, нет.

Потому что всерьез опасался раздолбать в хлам принадлежащую не ему обстановку.

Ида подобрала его, как подбирают исхудавшего пса – поддевая пальцем ставший слишком свободный ошейник. Он достался ей, будучи пьяным в драбадан, да еще и обдолбанным, в пропахшей потом майке и джинсах, на которых бурые брызги его июльской неосторожности были уже неотличимы от остальных улик стремительного падения.

От вечно взбодренного киборга у него не осталось и взгляда.

Кажется, они тогда надирались вместе с ее, вроде как, бойфрендом – парнишкой по имени Олли, и его, Саймона, дружком Андерсом – на одном из зеленых столичных пригорков, расплываясь от алкоголя и жары, запивая дешевый виски сладкой газировкой с выхлопом брусничного варенья. Кто-то потом слил фото этих полежалок на свежем воздухе в сеть, и если бы Симме точно знал, кто именно – сломал бы челюсть.

Раздолбайские шорты в цветах национального флага.

Паленые глаза на совершенно перекошенном лице…

Он не помнил, что и как было – он просто проснулся в ее постели следующим утром. Как есть, с разламывающейся на части головой, сушняком тысячелетия и светлой макушкой девочонки, младше его на десяток лет, в подмышке. И пока он думал, как быть в этой малопонятной щекотливой ситуации, она встала и принесла ему выпить еще.

С тех самых пор приятеля по имени Олли у него больше не было.

Первое, что он тогда сделал, придя в себя и снявшись, наконец – навестил своего парикмахера, чтобы смыть с волос цвет. Как выяснилось, Иде и ее пафосному семейству куда больше по-душе его природный русый, чуть поднятый до льняного, потому что все они скопом и каждый в отдельности, начиная с ее непомерно наглого братца, стремились научить его стилю и жизни. Сделать его удобным.

Ручным.

Иногда Саймону казалось, что он наказывает самого себя. Потому что в этих отношениях не было ни химии, ни магии. Хотя совокуплений было достаточно… Если он и хотел понять, как это – быть одним из тех, кого он на дух не переносил, быть каким-то усредненным Петером, – то последние несколько месяцев он жрал это полной ложкой, прихлебывая.

Вот, наконец, затошнило.

Будто бы он не знал, что почувствует, увидев здесь Майю Нордин. И будто не надеялся увидеть…

Сегодня, на ресепшене, он узнал ее с порога, хотя она стояла, повернувшись к нему в пол-оборота, разговаривая с кем-то из зашедших ранее посетителей. Она была по-прежнему красивой женщиной. На этот раз платье на ней было синим, но это не имело значения: он узнал эти длинные темные волосы, поворот головы… И ее голос – то звучащий ровно, то волнующе ныряющий на полтона ниже.

Ему хотелось протянуть руку и коснуться ее. Ущипнуть прямо через платье, как он мог бы сделать раньше. Хотелось улыбаться во все лицо и, может быть, даже извиниться еще раз. Просто, чтобы она посмотрела ему в глаза без этого дежурного выражения – вежливость пополам с невозмутимым спокойствием. Вместо этого он сказал что-то обидное и не одернул Иду, когда та включила принцессу.

Саймону казалось, что фрекен Нордин смотрит на него, как на дверь. И он изо всех сил старался смотреть точно так же, подспудно сожалея о том, что при нем нет кастета. Славный был бы повод пообщаться наедине и выяснить, наконец, какого черта его не отпускает вот уже столько дней.

– Ларс, а ты хотел бы продолжить вечеринку еще где-то? – голосок Иды вернул Хеллстрема из воспоминаний раньше, чем он сам собрался с мыслями, чтобы ответить что-то внятное. – Здесь скучновато, потому что главные звезды уже выступили…

– Я никогда не прочь продолжить вечеринку, принцесса, – отозвался Лапуля. – Эй, Саймон?

– Ммм? – протянул вокалист, даже не глядя на него. В этот момент он наблюдал, как Микке подходит к Майе, которая как раз собиралась уйти.

Как она спрыгивает со стула, оказываясь в руках Марса.

Как он, с присущим ему изяществом, лапает ее, притягивая ближе и прихватывая за зад.

На мгновение ему показалось, что его гитарист повернул голову на все сто восемьдесят градусов – просто чтобы позлить его своей довольной улыбкой. То, что это Майя смотрела на него поверх плеча Полссона, до Саймона дошло уже после – когда эта парочка направилась к выходу.

Его пальцы медленно сжались в кулак.

– Не бери в голову, Симме, – снова вставил Берглунд. – Они же как братик и сестричка… Пошалят да и разойдутся.

– Ага, – коротко отозвался Саймон, чувствуя, как злость снова переполняет его.

Майя и Микке вышли из зала, и он понятия не имел, куда именно они направились. При мысли об администраторской комнате ему сделалось совсем худо. Ему хотелось выйти вон, подышать под звездами. В идеале – улететь на Плутон, чтобы хоть немного остыть.

Братик и сестричка!

В голову лезли только самые непристойные мысли, будто Ларс знал, куда заронить это шипастое семя сомнения. Пару раз Саймон брался за телефон, проклиная себя за то, что этой прыти не было в нем раньше. Но негнущиеся пальцы просто скользили по сенсору, будто он позабыл все цифры и все слова.

Поздно. Сейчас он понимал это особенно отчетливо.

– Что надумал? – без обиняков спросил Лапуля, отставляя стакан.

Припоминая свое обещание поговорить с ним отдельно, Саймон криво усмехнулся.

– Иногда, Ларс, ты хуже пидора. Честно.

– Я знаю, – согласился басист. – Но это так себе ответ на мой вопрос. Ничего не проясняет, потому что.

– Сегодня я буду пить все, что горит. Предположительно, у тебя дома. Как тебе такой вариант?

– Мы поедем к Ларсу, милый? – тут же включилась Ида, явно прикидывая в уме, кому из ее подруг она может позвонить, чтобы собрать веселую компанию, но Саймон только покачал головой.

– К Ларсу поедем я и Ларс. Нечего тебе там делать.

Лапуля только развел руками, улыбаясь.

Вставая, Хеллстрем скрежетнул стулом так, что обернулась половина клуба. Сегодня был его персональный вечер идиотских демонстративных поступков. У него стучало в висках, и он, не раздумывая, приложил бы каждого, кто попытался бы остановить его.

– Ты куда это, сынок? – юбиляр явно был в легком недоумении.

– Да так… Съебываю в ночь, папаша, – ответил Саймон злым голосом, вскидывая руку наподобие зиги, будто в очередной раз салютуя своему видевшему, казалось, все возможные формы таких вот приветствий, консьержу. – Устал от вашего блядского цирка…

Братца Иды, попытавшегося было встать, ласково усадил на место ставший внезапно почти трезвым и серьезным Ларс.

Казалось, Саймон видел какой-то выход из абсолютного тупика этого вечера, хотя бы для себя самого. И в каждом его действии была железобетонная логика. Просчитался он только в одном: попросив Лапулю Берглунда взять в гардеробе его куртку, он сам рванул вверх по знакомой лестнице, чтобы развеять собственные болезненные опасения.

Чтобы убедиться в том, что Братик и Сестричка не играют на этом памятном чердаке в Зайчика и Белочку.

Когда его кулак несколько раз встретился с дверью, для связи оборудованной коммуникатором, Саймон был готов к чему угодно. Но никак не к тому, чтобы увидеть на пороге немного перепуганную девицу – но никак не Майю, – в знакомом уже ему синем платье хостес.

– Герр… Вы дверью не ошиблись? – поинтересовалась она строго, стараясь не обращать внимания на явно взбудораженный вид визитера.

– Возможно, – проговорил он сквозь зубы, бегло обшаривая взглядом комнату за ее спиной. – Скорее всего, так и есть. Дичайше извиняюсь…

Сколько времени он потратил на эту разведку боем? Ровно столько, чтобы его невеста успела взять след. Они столкнулись почти лоб в лоб, прямо на лестнице. Не дожидаясь реакции, Ида потянулась, чтобы обнять его, но Саймон отшатнулся почти мгновенно.

– Хоть немного гордости, принцесса. Совсем чутка…

Титул, подсказанный Берглундом, подходил ей куда лучше любого другого и не бередил его и без того неспокойную память. Или все-таки совесть?

– Что я сделала не так?! – в ее голосе звенели слезы, но глаза были сухими и внимательными, как у не слишком хорошей актрисы. – Что вообще все это значит?!

– Не понимаешь, да?

– Я никогда не видела тебя таким, – призналась девушка, предпринимая очередную попытку установить с ним физический контакт. – Я не знаю…

– Ты совсем меня не знаешь, верно. Настоящий я тебе вряд ли понравлюсь. Я – дикий. Дикий! Руками меня не трогай…

– Мы же хотели вместе записываться!

– Забудь. Респекты твоему папаше, но я сваливаю. Не вышло из меня принца. Пожалуйста! Не надо со мной разговаривать, что-то там выяснять… Мои вещи можешь выкинуть на помойку. Самое мое место. Все равно, в твоем доме нет ничего по-настоящему моего.

– Симме! – Ида попыталась замкнуть руками тесную клетку перил, но Хеллстрем вскинулся так, что ей впервые стало страшно.

– Еще хотя бы раз назовешь меня так – въебу. Брысь!

Уже спускаясь вниз, Саймон услышал брошенное вслед: «Я всем скажу, что это я тебя бросила, урод!», но это его не трогало. Внутри все горело, а от перемены мест слагаемых сумма, так или иначе, все равно осталась бы прежней.

Ему не было жаль. Саймону Хеллстрему хотелось забыться. Ларс Берглунд, стоящий у гардероба с его курткой в руках, был его единственным шансом не рвануть вниз по знакомому течению улиц.

Он почти не помнил дорогу в такси, смутно узнавая повороты: Саймону доводилось бывать у Ларса, но это никогда не было его персональной традицией. К тому же, за последние несколько месяцев отношения внутри их коллектива стали даже слишком натянутыми. Только теперь Саймон чувствовал, как ему не хватало чувства плеча.

Неужели это он сам отгородился от всех? Или это его новое окружение медленно, но уверенно отжало старых приятелей?

Ему всегда казалось, что он ни от кого не зависит, ни по ком не скучает. Просто бунтарь – безо всяких на то причин, которому не нужен никто, только глоток виски, обдирающий горло, и терпкий одеколон поверх чуть тронутой северным полупрозрачным загаром кожи. Ему нравилось приходить и уходить по своему собственному расписанию, но он даже не заметил, как лишился этой своей независимости. Помолвочное кольцо, подаренное Идой, болталось у него на шее. Безжалостно рванув цепочку, он сжал его в ладони.

Вот дерьмо…

Наверняка внутри имелась гравировка с ее именем или еще что-то, не менее дурацкое. Он не помнил. Не знал, а потом еще и забыл. Ему казалось, будто он проснулся от почти что летаргического сна. Приоткрыв окно, Саймон впустил в салон ледяной ветер и выбросил свое прошлое под колеса встречной машины.

К черту.

Вернув створку на место, он судорожно вгляделся в свое лицо в полуглянцевом отражении на стекле. Смотрел так, будто сам себя не видел целую вечность и боялся теперь не узнать.

Сидящий рядом Ларс пихнул его в плечо, будто напоминая, что он не один.

– С возвращением, Симме. Сдается мне, это дело надо отметить.

– Надеюсь, дома у тебя есть что-то, что для этого дела сгодится.

– Даже не сомневайся. Так, я минут десять на телефоне повишу… Чтобы вечер был действительно томным.

Хеллстрему помнилось, что у Ларса действительно было все. А то, чего не находилось у него дома, он всегда мог достать с потрясающей оперативностью. Мысли о том, чтобы закинуть себя хоть чем-то, были равносильны возвращению в Сконе. В тот самый июль, который уже вот-вот станет окончательно прошлым.

В пять минут до того, как случилось что-то непоправимое…

При мысли о Сконе жжение внутри становилось только сильнее, потому что вопросов у него по-прежнему было больше, чем ответов. Потому что та поездка на море была целиком и полностью ради Майи, которой он обещал показать настоящее шведское лето. Которое не хуже, чем где-то на далеком юге.

Нет, не так. Которое лучшее во Вселенной.

– Вот же, бля… – сказал он вслух едва различимо, будто резюмируя результаты своих собственных усилий. И если послать Иду было совсем просто – и это было совершенно благое дело, поскольку весь сегодняшний вечер он только то и делал, что терял самоконтроль, – то отвязаться от мыслей о Майе Нордин ему так и не удалось.

Даже когда он хватал ртом воздух, а руками – перила узкой лестницы, его ладони помнили жар ее тела часом раньше, когда он в своей медвежьей манере пытался что-то исправить. Набивая себе цену и извиняясь, вламываясь в ее рот своим языком и вдыхая ее запах, который не изменился ни на йоту за все эти месяцы.

Тем сложнее было отпустить ее даже в мыслях. Хотя Саймон и понимал, что так надо. В этом было что-то сродни обидной, но справедливости, потому что сегодняшний вечер испортил он сам. Ему было, что сказать, кроме той песни. Но злость, в конечном итоге, вернувшая ему память, взяла верх.

Что он мог сделать на старте? Что он вообще мог сделать, если Майя была права тогда, предположив, что он хочет от нее секса – здесь же, немедленно? Даже если речь идет о служебном сортире «Сквизера»…

Да хоть где угодно! Здесь и сейчас. И всегда – пока смерть не разлучит их.

Он хотел тогда и не расхотел теперь. И мысль о том, что кто-то другой получит то, что так нужно ему самому, выворачивала ему руки из плеч – большие и сильные, но совершенно беспомощные теперь. Саймон всегда думал о ней, как думал бы собственник. Как конченый эгоист. Но теперь к этому примешивалось и еще что-то, отчего весь этот жар внутри не уходил, становясь только сильнее по мере щелканья счетчика такси.

Вторая волна осознания захлестнула его внезапно, перекрывая даже смеющееся лицо Марса в его воспаленном воображении. Они с Майей не виделись почти полгода. И за это время…

Что могло измениться за это время?

Когда она узнала, что он не один?

Когда, мать ее, она забила на сам факт его существования?

Сколько их было или могло бы быть с того момента, как он перестал искать встреч и дал зеленый свет своей гордости?

«Если я не нужен тебе, то мне плевать», – как-то так он сформулировал это для себя. И ему стало плевать на все то, что вообще имело значение: на группу, на годами выстраиваемую репутацию «плохого парня», на уличный стиль и на рок-музыку. Его двигатель работал на износ даже тогда, когда он летел в пропасть, потому Саймону казалось, что он достаточно быстро достиг своего дна. Казалось, все осталось на том самом солнечном пригорке, где ему, Грешнику, видимо, напекло-таки голову.

И вот сегодня в дно постучали.

И как бы ни было больно, – а у этой его боли был какой-то сладковатый привкус обреченности, – что-то подсказывало ему, что Майя все еще летит. Летит с той самой головокружительной высоты, куда они забрались вместе. И откуда мир казался чертовски маленьким, будто игрушка на взрослой ладони.

– Ты будешь… – начал было Ларс, но уже по его глазам Саймон видел, что на повестке дня стоит самое что ни на есть блядство. В конечном итоге, Лапуля сегодня тоже остался без сладкого.

– Я все буду, Ларс, – закончил он начатую приятелем фразу. – Я уже и подзабыл, как с тобой бывает весело. Только… Давай без фотоотчетов в соцсетях?

– Окей, – отозвался Берглунд, продолжая свои переговоры. – Нам хватит одной пташки или возьмем с собой парочку?

– Ты ебу дал?! Одну мы в усмерть заездим!

Лапуля рассмеялся, прикрывая динамик ладонью.

– Звучит как музыка… Это я и хотел услышать, Симме.

– В жопу иди! – возмутился Саймон впервые с момента выхода из клуба. – Не надо звать меня так!

– А ты, похоже, действительно раздупляешься, друг мой.

Улыбка Хеллстрема становилась все шире, а глаза – все злее. Иде, хотя она вряд ли думала об этом сейчас, еще очень даже повезло, что сегодня они не лягут в одну постель. Потому что с этой стороны он был для нее форменным незнакомцем.

Саймон ни разу не причинил ей боль. И ни разу не просил, чтобы она сделала больно ему – тем или иным способом. Между ними не было и капли той жгучей нежности, которой были пропитаны простыни его съемной квартиры в Сольна. Быть может, именно поэтому он не привел ее туда ни разу, даже когда успокоился?

Две пташки, Ларс. Две. В самый раз.

Пульс жизни глухо отдавался в висках. И одно-единственное имя терялось в нем, растворяясь, становясь частью этого вечного ритма.

Лапуля с упоением поливал шампанским обнаженную грудь платиновой блондинки с длинными наращенными волосами. Девушка смеялась, пузырьки шипели, лопаясь… Никто не смог бы разобрать, чего в этой огромной ванне больше – воды, игристого или глиттеров. Они уже собирались повторить, когда дверь открылась и на пороге возникла ее кудрявая рыжеволосая подруга в одних чулках – правый был спущен почти до колена.

Сев на бак для белья, она попыталась прикурить сигарету, но в ее зажигалке не было никакого огня.

– Шештин, иди к нам! У нас весело, – позвала ее блондинка, но та только тряхнула головой, отмахиваясь.

– Это тебе придется пойти со мной, Клара. А лучше – вместо меня, потому что я уже не могу… Это монстр какой-то. Он что, в тюрьме сидел? Ездил на необитаемый остров?

– Он был в коме, пташка, – отозвался Лапуля. – Примерно, четыре месяца. Будь с ним поласковее, ладно?

– Не-не, я – пас… Курю и сваливаю, пока он спит.

Ларс рассмеялся. Все это отчетливо смахивало на признаки жизни.

Саймон не спал, но в какой-то момент как будто выключился, слезая с почти что мокрого от их обоюдных усилий женского тела, откатываясь в сторону и зарываясь лицом в подушку. Ему хотелось напиться и забыться, но легче если и стало, то не очень-то ощутимо. Он позволил девушке, отзывавшейся на имя Шештин, оставить постель и просто слушал гулкие удары внутри груди, медленно остывая.

Он действительно трахался, будто сражался. Как солдат. Как запрограммированный на нехитрые возвратно-поступательные движения робот, уверенно распинающий под собой податливое тело. Ему хотелось разрядки – и побыстрее, но мозг подстегивал его, то подбрасывая невероятно яркие картинки, то взрываясь от боли.

Шештин даже не пыталась заговорить с ним: подружки Ларса не были проститутками по роду своей деятельности, но были достаточно добры, чтобы утешать его и других музыкантов. Просто, чтобы поставить галочку в своем персональном списке о том, что было. Ее абсолютное безразличие раздражало Саймона: количество подходов было связано, скорее, с попытками разбудить в ней что-то. Хотя бы злость. Но она молча принимала все – и его грубые словечки, и его болезненные щипки, и его самого, плотно обтянутого тонким латексом.

Его внутренний голод так и оставался зудящим пятном на изнаночной стороне восприятия, сколько бы ни продолжался этот фокстрот. Менялись только позы, и он сам чувствовал себя глупым пацаном, пересмотревшим порнухи. За последние полтора часа, что он провел в маленькой гостевой спальне квартиры Берглунда, он кончил трижды. И всякий раз его воображение подкидывало что-то еще. Что-то болезненное, вырывающее с корнем сотни нейронов и поднимающее его член снова.

Как же она переживала из-за его загула в туре – если можно вообще так назвать классические потрахушки с девочками, у которых почасовая тарификация. Германия и страны Бенилюкса…

Как она радовалась тому, что он нашел ее – тогда, в темноте двора. И что остался, несмотря ни на что.

Как она стремительно оставила его жизнь, забирая с собой куда больше, чем вмещала в себя ее крошечная сумочка. И куда больше, чем он сам готов был отдать.

Майя.

Саймон с трудом сдержался, чтобы произнести это имя вслух, вместо этого легонько прикусывая плечико Шештин и шумно выдыхая. Она не кончила, но хотела бы закончить – и ему пришлось вынырнуть на поверхность реальности, оставляя воспоминания позади, позволяя им потускнеть.

Саймону хотелось равнодушия, и оно обступало его со всех сторон. Нужно было отвлечься, чтобы остановить бег этих вот мыслей, вертевшихся вокруг Майи. Чтобы расхотеть ощущать прохладу ее ладони поверх своего лба хотя бы на время, ему нужна была доза обожания, граничащего с поклонением. Этот острый приступ сентиментальности нужно было купировать, и срочно. Желательно, проверенными средствами – восторженными взглядами женщин, односолодовым виски и мясом с кровью… У него было сильное искушение принять что-то, но старого доброго риталина не нашлось, а к чем-то посерьезнее он был не готов – с некоторых пор с жестью, вроде этой, он предпочел вообще завязать. Большое тело Саймона буквально сочилось усталостью: он был пропитан ею настолько, что даже солоноватый яд его злости был всего лишь каплей в море, переставшей делать настроение. Жалкая капля в бескрайнем океане усталости, застывшем в полном штиле.

Спустя еще некоторое время, за которое Шештин действительно успела слинять, Хеллстрем выбрался из своего полутемного убежища, ничуть не прислушиваясь к полуживотным звукам, доносящимся из ванной. Не найдя фартука, Саймон ругнулся, повязывая бедра льняным полотенцем. Заглянув в холодильник, он только усмехнулся, в очередной раз поражаясь запасливости товарища.

Уже через пятнадцать минут мясо шкварчало на раскаленной сковородке.

Как он и предполагал, светлоголовая парочка заявилась четко на запах еды и свежесваренного кофе. Взгляд блондинки он чувствовал даже своей слабо прикрытой пятой точкой – и это бодрило.

– Я на тебе женюсь, Саймон, – томно проговорил Ларс, усаживаясь за стол, будто ему кто-то и впрямь предлагал разделить трапезу. Впрочем, хватило бы на всех: потому, когда Клара потянулась за тарелками, Саймон только смерил ее оценивающим взглядом.

Сиськи у нее, что надо. Да и зад тоже ничего так…

– Я же тебе челюсть сломаю, Пит, – отозвался он на кокетливый вброс басиста. – Хочешь?

– Неа… Клара, мечи на стол. Сегодня у нас Грешник в роли шефа. И это даже интересно!

Расставив приборы, девица обернулась и уставилась на Хеллстрема, тоже оценивая. Что-то в этом ее темно-карем взгляде будоражило: он был таким же дерзким, как и выбритый почти наголо правый висок.

– Так вот ты какой, значит… – сказала она загадочно, упираясь пальцем в его голую грудь.

– Ну, какой-то вот такой, – закруглил он. Слушать предположения этой бабы о том, какой именно, почему-то не хотелось. Но в ее взгляде он читал именно то, чего ему не хватало сейчас, пускай и в суррогатной форме.

Он никогда не был слишком разборчив.

Саймон прекрасно знал, что Лапуля ничуть не обидится, если он позаимствует у него Клару после этого вот импровизированного ужина. В конце концов, зависая вместе, они любили даже просто смотреть…

От этих мыслей бросило в жар. И этот огонь не оставлял шансов его тоске и сомнениям. Пусть так. Пускай, на время. Он сможет бездумно радоваться простым вещам, ровно до момента, когда самые горькие семена в мире снова дадут ростки где-то глубоко внутри.

Прямо сейчас Саймон дорого заплатил бы, чтобы развидеть лицо Майи. Но Клара и не подумала бы брать с него денег. Просто потому, что она знала, кто он – ох уж эти почти что былые заслуги… И она хотела примерно того же – просто перепихнуться с кем-то чуть более известным, чем она сама. Тускнеющая местечковая рок-звезда? Пойдет!

Никакой химии. И никакой магии, во имя всего святого.

В момент, когда Хеллстрем заводил руки Клары за спину, заставляя ее прогнуться в пояснице, мыслей в его голове не было никаких. Это казалось ему почти что спасением – просто не думать ни о чем.

– Давай быстренько, – проговорила она хриплым от возбуждения голосом. – Ты можешь быть грубым, если захочешь…

Саймон только фыркнул, закусывая губу. Знала бы она, каким он может быть, если захочет! Он прекрасно понимал, что Ларс наблюдает за ними откуда-то из темноты коридора, но ему было плевать. Даже если он захочет присоединиться – ничего не стоит просто подвинуться. Или вообще отпасть от этого податливого тела, чтобы смотреть со стороны и чувствовать, как вязкое возбуждение снова и снова коагулируется где-то в самом низу.

После предложения, грубым ему быть расхотелось. Какая-то часть его сознания противилась этому, будто пытаясь собрать все то, что он сам считал проявлением чувств, и оставить это на потом. На тот случай, когда можно будет уже выдохнуть это чертово имя, сидящее внутри раздвоенной рыбьей костью.

Саймон просто вталкивался внутрь, будто вернувшись на порог собственной юности, когда презерватив понижал все ощущения до средненьких. Он удерживал сомкнутые локти Клары одной рукой, а другую запускал в ее светлые волосы, заставляя едва ли не запрокинуть голову назад. Слыша шаги Ларса за спиной, Хеллстрем понимал, что это – только вступительные аккорды танца втроем. И что уже очень скоро Лапуля придумает, чем занять шумно выдыхающий рот блондинки, стараясь не выбиваться из общего ритма.

Все было так, как бывало не раз и не два.

Где-то в глубине комнаты, под кучей из его пестрой одежды несколько раз чирикнул айфон, принимая сообщения. Этот звук стал чем-то, вроде последнего кусочка мозаики, благодаря которому гештальт-таки завершился.

Майя вспомнила номер.

Она сделала то, что не смог сделать он, рассеянно водя пальцами поверх сенсора и силясь собрать воедино слова, среди которых не нашлось нужных. В конце концов, Саймон даже самому себе казался убедительным там, в пустом служебном сортире.

Она вернется.

Она подумала – и до нее дошло, что именно он пытался ей сказать.

В том, что это случилось сейчас, когда он засаживал лихо подмахивающей шлюхе, не было никаких противоречий. И думать о той непрочитанной пока смске было, как трогать тонкую корочку на ранке, одновременно маясь от желания расчесать ее снова и оттягивая этот момент.

Казалось, все эти телодвижения обретают смысл – теперь, когда гора упала с его татуированных плеч. Когда в конце этого чертова тоннеля длиной в полгода забрезжил свет, и можно было признаться себе самому в том, чего именно ему не хватало. Он истосковался по возможности быть самим собой, не думая о том, кому и насколько это удобно. Его тянуло назад, в вязкую топь отношений, которые он сам до последнего отказывался считать серьезными, но в которых у него было больше свободы, чем теперь. Ему хотелось снова коснуться того, до чего он никак не мог дотянуться: не важно, был ли он упорот вусмерть или чист и трезв неделями.