Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

17. Начало конца

Ноябрь выдался ветреным.

Настолько, что уже за первую неделю его бесконечные ветры выдули последние воспоминания о лете, оставляя только серую тоску, похожую на набережную, чисто выметенную после новогодних гуляний: голая брусчатка и свинцово-серая вода залива, в которую смотрятся яхты и ялики.

Фрекен Нордин только что спустилась с парома, пришедшего из Турку. Выходные промелькнули как один день, напоминая о себе только тупой болью в затылке. Это была поездка ее побега: вместо того, чтобы отправиться в Уппсалу и помочь Бригитте, Майя просто купила билет на паром и отключила телефон.

Ей не хотелось на похороны отца. Она откупилась чеком. Большего она не вынесет.

У нее был хитрый план: подняться на борт и просто выспаться, даже если для этого придется накидаться вдребезги. Но мысли не давали ей уснуть даже после изрядной дозы алкоголя, потому она просто лежала, глядя в белеющий сверху потолок каюты. Выключенный телефон лежал рядом на тумбочке, мертво отсвечивая в темноте – почти точно так же, как и она сама. Когда все вокруг перестало кружиться в такт ласковому волнению Балтики, Майя спустилась на открытую палубу – подышать свежим воздухом.

Ей хотелось плакать. И совсем не хотелось за борт, хотя она всерьез опасалась этого.

Белые барашки разбивались где-то внизу, ударяясь о стальную обшивку большого корабля с именем одной из принцесс Диснея. Стоя здесь, почти что паря над волнами, она впервые за долгие полгода испытывала эмоции.

Ее новая жизнь началась в июле. В Сконе, среди красных домиков и отступающего к горизонту леса. И это было волшебной, но страшной сказкой и для нее самой, и для Саймона.

Саймон.

Она почти забыла звучание этого имени, оттого выдыхать его под косматыми звездами Финляндии, было странно, будто говорить с пустотой или звать покойника. Подумать только… Недавно умер ее отец – каким бы он ни был, – а в ее глупой голове только и мыслей, что о бывшем парне.

Саймон Хеллстрем.

Ей хотелось бы сказать: «Симме», но что-то внутри сопротивлялось настолько, что Майя почти до крови закусила губу. То, что начиналось как опасная игра, должно было закончиться поножовщиной. Это правило придумала не она, но сама жизнь в этих суровых шхерах[27]27
  Шхеры – архипелаг в прибрежной зоне, состоящий из мелких скалистых островов, разделенных узкими проливами.


[Закрыть]. И ей стоило бы забыть эту историю как страшный сон. Как трагедию, которой удалось избежать… Но воспоминания возвращались снова, сколько бы она ни топила их в алкоголе и ни заедала волшебными пилюлями.

Ей мерещились даже прикосновения его сильных пальцев, отчего ей хотелось причинить себе боль.

Боль.

Может, это заставит ее очнуться? Как тогда, в июле, когда она улепетывала назад, в столицу, выворачиваясь из загорелых рук с короткими, в мясо обрезанными ногтями, пропуская мимо ушей слова и роняя в песок капли крови из разбитого носа.

«Прости, детка…»

«Останься»

«Окей, вали! Пошла ты к черту!»

Оставшихся наличных ей хватило на автобус, а по приезде – хватило ума сменить телефонный номер, проведя остаток отпуска в Уппсале. Переносица была сломана, но в доме отца не принято было задавать вопросы.

Когда все пошло не так?

В какой момент его припадочная ярость перестала быть просто приправой к их странным отношениям? С какого дня начала прорываться еще и его жгучая ревность, помноженная на стимуляторный психоз?

Примерно с мая ее жизненное пространство сузилось до коробки его квартиры в Сольна, ее время шло по его хронометражу. И если раньше ей казалось, что его внутренней свободы хватит на них обоих, то при ближайшем рассмотрении выяснилось: Саймон очень даже зависим от совершенно прозаичных вещей.

Риталин. Алкоголь. Адреналин. Тестостерон.

Каждую из его зависимостей можно было синтезировать, впрыскивая куда-то между его неутомимых поршней, заводя этого киборга с линялой челкой, выталкивая его на новый уровень взаимодействия с миром.

Любил ли он ее?

По-своему – да. И она вполне органично вписалась в его собственную формулу счастья, благодаря почти безграничному ресурсу ее внутреннего отчаяния. В некотором смысле, Майя начала чувствовать себя чем-то вроде дополнения к Симме. Его аддоном адекватности. Частью его мира, отчасти, зависимой от его настроений. Сегодня он мог усадить ее к себе на закорки и полвечера записывать какие-то свои тексты неаккуратным почерком двоечника, а назавтра – стебать последними словами, доводя до слез и тут же извиняясь в своей привычной манере.

Резко и глубоко.

Любила ли она его?

Более чем, всякий раз откладывая самоубийство на потом, чтобы просто побыть с ним, задыхаясь от нежности. Влюбляясь заново то в его одухотворенное лицо, то в перекошенную яростью рожу, целуя его многочисленные шрамы и оставляя новые маленькие отметины на его теле, просоленном потом и морем.

Там, на ночной палубе, Майя улыбнулась сама себе.

Она не обиделась, нет.

Саймон всегда был опасно психоват, и какая-то травма была только вопросом времени – в его-то состоянии. Он просто перегнул палку. А она не почувствовала в себе ничего, даже отдаленно напоминающего инстинкт самосохранения. Только азарт. В следующую минуту после его вполне предсказуемого хука в ее лицо, она держала в руке нож, чувствуя себя способной причинять боль, словно Джокер в Аркхем Азилум. С той лишь разницей, что, в отличие от Хеллстрема, Майя не была под риталином.

А потом пришла боль, больше похожая на помехи в радиоэфире. Которая привела ее в чувство, будто показав эту картинку со стороны. Она была готова вестись на безумнейшие идеи его стимульнутого мозга. И какая-то часть ее сознания заходилась от ужаса при одной мысли об этом, пока она стояла там – одуревшая от вкуса собственной крови, першившей в носоглотке… В заляпанной красным футболке и с абсолютно влюбленными глазами Харли Квин.

Самая чокнутая жертва в мире.

И она исчезла. Хотя когда-то обещала ему никогда этого не делать.

Как же давно это было! То, что тогда не занесло песком, скоро занесет снегом. Бросая взгляд в прошлое, Майя понимала, что с того дня прошло уже достаточно дней, чтобы ничего и нигде не болело. Но этот свербящий в памяти момент истины – ее слепая зона, участок, нечувствительный ни к чему, кроме одной ей понятных маркеров и триггеров, – будто умножал прошедшее время на ноль. Сегодня, в ноябре, она будто стояла на пороге того пьяного июля, отплевываясь, пытаясь отдышаться и убегая от себя самой в который уж раз.

Саймон вылечил ее от патологической тяги к саморазрушению, но цена чудесного исцеления была слишком высока. Чересчур. Раньше ей никто не был нужен, а подробности собственного не слишком-то трагического ухода не вызывали у Майи особого душевного трепета. Она обставляла собственную смерть как обставляют комнату для гостей: здесь будет лампа, здесь – комод, а здесь – зеркало в прямоугольной раме.

Она почти отучила себя чувствовать. Саймон вернул ей эту способность, научив воспринимать жизнь заново – через боль, подчас, лишенную всякого романтического подтекста. Тупую и примитивную, саднящую и врывающуюся в сознание, как звук бормашины дантиста.

Даже его нежность была болезненной: выпуская ее из себя, он повышал ставки, срываясь при первом же удобном случае, наверстывая, наматывая на лопасти своего абсолютно чокнутого винта метры нервов и жил. И их симбиоз мог показаться чем угодно, кроме нормальных отношений.

Фрекен Нордин не хотелось вызывать такси. Ей хотелось спуститься пешком до самого Седермальма, избегая излюбленных мест туристов. Потеряться в уютных дворах старого района, чтобы дойти до дома новой, ей самой пока не очень знакомой тропой.

Потому что на старой остались следы ее Зверя.

Летом, вернувшись из Уппсалы уже в августе, она нашла замок вскрытым, а свое жилище – полуобитаемым. И черт с ними, с засохшими в стеклянном графине для воды розами и блевотиной, не до конца смытой из унитаза.

Он был здесь.

Судя по тому, что были съедены даже консервы – несколько дней. Может, неделю – если верить окуркам на подоконнике. И весь этот разведенный Хеллстремом бардак был чем-то вроде записки. Чем-то вроде большой размашистой надписи яркой краской:

«Я был здесь, твою мать, Майя!»

Оценив масштабы, она просто закрыла дверь, чувствуя, как пульс подскакивает до опасной частоты. Но не стала набрасывать цепочку, понимая: он не придет. Он провел здесь достаточно времени, чтобы чувствовать себя оскорбленным. Чтобы унять безудержный сердечный галоп, Майя просто толкнула дверь спальни и упала в свою разворошенную постель лицом вниз.

Не смывая с себя легкий макияж и дорожную пыль.

Не раздеваясь.

Обнимая подушку, все еще хранившую запах его волос.

Прижимая ее к себе так, будто возвращаясь в его медвежьи объятия.

«…Симме тоже с тобой хорошо, детка. Не бери в голову всякие глупости»

Ей не хотелось плакать, нет.

Ей хотелось заснуть, чтобы проснуться там, где все еще может быть хорошо.

И, кажется, в это ноябрьское утро она проснулась-таки. С четким осознанием того, что она – одна в этом большом северном городе на пороге зимы. Что завтра ей выходить в ночную смену – в «Сквизере», куда она вернулась почти сразу же, чтобы избежать докучливых ухаживаний шефа. Все же, грустные взгляды вынужденно непьющего бармена были куда более безобидными…

Майя очнулась, понимая, что проживает жизнь сомнамбулы. Биоробота, снующего из метро и в метро, бегущего на работу и с работы, бездумно глотающего пищу и новости. Все то, с чем ей хотелось покончить, снова стало ее повседневной реальностью – с того момента, как ее рецепторы очистились от ее персонального допинга.

Она глубоко вдохнула, приближаясь к мосту, ведущему к Гамла Стан. О, этот прекрасный воздух Стокгольма! Задержав дыхание, она вступила на мост: когда-то в детстве она верила, что достаточно перейти его вот так, не дыша – и исполнится загаданное желание. Но беда взрослой жизни в том, что она приносит с собой несбыточные мечты… Чувствуя, как легкие распирает от невозможности выдохнуть, Майя рассмеялась, хотя это и означало сдаться.

Ее желание было невыполнимо. Потому что ее место было уже занято.

Об этом ей рассказал, – как-то между прочим, к слову пришлось, – один из уже немолодых музыкантов во время очередной афтепати, организованной «Сквизером» с месяц назад. Новой зазнобе Саймона было всего-то двадцать три, ее звали Ида, и эта белокурая лилия произрастала из столичной творческой фамилии.

«А я разве не говорил тебе, что блондинки мне нравятся больше, чем брюнетки?»

Майя вернулась в город, где ее больше ничего не держало – как корабль в родной док, чтобы качаться на волнах до полного головокружения. Здесь, где даже сейчас вместо молитвы с ее нервно обкусанных губ срывалось только едва слышное: «Симме, Симме, Симме».

Теперь, наедине с приближающейся зимой, ей предстояло найти себя – или оставить все, как есть, бросая не якорь, а весла.

Снег выпал ночью, а утром зазвонил телефон.

Буднично, в неурочный час, заставляя ее проснуться раньше и вышибая остатки сонливости. Даже оставаясь в своем пафосном офисе, Йохан имел нехорошую привычку вламываться в ее утро перед рабочим вечером с какими-то наставлениями, будто она первый день выполняет все эти рутинные обязанности хостес. На этот раз ему приспичило напомнить, что форменные платья нужно забрать из химчистки, хотя она давно перепоручила эту миссию Олафу. И дылда Олаф был очень даже рад помочь. Он вообще очень радовался ее возвращению в «Сквизер».

Форменные платья, да. С той лишь разницей, что в этом сезоне они синие, а не красные.

«Наш бордель перешел на закрытое положение», – пошутил как-то Алекси. Трезво и не очень-то смешно, хотя Майя снисходительно улыбнулась. Она будто забыла свое обещание, данное ему сто лет назад, а он все ждал, когда же она пригласит его на свидание. Вместо этого Майя спускалась к нему в бар, чтобы дернуть чего-то горючего под конец ночи.

Например, «Ирландский мусорный бак» – микс из светлого рома, джина, водки, персикового шнапса, трипл сек и энергетика. Когда Лехтеря впервые попытался положить в ее коктейль лед, Майя окрысилась: «За пазуху себе положи!». Но тут же взяла себя в руки, втыкая обязательную соломинку в его завязанные модным высоким узлом вьющиеся волосы и улыбаясь. Больше он не пытался, как не пытался и спрашивать, зачем она пьет лучший из его коктейлей почти что залпом, как дешевое пойло в забегаловке.

А ей было и безо льда слишком холодно.

Сев на постели, Майя понятия не имела, что делать с тяжелой головой. Она понятия не имела, какое именно мероприятие запланировано на сегодня. Разве что формат закрытого ивента немного бодрил. В прошлый раз это были достаточно скромные корпоративные посиделки одного небюджетного фонда с приглашенным диджеем, а что будет в этот? «Сквизер» все чаще впускал в свои стены любителей джаза и блюза. И фрекен Нордин была бы очень даже не против всей этой музыки, если бы эта лаконичная чопорность не канифолила ей нервы.

Представив еще один вечер фортепианной музыки в «Сквизере», она усмехнулась, свешивая ноги и касаясь ими пола. Вместе с ощущением холода пришло одно из воспоминаний, бьющих под дых как всякие дежа-вю.

«Сезон – это когда мы будем валяться где-то на пляже. Я буду пьян в дупель, а ты – чуть поменьше моего. И кругом будет песок. И этот долбаный ветер, от которого в ушах свистит…»

«… Музыка там, все дела. Может, даже Лапуля с Марсом где-то там рядом будут торчать… Мы все иногда любим что-то камерное послушать. Концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром… А я буду просто греть жопу на песке рядом с тобой, Майя… Ты когда-нибудь кувыркалась на природе, под фортепианную музыку?»

Она не почувствовала почти ничего. Почти. Но утренняя улыбка, так похожая на солнечный блик, медленно сползла с ее лица.

Ну что? Что еще? Какого черта эти мысли возвращаются в ее голову, как птицы – с юга? Может, это потому что его кастет все еще валяется в ее тумбочке?

Майя никогда особо не верила в ритуалы, изгоняющие демонов прошлого, потому вполне осознанно прогуляла один из главных – прощание с телом собственного отца. Ей было нечего сказать о нем, при условии, что ни в одной культуре мира не принято всерьез говорить о покойниках правду. Только хорошее. Непутевая дочь своего отца предпочла не тратить на это время.

В случае с Саймоном, слов было слишком много. Первое время она просто переживала внутри, потом начала писать дневник, а когда толстенная тетрадь, которую в школе ей было не исписать даже за семестр, стала светить обратной коркой обложки – сожгла его.

Не сработало. И веры в ритуалы тоже больше не стало.

Слова, слова, слова… Что они значат для того, кто всегда предпочитал действовать?

Приводя мысли в порядок, фрекен Нордин приняла душ, а потом приняла пару чашек кофе без молока: ее собственный рецепт, как сделать так, чтобы от переживаний по поводу и без остался только горьковато-жженый привкус во рту. За все это время она пару раз тянулась за сигаретой, но по-настоящему закурила лишь однажды – стрельнула у того самого музыканта, что принес ей дурацкие новости. Выйдя на задний двор без пальто, она сидела на железных ступеньках пустой курилки, глядя в чернеющее над ее головой небо и не видя ничего, кроме медленно промерзающей темноты.

Тогда ей казалось, что именно это и есть ее собственное отражение.

Сигарета была горькой, но она высосала ее до самого фильтра, словно глупая школьница. На этом молчаливая истерика закончилась, но воспоминания никуда не делись. Где-то глубоко внутри яркие слайды недавнего прошлого жили своей жизнью, отдельной от ее желаний и чаяний.

Линялые волосы, пахнущие ветром.

Колючие впалые щеки.

Унизанные холодными кольцами пальцы.

Светлые пятачки сигаретных ожогов на чуть тронутой загаром матовой коже рук.

Эти картинки всплывали на поверхность сознания совершенно не вовремя. Как сегодня, когда один из монологов Саймона вклинился в привычную словомешалку сонного сознания, подрубая день в самом его начале.

Мысленно посылая его к черту, Майя улыбалась снова. У нее больше не было шансов разговаривать с этим мальчиком, простым, как вода в кране, но заносчивым, как принц крови. Но никто не мог отнять у нее права на мысленные диалоги с ним. И как знать, быть может, именно это добавляло ей пару баллов к навыку плавучести?

Иногда он приходил к ней во сне: она то прощала, то прощалась, неизменно просыпаясь в холодном поту с его сиплым именем на выдохе. Воспоминания о Саймоне вспарывали грудь изнутри, делая Майю задумчивой и молчаливой, точно Русалочка. Но у нее по-прежнему не было подруг, которые могли бы указать ей на странности ее поведения.

Алекси замечал, как часто она будто бы «подвисает», выключаясь из реальности с абсолютно заговорщической улыбкой на мягких губах, уходит в себя на пару долгих, как глоток гренадина, мгновений.… Но Лехтеря предпочитал не лезть не в свое дело, пытаясь сохранить шаткую дружбу, замешанную в равной степени на их совместных рабочих буднях и его таланте бармена. Единственное, что он позволял себе иногда – платить за ее выпивку. И Майя сама удивлялась тому, как легко соглашалась с этим.

Да, она могла бы дать ему. Просто, чтобы он успокоился. Чтобы понял, что она – не волшебная, что устроена так же, как и все остальные девушки этого мира. Но ей было откровенно лень.

А еще у нее по-прежнему был Саймон. Или это она все еще была его? Чертова тайна, о которой хотелось кричать. И от которой все еще было больно и горячо, будто ей напекло голову где-то на черном канарском пляже. Хотела ли она видеть Грешника?

Пожалуй, нет. Потому что Майя всерьез опасалась, что швырнет ему в лицо с десяток слов, каждое из которых стоило бы ей цельности ребер даже в момент хорошего расположения его мятежного духа.

На работе она появилась вполне себе при параде, принеся легкий запах морозной свежести с улицы. Переодевшись, Майя сперва подавила зевок, а потом и желание заглянуть в бар: ее привязанность к жидкой магии в исполнении Алекси смахивала на нехорошую привычку. Потому она оправила волосы и чулки, чтобы спуститься в фойе и занять свое место – прямо напротив Дылды Олафа.

Кзалось, все здесь было по-прежнему.

Тот же масляный, хотя и безобидный, при всей своей мерзопакостности, взгляд напротив. Тот же запах – смесь цитрусового освежителя и гипоаллергенного шампуня для ковров. Когда гости сегодняшнего мероприятия стали прибывать, добавился еще и постоянный приток свежего воздуха из то и дело хлопающей двери. Это было не то чтобы комфортно, но фрекен Нордин приветливо улыбалась, рассказывая, что гардероб – направо, а уборные – налево…

Когда в дверях появился светловолосый басист Rush of Terror Ларс Берглунд по прозвищу Лапуля, она внутренне вздрогнула. Судя по воинственному начесу, гитаре на плече и вполне боевому глэм-роковому раскрасу, включающему неизменную красную помаду, он пришел сюда не просто так. Но времени додумать версию у нее не осталось: в следующую секунду за ним вошел высокий блондин в пижонских чопперах и об руку с вертлявой миниатюрной блондинкой. Майя проглотила язык, потому что должностная инструкция запрещала ей опускать взгляд.

Там, где еще полгода назад бодро топорщился голубой могавк, была длинная льняная челка, скрывающая взгляд. И никакого кастета.

Выдохнув, девушка напоролась на полный любопытства взгляд Ларса, который явно хотел рассмотреть ее ближе, уточняя нехитрую географию заведения. Очевидно, та самая Ида сбросила длинное пальто и уже приготовилась вручить его ей, когда Майя разлепила-таки губы.

– Добрый вечер. Фрекен, у нас работает гардероб – справа по коридору.

Девушка только поджала губы, беспомощно глядя на своего спутника. Тот молча выхватил у нее одежду, перебрасывая пальто через локоть. Что ж… Повернувшись к нему, Майя все еще улыбалась.

– Приятного вечера, господа.

Отбросив челку, Саймон усмехнулся, но не сказал ни слова.

Она ожидала увидеть в его глазах ярость или обжигающий холод. Она была готова к тому, что он пройдется по ней своим стандартным взглядом-сканером, но Симме просто смотрел в упор, будто видел ее впервые.

Точнее, будто она дверь.

– Твой отец совершил большую глупость, детка, – задумчиво произнес он, наконец, обращаясь неизвестно, к кому. Впрочем, Майя не тешила себя и тенью надежды, что он еще хоть раз назовет ее так. Не теперь. Не после того, как она прошлась по его гордости, заставив сожалеть и просить о чем-то. – Это место годится для вечеринки свингеров намного больше, чем для его… кхм… юбилея.

Все встало на свои места: его «детка» рассмеялась мелодичным серебристым смехом юной феи, а фрекен Нордин почувствовала что-то вроде немного обидного дежавю.

Это было не больно, нет.

И она верила, что смотрит на него точно так же – сквозь, пропуская его прущую на крейсерской скорости харизму сквозь рефракционную решетку ресниц. Раскладывая его магию на примитивные составляющие: феромоны, наглость, чуть прокуренный и немного сорванный голос, свежая майка, от которой за версту пахнет прачечной…

Обходя Майю, чтобы попасть-таки в гардероб, Саймон Хеллстрем достаточно сильно задел ее обтянутым скрипучей кожей куртки плечом, специально поддав сильнее, чем следовало бы. Но она только повторила: «Приятного вечера», – уже имея сильные сомнения на этот счет.

Где-то под ложечкой опасно тянуло.

Это было что-то среднее между предчувствием беды и радостным ее ожиданием.

То, что он подчеркнуто не замечал ее, говорило Майе только о том, что все эти полгода в издерганном нутре Симме сидела та же заноза, что сейчас заставляла ее саму переминаться с ноги на ногу, покрываясь чувствительными мурашками. Чтобы не видеть, как компания возвращается из гардероба, направляясь в зал, фрекен Нордин отошла ближе к двери и буквально столкнулась с Микаэлем Полссоном, Микке по прозвищу Марс. Она вписалась в его плечистый силуэт так, что даже успела ощутить холод его промерзшей кожаной куртки. Поймав ее за плечи, гитарист только выдохнул: «Привет, Майя. Наши уже здесь?», склоняясь к ее уху и почти касаясь кончиком носа ее щеки. Она попыталась было высвободиться из этих уж больно интимных объятий, но Марс сцепил руки в замок аккурат за ее лопатками, расплываясь в улыбке.

– Все здесь, Микке, – проговорила она, перехватывая его за узкий подбородок и чуть отворачивая от себя это красивое ехидное лицо. – Отпусти, меня… Иди, сдай косуху в гардероб. Кстати, где гитара?

– Приехали, где ты видела рок-стара без косухи? – возмутился Полссон, все еще удерживая ее. – Хотя… Помню-помню, ты видела рок-стара вообще без всего. А гитару я отправил сюда заранее.

– Очень смешно! Еще скажи, что вы сегодня будете что-то играть как Rush of Terror.

– Нет, бля. Как Roxette, – усмехнулся он. – Всяко, таков был план. Как тебе Саймон? У него про гитару не догадалась спросить?

– Иди к черту, Марси, – ласково попросила Майя, упираясь ладонями в его грудь, обтянутую узнаваемым даже на ощупь немного колючим хлопком Fruit of the Loom. Очередной кастомизированный им собственноручно бэндмерч, живописно облегающий широкую грудь. На этот раз старинная туровая футболка The 69 Eyes, – почти классика – расписанная плевками отбеливателя и акриловых красок.

– Просто скажи, что он выглядит как утырок с этим его блондом – и я отвяну от тебя. Но, боюсь, ненадолго.

– О да, определенно, выглядит он как утырок, Марси…

Рассмеявшись, Полссон отпустил ее, сдавая назад, не глядя. Странно, что Майя никогда раньше не видела его здесь, потому что он вел себя как завсегдатай, хорошо ориентирующийся в заведении. Собственно, Rush of Terror пару раз выступали в «Сквизере», но ни разу – в ее рабочие смены.

Будто это было в какой-то прошлой, не имеющей к самой Майе никакого отношения, жизни.

С момента их знакомства она чувствовала особое дружеское расположение Микке, да и сама была вполне к нему расположена. Она могла бы закончить любую из его фраз, а он носился с ней, как с младшей сестрой, хотя это и не мешало ему постоянно стебать Саймона в ее присутствии. Когда Майя повадилась называть его «бро», Хеллстрем только съязвил что-то мало уместное по поводу инцеста. На что Полссон тут же схохмил что-то вроде: «Мы не на Фарерах, ради всего святого. Не опошляй наш броманс своими гнусными инсинуациями», явно намекая если не на свое рутинное концертное блядство, то на видовое разнообразие континентальной Швеции.

Саймон предсказуемо ревновал ее к своим приятелям, с которыми сам же и познакомил. Но ревность эта была совершенно особого сорта. Он будто не знал, что важнее: хвастаться тем, что у него есть девушка, влюбленная в него по уши, или всячески помечать границы прайда при виде хищников сходной породы. При том, что Ларс никогда не претендовал на внимание Майи, а Микке нравилось видеть, как Саймон злится, ситуация была изначально патовой. Хотя и не без легкой провокационной симпатии между Микке Марсом Полссоном и Майей.

Микке был не только гитаристом, но и красавчиком. Он виртуозно носил капризное, почти кукольное выражение лица, но это ничуть не умаляло его маскулинности. И даже когда он подводил свои серо-зеленые глаза черным лайнером, Марс оставался брутальным шведом. Даже поправься он на десяток кило, джинсы по-прежнему хорошо сели бы на его крепкий зад. Полссон был умен и остроумен, пьянел медленно и безопасно, а его красивое живое лицо могло расположить к себе даже черта. Во всяком случае, он ни разу не получил в нос от Саймона, хотя кому-то попроще тот вполне мог бы проломить голову и за меньший ущерб.

Хеллстрем мог сколько угодно костерить Полссона за глаза, но в его присутствии он казался меньше, будто съеживаясь. Пестрый дракон превращался в недовольную ящерицу, избегая конфликта. Стоило Микке сделать недовольное лицо, между ними как будто вставала незримая тень первого вокалиста Rush of Terror. Слава всем богам, Майе ни разу не пришло в голову озвучить свои наблюдения. Вникая в его работу, она и сама частенько сравнивала Саймона с уже давно покойным Пелле Хольмквистом, которого чаще называли Скальдом, чем по имени. О том, что их постоянно сравнивают и остальные члены группы, Грешник знал – это и бесило, и подхлестывало, не давая расслабиться. Планка у него со старта была высокой.

Скальд был крут.

В нем чувствовалась уверенность в собственной исключительности. А еще – желание свинтить систему больших студий, оставаясь «мальчиком в подвальчике», свободным от лейблов и воротил большого музыкального бизнеса. Типично юношеская жажда свободы и справедливости, насквозь настоящая, оттого заразительная… Стоит ли удивляться, что та самая система свинтила его самого? Накануне подписания своего первого большого контракта, Скальд спрыгнул с моста Вестерброн прямо во время новогоднего фейерверка. Кто-то верил, что это был несчастный случай – на мосту в тот день было полно народу и всякое могло приключиться. Но были и те, кто не сомневался в том, что Пелле ушел из жизни намеренно.

Остался свободным. И молодым – ему было всего-то двадцать четыре.

В том, что это был суицид, не сомневался и близко друживший с ним Микке. Вот только Майя никогда с ним об этом не разговаривала.

Этим летом в Сконе Микке, его младший брат Матти, двухметровый барабанщик, выкрасивший фамильную темную гриву в огненно-рыжий, под стать своей натурально викингской бородище, и уверенно смуглеющая от загара Майя коротали послеполуденное время, играя в преферанс, пока Ларс и Саймон пытались оседлать местные неспешные волны. Примерно тогда фрекен Нордин хорошо изучила повадки обоих Полссонов. Со стороны они все трое казались близкими родственниками, похожими друг на друга. Даже Саймон заметил их внешнее сходство, хотя предпочитал называть его «общей блядской породой». Это его бесило или привлекало? Уже и не вспомнить…

Нырнув в воспоминания, Майя прозевала возвращение «братца» из недр гардероба.

– Хэй, Май! – он перехватил ее сзади за локти, заставляя выдохнуть, и почти поднимая над полом. Это было немного больно, но вполне в стиле его традиционных грубоватых приколов. Ларс, помнится, называл это «крестьянским юмором» и был не так уж не прав на этот счет. – Может, составишь мне компанию сегодня? Мне и Лапуле, – тут же добавил он. И явно намереваясь канючить, предполагая отказ.

– Ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я сидела за одним столом с твоим вокалистом, который явно не рад меня видеть?

– Ха! С некоторых пор он с нами на одной квадратной миле не присядет. Теперь он – принц-консорт при королевне, и его место – за столом короля. А мы так… Музыкальное сопровождение, – он рывком развернул Майю к себе лицом, усмехаясь. – Хочешь поболтать об этом? Тогда соглашайся. Мне отчего-то не верится, что ты здесь одна способна у двери маячить.

Майя пожала плечами. Внезапно, идея ей нравилась, хотя это вот «королевна» резануло так же больно, как и недавнее «детка», сказанное не ей. Что ж, все ее титулы легко перешли к другой, вместе с главным призом.

– Я могу попросить Стину, чтобы она…

– Попроси, сделай милость. Я теперь слишком много времени провожу дома, отчего мне кажется, что я не альбом свожу, а вынашиваю ребенка, притом, мертвого. Мои трубы горят – не передать, как!

Если бы всю весну и половину лета Майя не варилась в пестрой закулисной жизни Rush of Terror, периодически проводя время в их пассивно-агрессивной лохматой компании, она могла бы и усомниться в правдивости его слов. Сплавив Микке в бар, наконец, девушка пообещала подойти чуть позже и действительно поставила вместо себя Стину.

Если сегодня здесь ожидается юбилей какого-то короля, то она предпочла бы не принимать у него пальто, да простит ее Йохан.

Поднявшись наверх, чтобы переодеться, Майя благополучно пропустила появление юбиляра, вглядываясь сперва в зеркало, а потом и в камеры наблюдения, пытаясь вычленить Rush of Terror, блуждающих по залу. Ларс Лапуля Берглунд и Микаэль Марс Полссон сидели в баре, общаясь между собой.

Что ж, не худшая компания на сегодня, даже если потом ей влетит. Впрочем, она же договорилась со Стиной, а напарница слово держит просто железно. «Девочки должны выручать друг друга» – вот девиз всех хостес «Сквизера». Плюс, небольшое финансовое вознаграждение, естественно.

А вот и Саймон.

Он действительно восседал за отдельным столом рядом с Идой, которая постоянно говорила ему что-то, заставляя склоняться ниже, чтобы лучше слышать.

Вспомнив ее высокий радостный голосок, Майя поежилась.

Кажется, подобная ситуация маячила на ее горизонте в ночь их знакомства – и сегодняшний расклад не казался трагедией. Нет. Скорее, отголоском старого кошмара.

Микке уступил ей свой стул, вставая рядом и опираясь на гладкую столешницу. Лехтеря напротив молча улыбался, протирая стаканы. «Что на этот раз?», – спрашивал его взгляд, но Майя пока не решила, хочет ли она выпить сейчас или немного подождать с этим.