Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

Чтобы каждый день снова был, как последний.

«Молись, чтобы я снова проснулся, Майя»

«Я хотел бы уснуть, держась за твой зад»

«Плевать я хотел на твои планы! Когда я проснусь, ты должна быть здесь»

Успокоив это голодное чувство внутри, он позволил себе быть почти что нежным, хотя и чувствовал, что буквально каменеет – полурасслабленные фрикции на фоне всех уже совершенных сегодня не приносили ему разрядки. Забросив ноги блондинки к себе на плечи, он ускорился, не нащупывая дна. Будто она вся была из теплой резины, отлитой по человеческому лекалу.

Саймону стало даже интересно, был ли ее вполне реальный оргазм результатом этих его титанических усилий или она просто тащилась от мысли, что ее имеют сразу двое широко известных в узких кругах музыкантов?

Его выплеснуло в тесный скафандр из латекса, и это было годным поводом, чтобы уступить уже Лапуле его даму в полном объеме. Усталость навалилась снова, вцепляясь костлявыми пальцами в исцарапанную кожу спины.

– Ларс, это дерьмо… – он покачал в воздухе использованным кондомом, вызвав у хозяина квартиры, менявшего позицию со второстепенной на главную, сдавленный смешок. – Не наступи, тут их полно.

– Бросай, разберусь.

– Я в душ, – бросил он, оскаливаясь в улыбке. – Было заебись.

Отыскав в куче шмоток телефон и прихватив джинсы, он с трудом сдержался, чтобы не просмотреть сообщения. Не сейчас. Не сразу. Нужно дать себе время на осознание. Приятная тяжесть смартфона в ладони будто бы добавляла веса ожиданию.

Вода смывала с него пот, прикосновения губ и пальцев, смазанные следы нескольких финишей. Снимала весь груз сегодняшнего слишком сумбурного дня, начало которого будто бы лежало в другой реальности, а конец только брезжил где-то впереди поздним осенним рассветом. С трудом натянув джинсы на все еще влажную кожу, он вжикнул зиппером, прикидывая, есть ли шанс растянуться на диване в гостиной так, чтобы оставаться незамеченным какое-то время.

Просто побыть предоставленным самому себе.

Так он и сделал, зажимая едва раскуренную сигарету в зубах, скрещивая длинные ноги и чувствуя, как головную боль медленно размазывает от виска к виску. Початая бутылка виски была здесь же. Приложившись, он прикрыл глаза на мгновение. Электронная галочка сообщения представлялась ему крайне отчетливо, будто пытаясь материализоваться прямо из его черепной коробки. Жгучий вкус протянулся через все небо, словно смутно алеющая предрассветная полоса.

Саймону никогда не везло, в том смысле, что баловнем судьбы и счастливчиком он себя не ощущал ни одного дня. Ему не доводилось что-то выигрывать, даже халявную банку пива. И теперь он был готов помножить на ноль свои шансы на успех. Но что-то внутри просто не давало ему покоя, срабатывая и срабатывая, будто сбрендившая противоугонная сигнализация. Вместо того чтобы просто проверить – а сообщений было три, – он побродил по ленте в Инстаграм, а потом и вовсе запечатлел свое более чем сложное выражение лица.

Запостив фото с минимумом опознавательных знаков, – мало ли в Стокгольме коричневых кожаных диванов? – он отложил айфон и снова выпил, пытаясь распробовать свою свободу на вкус. И пытаясь вспомнить, по каким дням недели Фрекен Бок прибирается в его квартире в Сольна. И где он приткнул ключи от нее…

Пальцы сами скользнули по сенсору, нащупывая путь.

Первое сообщение было от Nordea[29]29
  Nordea – один из банков Швеции.


[Закрыть]. Короткий месседж о списании ежемесячной платы за мобильный банкинг по его кредитке. Оставшиеся два – с незнакомого ему номера Telia[30]30
  Telia – популярный шведский оператор мобильной связи.


[Закрыть]. В выпавшей истории переписки было всего четыре слова, разбитых на две короткие строчки.

«Прости меня»

«Это Майя»

Сглотнув сигаретную горечь, Хеллстрем затушил окурок о бок бутылки.

«Какая именно из?»

«За что же?»

Он писал и стирал, писал снова – и снова удалял свои слова побуквенно. Потому что все это было не то. Саймон не слишком-то понимал сам себя: ему было и радостно, и тоскливо. Радовал этот их неожиданный коннект, но мысль о том, как она проводит этот слишком длинный вечер, заставляла то и дело закусывать губу.

«Я никого никогда не прощаю»

Простое встряхивание, отменяющее ввод текста.

Такой ответ был бы последовательным. Хотя бы… Он говорил это – и не раз. Но имел ли он смысл? Майя прекрасно знала, что именно это он и должен ответить. Она знала, что он не очень-то способен прощать, но все же рискнула написать с этой дурацкой просьбой, пронимающей до самых поджилок.

Хеллстрем мог представить с десяток ситуаций, в которых Майя могла сказать все то же – и была бы убедительна. Он позволил ее голосу звучать у себя в голове, чувствуя, как эфемерные, не существующие в реальности вибрации отдаются в самых неспокойных местах его тела.

«Я сохраню номер»

Снова мимо. Серьезно? И что ей с того, что и без громогласных заявлений – вещь очевидная. Она сама пригласила его поохотиться за собой снова, написывая вот так, среди ночи.

Криво усмехнувшись, Саймон уставился в мерцающий дисплей.

«Когда-нибудь. Нескучной тебе ночи, детка»

Отправить.

Куда приятнее было думать, что не она сама ушла с другим, а что это он – такой сильный и без пяти минут благородный, – разрешил ей это. Отпуская, как рвущуюся из рук птицу. Не зная наверняка, но надеясь, что она вернется достаточно скоро, чтобы не причинить боль ожидающему встречи сердцу.

Ведь, если абстрагироваться от этого тупого вытья внутри, от самых идиотских мыслей и от желания хорошенько приложить стену то ли кулаком, то ли прямо лобешником, сама идея того, что он позволяет, ему нравилась. О да, нравилась. Возможно, в этой форме она была для него частью прощения.

Как процесса, в котором участвуют они оба.

Мосты должны сгорать, чтобы уступать место новым. Все, что мог сжечь он сам, полыхнуло сегодня ночью.

Саймон прекрасно знал о склонности Майи быть ведомой в жестоких играх, и ему, признаться, было даже интересно, как далеко она способна зайти в этом раунде. В его интересе была изрядная доля психомазохизма, о его склонности к которому Майя Нордин также знала наверняка.

И ему бы позвонить ей прямо сейчас – просто, чтобы сказать что-то вроде: «Хэй, детка… Не делала бы ты глупостей, потому что ты все равно была и будешь моей. Но, если хочешь, можешь попробовать – так, ради самой попытки». Просто, чтобы услышать ее голос в ответ. Или уловить легкий призвук взволнованного дыхания в трубке. Но нет… Вместо этого он слушал приглушенную возню и утробные всхлипы, доносящиеся из спальни, и вчитывался в их эту короткую переписку снова и снова.

Понимая, что это еще не конец.

Он не собирался поступаться своим идиотским принципом непрощения. Но он едва ли не впервые в жизни столкнулся с тем, что есть что-то сильнее – принципов, обещаний и его собственного желания быть самым важным персонажем планеты.

«Ты была права», – добавил он.

Интрига на интригу. Задел на поговорить – тогда, когда его «когда-нибудь» обретет более внятные очертания в календарных датах стремительно уходящей осени.

И пускай это будет не-концом для них обоих.

20. Вперед в темноте

Майя поднималась по темной лестнице, все так же опираясь на подставленный локоть Микке, влекомая жгучим чувством не то любопытства, не то пугающей новизны, не то крайнего, почти болезненного возбуждения. Ей не было никакого дела до соседского праздного интереса: слишком давно местные фру и герры не встревали в чужие дела, оставаясь лишь молчаливыми соглядатаями, таящимися за вытаращенными глазками дверей. Чем дальше она отходила от светлого пятачка бара, в котором все еще обреталась часть ее сознания, тем проще было перейти грань.

Прощание, состоявшееся меньше часа назад, пропахало глубокую борозду в душе Майи Нордин. Прокручивая в своей голове их с Саймоном разговор не раз и не два, она будто касалась этой раны снова и снова. Показалась ли она обиженной – и только? Смогла ли выказать достаточно равнодушия? Боже, ну зачем он полез целоваться? Все эти вопросы роились в ее голове и во время разговора с Лехтеря, и даже доза алкоголя не сглаживала острых углов ситуации. Сидя там, она искала глазами – и находила, замыкаясь на старый контакт снова и снова, будто нарочно причиняя боль самой себе.

Эти голубые глаза под то и дело падающей светлой челкой.

Эти упрямо сжатые губы – слишком сухие, чтобы оставить их в покое.

Эти углы желваков, выдающие напряжение…

Все то, от чего она сама хотела бы убежать, о чем хотела бы забыть, притом, безо всякого шанса вспомнить снова, возвращалось к ней, как упорная боль возвращается на поле боя после неизбежного отступления анестетика. Подоспевший с объятиями Микаэль поймал ее на выдохе, будто переключая ее внимание на себя одного. Этакий герой-антагонист вечера с мутной теорией братско-сестринских связей, он логично вписался в ее страдательный паттерн.

Так, будто у него всегда было свое собственное место в этой истории.

Будто их знакомству было куда больше, чем полгода.

Будто в его кармане лежал билет в параллельную реальность, где ему все дозволено.

Впрочем, Майя понятия не имела, что именно дозволено Микаэлю Полссону в этой точке их странного взаимодействия, и предпочитала слушать реакции собственного тела. Ответом на ее вопросы было вот это горение, толкающее ее вперед и вверх по знакомым, местами стершимся ступеням. Заставляющее нырять ладонью в узкий карман куртки Микке, отыскивая его пальцы и замирая от ответного пожатия.

Майя перестала ориентироваться в собственной жизни, и ее стремительно уносило в малоизученную ею область коротких интрижек и сомнительных приключений. Остановившись на пороге, она запнулась, будто вампир, пожаловавший в дом без приглашения и тщетно пытающийся войти. Квартира встретила приглушенным светом коридорного бра и юрким ручейком сквозняка: фрекен Нордин взяла моду оставлять окно открытым даже в такие вот холодные осенние вечера. Приходя с работы, она запросто могла закончить еще один свой безликий день, максимально просто избавив себя от лишних мыслей. Забираясь в ледяную пену разворошенной постели, она засыпала раньше, чем успевала согреться.

Особого приглашения Полссону не потребовалось. Но, едва оказавшись внутри, он вернулся к вопросам.

– Понимаю, что я достал. Но ты так и не ответила, Май.

Обернувшись, она увидела его вопросительный взгляд, скользящий по ее лицу сверху вниз. Даже сейчас он совмещал приятное с полезным, одновременно любуясь и изучая.

– Июль в Сконе? Почему я вернулась в город, оставив вас там?

– Конечно.

– Это важно? Ты серьезно, Марси?

– Мне кажется… – он вздохнул, взяв драматичную паузу, за время которой успел разуться и стянуть косуху. – … Кажется мне, что я могу помочь тебе. Не советом, так хоть участием.

Ей хотелось медленно съехать вниз вдоль стены – уже второй раз за вечер. Сев на низкий пуфик, она усмехнулась, отряхивая край высокого замшевого голенища и тут же бессильно опуская руки.

– История недолгая, бро, – ответила Майя, глядя на своего ночного гостя из-под полуприкрытых век. Присев рядом, Марс аккуратно потянул ее сапог за пятку, будто разувая ребенка.

– Даже если и так, я никуда не тороплюсь, – он всего лишь помог ей снять сапоги, а она будто чувствовала прикосновения его пальцев значительно выше, отчего держать себя в руках было несколько труднее. Ощутив этот фантомный звон напряжения, Микке усмехнулся, чуть подаваясь вперед. – И не кусаюсь…

Ей думалось, что он вопьется в нее сразу за дверью. Это странное желание поговорить немного не вписывалось в представления Майи о том, как ведут себя мужчины, имеющие вполне себе конкретные планы на остаток вечера. Она молча смотрела на Микаэля, позволяя ему себя разувать, чувствуя, как его ладони скользят по ее обтянутым нейлоном коленкам. И когда он вполне закономерно добрался до внутренней стороны бедер, Майя почувствовала, как слюна во рту становится вязкой, словно остывающее стекло.

– Обычно… – она попыталась сглотнуть, но получилось шумно, и девушка осеклась, закусывая губу. Попытавшись поймать Микке за руки, она почувствовала, что их пальцы сплетаются, опять превращая их в сообщников. – Черт… Обычно я не… Не вляпываюсь в подобное.

– Верю, – выдохнул он почти что ей в губы, вклиниваясь между ее коленей и обхватывая за талию. – Тем лучше для тебя, Май. О себе я такого сказать не могу.

Майя не ломалась, нет. Она не чувствовала, что кому-то и что-то должна, не собиралась присваивать себе чужого… Но странное ощущение, похожее на желание озираться по сторонам в поисках любопытных наблюдателей, не покидало ее.

– Когда мне было пять лет, мы с сестрой гостили в загородном доме нашей тетки, – хрипло проговорила девушка, чтобы хоть что-то сказать. Вопреки ее ожиданиям, Марс не фыркнул, не возмутился и даже ухмыляться не начал. Вместо этого, он смотрел на нее не мигая, сохраняя предельно сложное выражение лица. – Летом она всегда сама варила брусничный джем. Огромные медные тазы, осы, жара на кухне… Нас к этому действу не очень-то допускали, но… В общем, однажды я рисковала быть застуканной за нырянием в чан с вареньем всей пятерней. Выбор у меня был невелик: вытереть руку о занавеску или облизывать пальцы, чтобы мне не влетело.

– Славная аллегория, Май. Думаю, за занавеску тебе тогда здорово досталось, – его лицо было серьезным по-прежнему. – Но теперь-то ты точно знаешь правильный ответ. И никто тебя не застукает… Мы никому, – он взял очередную многозначительную паузу. – Слышишь меня? Никому и ничего не расскажем.

– Если бы мне кто-то сказал, что ты будешь сидеть вот так и говорить такие вещи чудовищные…

– Чудовищные? – он скривил губы и тут же улыбнулся, касаясь ее щеки кончиками пальцев, проводя долгую линию от виска до основания шеи и следя за этим плавным движением взглядом. – Не будь ханжой, ладно? И я тоже не буду. Остановись, Май. Ты же сама себя в пропасть толкаешь…

Он был прав.

Если раньше глубина омута, в котором неспешно текли холодные воды забвения, была привычной, как универсальный ответ на любой из слишком сложных вопросов, то теперь она стала пугающе манящей. Нарисованная пальцем на стене, заветная дверь принимала реальные очертания.

Теперь. Когда все кончено – в очередной раз. Теперь уже наверняка?

Сейчас. Когда ей снова кажется, что ее жизнь превратилась в болото, и барахтанье не стоит усилий. Когда отвлечь себя можно, лишь задирая планку выше и выше, кувыркаясь через голову в череде глупостей, опасных неосторожностей и всего того, чего следовало бы избегать.

Если новость о том, что Саймон давно несвободен, стала для нее гулким толчком в грудь, а созерцание его с пассией – горьким напоминанием о том времени, когда она могла действительно быть живой, то прямое взаимодействие с ним, раз за разом будившим в ней жажду жизни, стало последней каплей.

Ей хотелось бы вернуться, но куда? Момент, когда она была счастлива – пусть, так, как умела, а не так, как кому-то казалось правильным, – остался в прошедшем времени. Его след терялся в белом песке Сконе. В том дне, о котором с настойчивостью психоаналитика спрашивал теперь Микке.

– Пропасть? – Майя и сама не понимала, откуда в ней это желание упираться до последнего, не расставаясь с тем, что она считала своей тайной. Чем-то, что должно принадлежать только ей. – О чем ты, Марси?

Резко подавшись вперед, он встал, упираясь ладонями в стену за ее спиной, нависая и переводя сосредоточенный взгляд с ее глаз на губы, а потом и вовсе опуская его вниз.

– О чем я? Ты серьезно? Я в курсе, что ты у Симме не репертуарная девушка, но позволь напомнить тебе… – Марс прокашлялся и продолжил, не поднимая глаз. – Есть у нас одна тема. Что-то вроде: «Мне ее не спасти – дома нет никого. Мне ее не спасти, она так далеко. И мое сердце – вдрызг, ведь ее не коснуться. Никто не заставит ее проснуться», – напел он, и слышать его сипловатый баритон там, где всегда был привычно злой голос Саймона, было странно. – Припоминаешь?

Майя кивнула, протягивая руки и беря в ладони его лицо. Не поднимая глаз, он коротко поцеловал ее ладонь.

– Марси…

– Это глупо и, наверное, не мое дело, Май. Но мне не хотелось бы, чтобы с тобой случилось что-то… Непоправимое. Улавливаешь? Может, потому, что Саймон окончательно слетит с катушек от подобной новости. От мыслей, что сумел бы, но не успел помешать. От постоянных терзаний на тему, он ли виноват в этом. А может, потому, что я вижу, что ты сломана. Что тебе нужно поговорить с кем-то, кому не все равно. И с кем-то, кроме Саймона.

– Не наплевать ли Саймону?

– Нет. Точно тебе говорю. Но от меня он ничего не узнает. В конце-концов, я храню и его секреты.

В другой ситуации Майя подумала бы, что Микаэль набивает себе цену. Но что-то глубоко внутри отзывалось на каждое его слово. Он говорил тихо, без особых эмоций, в своей обычной, будто бы ленивой манере – и был чудовищно убедителен. А может… Может, ей хотелось, чтобы кто-то снова умел убедить ее в том, что не нужно ничего решать самой. Нужно просто верить.

– Хорошо, – едва слышно отозвалась фрекен Нордин.

– Кроме того, – продолжил Микке с видимым усилием. – Иногда мне самому хочется поговорить о чем-то, что не предназначено для ушей Ларса и Саймона. И даже мой брат не всегда годится в слушатели. Каждый из них и без того получает свою дозу моих ядов. Я вытащу тебя хотя бы на время, Май… Мне не все равно, правда. А ты – вытащишь меня, если не все равно тебе. Может казаться, что меня интересует только секс. Или, что логичнее, – только благополучие группы, которая стала моей жизнью уже очень давно. И то, и другое важно, Май. Но это – не самое главное. Скажу тебе – авансом, – то, что даже Ларсу не говорил никогда… – вздохнув, он полоснул ее взглядом и снова отвел глаза. – Именно сейчас я совершенно не против отпустить вожжи. Чтобы все развалилось к чертовой матери. Я устал… Устал быть главным, ответственным, продуманным, сдержанным и вообще. У меня не самые широкие плечи в мире, чтобы держать край неба, Май.

«Герр Полссон сегодня скучает – смотреть больно», – припомнилось Майе. Обняв его за пояс, она прижалась щекой к его животу, обтянутому футболкой.

– Расслабься, бро.

– Помоги мне? – повторил он ровно то же самое, что сказал раньше, там, в клубе. – Ты же знаешь, как это сделать. Здесь, сейчас. Будто есть только мы, и утро уже не наступит.

Запуская пальцы под тонкий, нагретый теплом его тела, трикотаж, Майя верила в то, что так и есть.

Понимая, что слов на сегодня достаточно.

Зная, что расскажет ему все.

И что выслушает все то, что он сам собирается ей рассказать.

Гладкость его спины под ее ладонями будто напомнила ей о долгих месяцах без подобных прикосновений, отчего тугой ком подступил к горлу, придавая горечи всем этим новым чувствам, непонятным ей самой.

– Мне не все равно, Микаэль, – прошептала девушка, касаясь губами его чуть напряженной шеи пониже левого уха, чувствуя, как он судорожно выдыхает ей в волосы. – Мне – не все равно…

«Эта девка – моя»

Да пошел ты к черту!

Влечение, которое она чувствовала к Марсу, было темным, но абсолютно взаимным. Реакции ее тела были чем-то вроде признаков жизни. Чем-то первобытно естественным, хотя и не вполне вписывающимся в общепринятые правила. Что-то подсказывало ей, что разговоров с них пока достаточно: губы искали губы, а не слова, хватали чужой выдох, а не воздух.

Ей показалось, что в квартире слишком холодно, но додумать эту мысль Майя толком не успела. В конечном итоге, это не имело никакого значения в момент, когда ее вполне разумной длины узкая юбка превратилась в широкий пояс под уверенными пальцами мужчины, так непохожего на…

К черту, Майя. Оставь. Просто позволь этому быть. Ты для него такая же неожиданность, как и он – для тебя. Возможно, наутро ни тебе, ни ему не будет стыдно за то нетерпение, с которым вы вцепились друг в друга здесь, в полутемной прихожей.

Роняя безделушки с твоего удобного по-шведски, ни разу не густавианского комода.

Кусаясь и щипаясь, проваливаясь в поцелуи, длиной в затяжной нырок, отнимающий дыхание.

Мир вокруг отошел на второй план, отступая за оклеенные дешевыми обоями стены, оставляя только поставленные на паузу мысли и душеспасительное дыхание рот в рот, практиковать которое им обоим нравилось все больше.

Притормозив, Микке стянул футболку одним движением, отбрасывая ее прочь и позволяя Майе пройтись губами по его груди – от плеча к плечу. Поймав ее за подбородок, он заставил ее отвлечься от этого увлекательнейшего занятия, вынуждая посмотреть себе в глаза.

– Что? – спросила девушка, прикусывая губу, чтобы спрятать улыбку.

– Ничего, – ответил он глухо, всматриваясь в ее лицо, пытаясь запомнить этот ее рассредоточенный взгляд, затуманенный эмоциями.

Обжигающе незнакомый. И неукротимо притягивающий именно этим.

Что знали они друг о друге? Роли? Места в пыльной коробке жизни? Имена и фамилии как тропинки, ведущие в никуда – на поля асфоделей, населенные мертвыми предками, среди которых, как им обоим теперь вот хотелось бы верить, был и тот самый – общий. Которому можно вменить свое сегодняшнее безумие и его же назначить козлом отпущения за все и сразу, просто давая волю себе, своим мыслям, намерениям и желаниям.

Ни добавив ни звука к уже сказанному, Марс притянул Майю к себе, зарываясь лицом в ее волосы, впиваясь пальцами в ее горячую кожу под шелковой блузой. Нащупывая застежки привычным маршрутом и вынимая заветные цепкие крючки из уютных петелек.

Один за одним.

Одно неловко-нетерпеливое движение – и перламутровые пуговицы, пружиня, запрыгали по полу. Секундная пауза, чтобы оценить масштабы бедствия: рассмеявшись, Майя уронила пару темных локонов на лицо, быстро и решительно дорывая остатки.

– Забудь, ладно? Это просто одежда… – выдохнула она ему в губы, подаваясь навстречу, оказываясь лицом к лицу с ним, продавливая полупридуманное ими сходство по-максимуму.

Темноволосая.

С едва прикрытой длинными прядями грудью.

С ехидной усмешечкой, за которой было невозможно хоть что-то прочесть.

Микаэль успел в очередной раз подумать о том, насколько все это по Фрейду, прежде чем они едва не столкнулись зубами в очередном клинче.

– Трахаться… – фыркнув, Марс отвернулся, но только чтобы дух перевести. – Трахаться у стены в прихожей это слишком по-американски. Как и есть на ходу. Не находишь?

– Есть такое, – согласилась Майя, чуть повисая на его плечах и тут же чувствуя, как он удерживает ее, притягивая обратно.

– И чего же ты хочешь?

– Эмм… – протянул он, будто давая ей возможность тактильно оценить масштабы бедствия, скрестив лодыжки у него за спиной и взлетая под самую низко подвешенную лампу, теряя остатки осторожности. – Тебя? Нет? Может, ты расскажешь мне, где здесь спальня или хотя бы… Диван?

– Домашний мальчик, – ласково отозвалась Майя, потрепав его по щеке и тут же целуя в уголок рта, ловя выдох и прижимаясь лбом к его лбу. – Уютный домашний мальчик Марси…

– Не будь сучкой, ладно? Рассказывай, давай…

– Не урони меня, ради всего святого, – попросила она, прекрасно понимая, что он не уронит. А если и так, то им решительно будет, чем занять себя, кроме попыток подняться. – Прямо, направо и опять прямо.

Пытаясь тут же двинуться по полученным координатам, он смачно выругался, наступив на пуговицу, но тут же рассмеялся, попугивая Майю тем, что она действительно может загреметь с высоты его не самого маленького роста.

Происходящее и в самом деле походило на сеанс дружеской взаимотерапии того особого сорта, когда люди заканчивают друг за другом фразы, а любой рассвет может начаться с кофе в общей постели.

Логично. Просто. Естественно, как «Доброе утро».

В спальне было холодно: Майя чувствовала, как ледяные пальцы сквозняка разбирают пряди ее волос, заставляя поежиться.

Как горячая кожа Микаэля покрывается мурашками…

Оказавшись спиной в выстуженных дыханием улицы простынях, она пожалела о том, что не предпочла постели широкий диван в гостиной. Будто впервые за полгода почувствовав по-настоящему этот неуютный холод.

– У меня вопрос, Май, – голос Марса звучал вполне уверенно. Она не видела его лица сейчас, все еще не привыкнув к темноте, но была уверена в том, что он улыбается. Судя по звукам, прямо сейчас он избавлялся от джинсов.

– Какого черта здесь так холодно или есть ли у меня резинки? – не удержалась она, тут же чувствуя щипок. – Ай!

– Можно мне хоть немного света? – не убирая ладони с ее бедра, он склонился, щекотно касаясь волосами ее кожи, влажно целуя поверх ключицы. – Резинки? Резонно… Подумаем об этом вместе?

– Зачем тебе свет? – выгнувшись в его руках, она едва дотянулась до включателя ночника: где-то вверху приглушенно загорелась желтая пластмассовая луна из детского отдела IKEA. – Так пойдет?

– Ем глазами, – коротко отозвался он все тем же, уже знакомым ей глуховатым тембром, окончательно раздевая ее, оставляя только тонкий нейлон чулок при мысли о которых Майе и самой хотелось смотреть. – Девочки в чулках – моя слабость.

– Ты красивый мальчик, Марси, – повторила Майя то, что не единожды говорила за этот вечер. На этот раз с легким сожалением, потому что смотреть на это сложное лицо, будто вырезанное из камня, в этом вот интимном полумраке было почти болезненно приятно. – Сколько тебе? Тридцать три?

Он фыркнул, кивая. А потом устроился рядом, явно разрываясь между желанием забраться под одеяло вместе с ней и намерением получить еще и визуальное удовольствие. Холод этой позабытой всеми комнаты взводил любые курки, потому прикосновение его горячих пальцев к груди Майи заставило ее почти матернуться, но Марс просто прижался теснее, в очередной раз запуская головокружительный танец языков у нее во рту.

Спускаясь ниже и ниже ласкающими ладонями, заигрывая с резинкой чулка и тут же поднимаясь вверх по короткому влажному следу на внутренней стороне ее бедра.

– Кажется, здесь кто-то действительно рад меня видеть, – поделился он открытием не без ехидства.

Сейчас, как никогда, фрекен Нордин хотелось видеть себя его глазами, хотя завестись сильнее уже не представлялось возможным.

– Не сомневайся, – отозвалась Майя, закрывая глаза, запуская пальцы в его волосы, смешивая их одинаково темные пряди и уже почти не чувствуя холода. Только дразнящие прикосновения, ни одно из которых не было знакомо ей раньше.

Вверху и внизу. С умопомрачительной синхронностью.

Сейчас было не важно, как и откуда он знает правильный подход – воздух был наэлектризован самой идеей их совместного присутствия здесь. И этот в полном смысле рукотворный оргазм, как ни странно, вернул ее в реальность.

Отпихнув от себя Микке, Майя смотрела в его улыбающееся лицо, видя, как немного подрагивает эта его нечитаемая улыбка. Чувствуя, как он притягивает ее снова, прижимаясь лбом к ее лбу и так же точно всматриваясь в ее лицо.

– Думаешь, этого хватит? – спросил он шепотом, наверняка зная ответ. Майя покачала головой.

– Думаю, что буду жалеть, если не получу больше. Если не пойду до конца и не закрою эту тему… И если не найду резинку – тоже буду жалеть.

Они оба знали, что такими вот шутками с природой подобные скользкие темы только открываются. У них было изрядно общего и без этой сомнительной связи, но для серьезного доверительного разговора обоим необходимо было расслабиться. То накрывающий, то откатывающий, прибой возвратно-поступательных был каким-то первобытным способом перейти на «ты» в самом глубоком из смыслов.

Самый простой из танцев.

Когда с ней это было в последний раз? Полгода назад?

Когда она хотела этого в последний раз? Сегодня, во время этого дивного в своей непосредственности камбэка Саймона.

И если желание все еще бьется где-то внутри, почему бы не дать ему выход?

Она чувствовала себя немного в долгу за весьма впечатляющую прелюдию, но Марс, отняв у нее упаковку с кондомами, жестом попросил ее угомониться. Устроившись рядом с ним, она едва ли не впервые в жизни с нескрываемым энтузиазмом смотрела, как происходит такое вот самооблачение.

Он не суетился, хотя делал все быстро и аккуратно.

– Не бойся, – зачем-то сказал Микке, мягко перехватывая Майю за запястья и уверенно укладывая под себя. Накрывая их обоих одеялом… «Как в детстве», – мелькнуло у него в голове. Нависая, облизывая губы, выдыхая…

Туго обтянутый латексом, он медленно, но уверенно перешел на самый глубокий уровень взаимодействия между мужчиной и женщиной, тут же перехватывая мягкими влажными губами ее почти удивленный вздох. Сейчас она больше всего была похожа на саму себя – без печати отрешенности на лице, без маски. Будто она и в самом деле немного растерялась, осознав, наконец, происходящее между ними. Ее почти рефлекторные попытки сдать назад, отодвинуться, даже нравились Микаэлю: пройдясь ладонями по ее разведенным бедрам и подхватывая ее ноги под коленками, он сделал это каноничное объятие максимально тесным.

Наваливаясь чуть сильнее, чем следовало бы. Чувствуя почти осязаемо мятный, щекочущий холодок под ложечкой.

Какое-то время Майя оставалась восхитительно неподатливой, но эта молчаливая борьба под одеялом вполне закономерно сменилась почти идиллически слаженным ритмом. Кажется, почти сразу после того, как она действительно приняла его в себя, подаваясь ему навстречу, Марс раскачал эти качели максимально сильно, едва замечая, как сладко ноет крестец от впившихся в него пальцев Майи.

Он забирался так глубоко, как только она ему позволяла, сбиваясь с дыхания, останавливаясь, оттягивая момент и пускаясь в долгие бессловесные диалоги губ.

Она пыталась удержать его – снаружи и изнутри.

Сбрасывая всего себя на одну руку, чтобы другой повернуть к свету ее лицо, он мягко обвел большим пальцем чувственный контур ее чуть приоткрытого рта.

Ему хотелось видеть ее глаза – и себя в них, словно отражение в мутной воде. И она смотрела на него этим странным, немного поплывшим взглядом, касаясь его пальца кончиком языка и шумно втягивая воздух носом.

Принятый алкоголь и резинка замедляли его, в то время как Майю легкий градус немного пришпорил. Целуя ее дрожащие губы, Микке предчувствовал и другую дрожь – там, внизу и внутри, потому ускорился, почти сразу налетая на это живое, неукротимое электричество, одинаково вышибающее дыхание из них обоих.

– Ну что, приехали? – сказал он не без ехидства, когда она кончила первой, закусывая губу едва ли не до крови и будто бы удивляясь еще раз.

Майя и хотела бы сказать хоть что-то, но явно была не в силах преодолеть спутанность сознания. Он впился губами в ее шею, оставляя след, почти сразу же наливающийся багрецом. Чувствуя, что в данный момент ему можно абсолютно все. Прижимаясь теснее, распластывая ее под собой, доходя до упора, почти причиняя боль – и улетая окончательно от колкого, все еще мерцающего внутри нее, ритма.