Текст книги "Стокгольмский синдром"

Автор книги: Стэсс Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

Впуская его самого между коленок, Майя закрыла глаза. Перед ее внутренним взором вставали лица: сперва Петер – бледный и злой, как тогда, когда он наведался к ней в неурочный час, потом Олаф, сальные взгляды которого были неотъемлемой частью ее работы. Потом почему-то недавно уволенный Алекси – печальный финн с неуклюжим, хоть и беглым, шведским. Все они хотели ее, а брал сейчас Хеллстрем.

Когда он был таким, она умирала в лучшем из смыслов, – и ее собственные шаткие качели ощутимо зашкаливало в сторону жизни.

– Саймон… – выдохнула Майя, в очередной раз подаваясь навстречу его бедрам и чувствуя, как ныряет в прошитую красным бездну болезненного удовольствия. Он не ответил, не остановился, накатывая на нее снова и снова, будто волна. – Саймон…

Сколько еще раз будет вот так? До каких пор? Где грань?

Эти вопросы, прописанные где-то в глубине подсознания Майи, уходили один за одним, оставляя после себя мягкое послевкусие легкого недоумения.

Как она могла думать о таком? Рядом с ним вообще невозможно думать.

Так будет всегда, потому что он подходит ей, как ключ – замку. Потому что он – ее. И он сам знает об этом. Не может не знать! Потому что пока он толкается внутри, она чувствует себя ближе к Богу. К тому, которого никогда не боялась, и в которого не всегда верила.

– Не торопись, умоляю… Дай мне кончить, – проговорила она вслух, неожиданно даже для себя самой, но Хеллстрем просто приложил палец к ее губам, мягко размазывая по ним какое-то подобие улыбки.

– Да без проблем, детка. Подождешь меня?

Где-то внизу шершаво комкалась очередная доза удовольствия – острого, как само ее желание его получить.

Уже потом он закурил, сидя на краю постели и устало-расслабленно потирая плечо. Майя не могла этого видеть, но она прекрасно знала, что расписной дракон на его спине дополнительно украшен багровыми полулуниями от ее ногтей. Ей хотелось обнять Саймона всем телом, прижимаясь грудью к его многострадальной, блестящей от пота спине, но она сдержалась.

Майя Нордин прекрасно знала, каким раздраженным мог быть Саймон Хеллстрем.

– Ни к черту вечер, – бросил он, не оборачиваясь. – И мне в очередной раз нужно выспаться, Майя.

– Не слишком плохая идея. Опять до обеда?

Обернувшись, он усмехнулся.

– О, было бы заебись. Позволишь?

– В смысле?

Он протянул ей наполовину выкуренную сигарету. Затянувшись, Майя почувствовала свою внутреннюю пустоту особенно гулкой. Горечь на губах звучала в унисон с самыми грустными из ее мыслей.

– В смысле не подорвешься, чуть свет, пытаясь свалить. В смысле, я хотел бы заснуть, держа тебя за задницу. В смысле, было бы охуительно проснуться и поцеловать тебя в губы. До тебя доходит, что я имел в виду в этом смысле?

– Завтра?

– Завтра ты будешь здесь. И меня не ебет совершенно, что ты там себе напридумывала.

Желание обнять его стало просто невыносимым, и она не смогла отказать себе, даже рискуя нарваться на острый угол его абсолютно непредсказуемого настроения. Ее прохладные ладони коротко скользнули вдоль его напряженной горячей груди; сердце гулко стучало где-то в горле, а уже знакомая острая нежность так и подступала влагой к глазам.

– Хорошо, Симме, – только и сказала Майя, прижимаясь губами к его плечу. – Я буду здесь завтра.

– Не сомневался, хотя ты же можешь и передумать, – не без ехидства отозвался Саймон, накрывая ее ладони своими, притягивая ее еще ближе, будто это были и не руки вовсе, а рукава наброшенного на его плечи пуловера. Устроившись поудобнее, девушка поцеловала его в шею. – Детка, ничего не выйдет, даже не начинай…

– Перестань, а? Можно подумать, я делаю это только тогда, когда хочу, чтобы что-то вышло.

– А то нет! – он смотрел прямо перед собой, но даже теперь, когда в каждой складке его живого лица танцевали переменчивые тени, фрекен Нордин видела, как нервно дергается уголок его рта.

– Тебе приятно, когда я тебя обнимаю?

– Типа того.

– Может, мне перестать?

– Да нет, продолжай…

– Иногда мне кажется, что у тебя были серьезные проблемы с матерью, Симме. Ты дикий, будто тебя и полюбить не за что.

– Не лезь к моей матери, сделай одолжение!

– Где болит, Симме? Дай, поцелую… – она шутливо прихватила его губами за ухо, но он резко отшатнулся, рискуя оставить одну из своих сережек у нее во рту.

– Прекрати это! Бесишь только…

Обида вошла плотно, как длинный стилет под ребро. Майя молча кусала губы, не зная, как ей быть с ним дальше. Сонливость, накатывавшую еще пять минут назад, как рукой сняло: по спине гуляли горячие волны, будто кто-то насильно одел ее в заполненные сухой горчицей носки.

Детский рецепт от простуды, слезы от которого наворачивались прямо сейчас.

Ей не хотелось бы плакать в его присутствии, но она понимала, что попала в точку. Сделала ему даже больнее, чем он просил. Первая же попытка по горячим следам заставить себя извиниться успехом не увенчалась: слова точно застревали у нее в горле, сжимая его еще больше. Все, что она могла – шумно дышать, медленно втягивая и выпуская воздух через нервно дрожащие ноздри.

Она хотела бы убрать от него руки, но его пальцы по-прежнему удерживали ее запястья.

Выдержав паузу еще несколько долгих минут, Саймон полуобернулся, пытаясь увидеть ее лицо.

– Ты сама понимаешь, правда?

Это значило что-то вроде извинения в его неподражаемой манере. Майя только неуклюже передернула плечами, чувствуя, как от этого короткого движения ее грудь весьма ощутимо трется о его спину. Это было приятно, и оттого – еще обиднее.

– Забей, – ее голос был почти бесцветным, несмотря на огоньки электричества, которое снова ощущалось между ними. – Я не буду больше лезть туда, куда ты не просил. Проще всунуть палец тебе в зад, чем говорить с тобой о серьезных вещах.

– Только попробуй, детка. Сразу поймешь, насколько ты ошибалась во мне.

– Если ты намерен продолжать ссориться, отпусти мои руки. Мне больно, и я устала.

– Не намерен, – одной фразой он покончил со всем. Значит, обиду придется проглатывать, какой бы горько-колючей она ни была. – Давай спать, а? Утром поговорим, если тебе захочется.

– Не захочется, – она уже смирилась с мыслью о том, что его запах, равно как и следы их страсти, смыть с себя прямо сейчас не удастся. – Не беспокойся. Я из понятливых.

– Обиделась? – поинтересовался он, скорее, для проформы. – Майя…

– Ты прав. Давай спать, – с этими словами она потянула его на себя, укладываясь спиной на простыни. Саймон не сопротивлялся, и тяжесть его тела немного привела ее в чувство.

Как бы там ни было, они по-прежнему обнимались.

Еще через несколько слишком долгих минут ожидания он перевернулся, подминая ее под себя, распластывая, больно упираясь колючим подбородком в ее податливое тело и тут же соскальзывая вниз шершавым наждаком щеки.

– Прости меня. Пожалуйста, Майя… – его дыхание щекотно прошлось по ее коже, заставляя вздрогнуть и податься навстречу. – Не хочу, чтобы ты уходила.

– А я не хочу уходить, Симме, – Майя чувствовала, что глаза снова на мокром месте, и что на этот раз уже ничего не мешает паре горячих капель прочертить две долгие дорожки от уголков глаз вниз, почти до самых плеч, теряясь в волосах. – И я уже не передумаю…

Она закрыла глаза, зная, что через мгновение его губы осторожно накроют ее веки. Сейчас ей казалось, что даже ее слезы должны быть горько-сладкими на вкус. Медленно, но верно, все возвращалось на круги своя, и только одна маленькая деталь сводила ее с ума.

Сгребая ее в по-медвежьи неуклюжие объятия, Хеллстрем несколько раз подряд назвал ее по имени.

Майя. Майя. Майя…

Завтрашний день казался ей недостижимой мечтой: глядя отсюда, он был бесконечным, как океан. Хотя пролетит точно так же, как и сегодняшний – всего-то за двадцать четыре часа.

Она не знала, чего ждать. И приготовилась видеть кошмары, хотя и спала без сновидений. Единственное, что она чувствовала даже сквозь сон – руки Саймона, обнимающие ее тело.

10. Сухой остаток

Наутро голова была странно тяжелой, хотя и пустой, будто кто-то выгрузил из нее все мысли. Сев на постели, Майя не обнаружила Хеллстрема рядом. Пройдясь до ванной – не нашла его и там. Он исчез, не оставив даже намека на то, куда подевался, когда его ждать и что ей теперь делать.

Одевшись, она чувствовала себя даже более неуютно, чем будучи голой.

На барной стойке стояла вчерашняя холодная запеканка, точнее, ее остатки. Подумав было, девушка взяла вилку, но подступившая к самому горлу желчь быстро охладила ее пыл. Переведя дух и убедившись в том, что не заблюет полированную поверхность, Майя со спокойной душой вывернула собственные кулинарные художества в мусорный ящик, запихав посуду в посудомойку.

Уже споласкивая руки, она поняла, что хочет выпить пива. Самого обычного светлого пива, которое всегда есть в этом вот холодильнике. Врубить телик и быть как дома, хотя дома она не стала бы вести себя так. Вооружившись парой жестянок и нарезав себе сыра, девушка устроилась на кресле по-турецки, водрузив тарелку себе на коленки, а пиво пристроив на подлокотнике. Обретя почти дзэнский баланс, фрекен Нордин щелкнула пультом, включая плазму в половину стены.

Ей хотелось бы скрестить пальцы, чтобы единственным каналом в его телевизоре не оказался какой-нибудь MTV. Но первым же делом она напоролась на новости и погоду, потому градус ее напряжения упал, не успев подняться до критического уровня, неподвластного умиротворяющему влиянию холодного пива.

Социальная реклама.

Программа о катастрофической безработице в странах Балтии и Скандинавии.

Откинувшись на приятно-прохладную кожаную спинку, Майя приложилась к холодной жестянке, глотая чуть сладковатый микс хмеля и солода.

Ей бы беспокоиться, но и она и близко ничего такого не ощущала.

Когда открылась входная дверь, обе жестянки уже стояли на полу, а сама она свернулась в кресле клубочком, гоняя по тарелке последний, полупрозрачный кусок пошехонского.

«Я как мышь», – подумалось ей. – «Как мышь, которая уснула на столе до прихода кота».

«Кот» возник рядом почти бесшумно, или это выпитое натощак пиво притупило ее чувство опасности вместе с остальными пятью. Подняв один только взгляд – будто бы так было безопаснее быть непростительно для него дерзкой, – Майя не смогла сдержать улыбку. Он смотрел на нее из-под нависающего над лицом ярко-голубого могавка: даже на расстоянии метра от него пахло салоном и лаком для волос.

Вопрос, который даже задавать не стоило, хотя и хотелось, отпал сам собой.

Бачки были ровно подстрижены, бока головы от висков к затылку аккуратно выбриты, хотя подбородок по-прежнему остался колюч и норовил гордо задраться вверх.

– А ты красавчик, – просто сказала она то, о чем подумала.

– Ну, так! Приятного аппетита, детка. Я принес тебе пиццу, но вижу, что ты и так некисло устроилась. Может, все-таки поешь нормально – или продолжишь накидываться?

Попытавшись задать себе тот же самый вопрос, Майя ощутила прежний дискомфорт в желудке. Но ее странно просторное с утра сознание уже опознало опасный оборот: «Я принес тебе…». Что бы это значило?

То, что он вчера говорил и делал под химией – не важно. Это все ложь и вообще показалось. Сегодня можно неиллюзорно напроситься на очередной сеанс жести только потому, что не оценила его гостеприимных усилий.

– Спасибо, – вежливость безо всяких личностных, именных приставок звучала слишком холодно, будто сухой щелчок курка, взведенного в гулком пустом помещении. Но добавлять что-то в повисшую паузу было уже поздно.

Саймон с характерным для соприкосновения с кожаной обивкой скрипом приземлился на подлокотник ее кресла.

– Майя… – его холодные пальцы, отчетливо пахнущие улицей, скользнули в ее волосы почти ласкающим движением. Она привычно додумывала детали, кайфуя от прикосновения. Мурашки вдоль спины побежали не только от температурного контраста. – Майя, ты не ответила на простой, твою мать, вопрос.

– Ммм… Я поем, конечно. Если и ты тоже будешь.

– Без проблем, королевна. Я только руки помою…

Значит, он ходил красить волосы. Подумав о том, у какого такого мастера он делает эти вот чудеса парикмахерского искусства, фрекен Нордин почему-то представила себе гламурную стилистку с большой силиконовой грудью, белыми наращенными прядями и влажным блеском надутых гиалуроном губ. Фантазия упиралась в какую-то болезненную без пяти минут ревность, потому она почти что заставила себя перестать.

Почти.

Майе хотелось сжать приятно шершавые теперь виски Хеллстрема и заглянуть в его шальные глаза. Почувствовать, как ритмично бьется его пульс о тонкую, чуть влажную кожу ее ладоней.

Грешник стоял, склонившись над раковиной, когда она вошла в ванную, все еще впитывая обонянием его густой синтетический шлейф. Не оборачиваясь, он улыбнулся ее отражению в зеркале: Майя увидела, как нервно дрожит уголок его рта, а сам Саймон не без удивления отметил взволнованный трепет ее ноздрей. Маленькое открытие напрягло его ровно настолько, чтобы джинсы в очередной раз стали казаться тесными.

Сейчас, когда он только-только снялся после слишком долгого трипа, возбуждение было болезненным, а разрядка – почти невозможной. Наморщив лоб, он повернул голову сперва слева-направо, потом – справа-налево, оценивая бакенбарды и пытаясь хоть как-то отвлечься.

– Ты где был? – поинтересовалась Майя. Даже ее индифферентный тон будил в нем что-то глубинно-темное, отчего желваки начинали ходить. Позволить ей прикоснуться сейчас означало вступить в игру, которую он вряд ли смог бы выиграть. Или хотя бы закончить. Но шансов избежать прикосновения у Саймона попросту не было. Майя обхватила его за пояс, прижимаясь грудью к его спине.

Чувствуя тепло ее тела, понимая, что за мягкие полушария прямо сейчас упираются в него, он прикрыл глаза, едва слышно выдыхая сквозь чуть приоткрытые губы. Во рту пересохло.

– Дела делал, – Хеллстрем почти отмахнулся от приятной мысли о том, как можно расположиться прямо здесь, упираясь в белоснежный санфаянс. Ладони Майи были теплыми, а движения – настойчивыми: она поднималась все выше, то и дело задевая его кожу через фигурные прорехи майки, расписанной черепами. – Ты же все равно не скучала. Пиво, телик…

– Проснуться без тебя было странно.

– Да брось! Для меня вообще проснуться – странно. Это еще ничего…

Прижавшись еще теснее, она положила подбородок на его плечо, слишком очевидно привставая на цыпочки, обхватывая Саймона за плечи и почти инстинктивно впиваясь ногтями, чтобы удержаться. Почти так же рефлекторно он подхватил ее под колени, позволив Майе оседлать его поясницу, буквально вдавливаясь твердым бугорком лонной кости ему в спину.

– Саймон… – она взяла его горло тонкими пальцами, тут же отпуская. Он улыбнулся, по-прежнему глядя в зеркало. – К чему ты навел этот марафет, если собирался сегодня быть дома?

– Мне не показалось, и тут кто-то задает мне неудобные вопросы? – он не сердился, нет. Его мысли толкались внизу, одна сменяя другую и не особенно отмечаясь в сознании. Возбуждение имело отчетливый оттенок боли: прижимаясь ширинкой к ледяному краю раковины, он надеялся если не подавить его, то хотя бы отсрочить. Но боль процветала в нем, как сиреневый след от удара током, похожий на щупальца спрута.

– Я просто представила себе… Знаешь, как отчетливо я могу представлять? Хотя, откуда тебе это знать, Симме? Представила, как ты идешь в салон. Представила твоего мастера с грудью пятого размера, не опадающей, даже когда ты укладываешь ее на спину в местной подсобке, среди швабр и поломанных ножниц…

Ее слова были похожи на бред сумасшедшей.

На что угодно, кроме того, что Грешник ожидал услышать от нее сейчас. Но он продолжал улыбаться, чувствуя, как наливается призрачной силой мускул, ставший внезапно главным.

Понимая, что полумягкое нечто стремительно превращается в кол.

Хеллстрем даже не пытался что-то ответить: рот был полон вязкой горькой слюны, а мыслей не осталось совсем.

Он просто впитывал все, что слышал, словно губка.

– Молчание – знак согласия, – резюмировала Майя, склоняясь к его уху, притираясь щекой к его шершавому, пахнущему лаком для волос, виску. В момент, когда ее язык нырнул в тугой завиток ушной раковины Саймона, она совсем перестала себя контролировать. – Так все и было, правда? Там ты провел свое утро?

Ему хотелось бы на нее разозлиться, чтобы вспышка спасительной ярости поставила все на места. Но ничего подобного не происходило. Он продолжал прижимать ее к себе, а она дышала в его ухо, орудуя языком так, будто всерьез намеревалась достать до мозга. С трудом сосредоточившись, Саймон усмехнулся, чувствуя, как неуверенно подрагивает нижняя губа.

– Это ревность, или я окончательно ебу дался?

Оторвавшись от своего увлекательного занятия, фрекен Нордин выдохнула, впуская мятную прохладу туда, где только что было мокро и жарко.

– Это зависть. Наверное… Не знаю, может, в твоем случае это одно и то же, Симме.

– Впечатляет, детка. Интересно, на что ты подсела? На меня или на вчерашний кофе?

– Кофе был дерьмовым, – она выбрала самую безобидную для собственного самолюбия формулировку ответа. – Не делай так больше…

– Хм… Не класть химию в твои напитки? Я и не планировал.

– Не съебывайся, пока я не проснулась… – Майя чувствовала, что говорит так же точно, как сказал бы он сам, и от этой мысли внутри все заходилось в безмолвном вопле.

– Этого я обещать не могу, Майя. Но я свалил с большой неохотой, если тебя это… утешит.

– А теперь?

– Что?

– Ты вернулся насовсем?

– Я вернулся за тобой.

– Чего?

– Хочу вернуть тебя в Седермальм, – сказал он заведомую неправду только ради того, чтобы почувствовать, как она задыхается от негодования, рефлекторно всаживая ногти в его плечи. – Эй… У меня действительно были дела. Ты не думаешь ли, что у нас принято таскать дамочек на встречи с менеджментом? Да, я вернулся насовсем. Но мы можем сходить куда-то, если тебе спичит.

– Мне спичит расчехлить твое сокровище, Симме. Это правда, хотя мне и сложно в этом признаться.

Он снова вдавил пах в край раковины до легкой боли, чувствуя смесь незнакомой жгучей радости и желания, над которым он безуспешно пытался взять верх. То, что Саймон считал своей силой, теперь слишком явно становилось слабостью.

Вернуться в койку, упасть на спину и смотреть, как Майя извивается сверху, слушать, как она едва слышно ругается, задыхаясь от собственных противоречивых эмоций. Или полчаса курить, сидя на толчке, мусоля карандаш в попытках хоть как-то облагородить нескладную рифму «Калифорния – ты и я».

Трахаться, пить, закидываться чем-то, снова трахаться, привязываясь к этой вот девке, что прямо сейчас сидит у него на закорках? Или написать песню, которая уже третий день крутится у него в голове?

Не девка, нет. Его девочка.

Ее ночная истерика на исходе эйфории натолкнула его на мысль, подарила эту чертову идею с кривыми рифмами. Одна ночь в воображаемой Калифорнии – бледная тень недавних, вполне реальных ночей в Копенгагене, Антверпене и Гамбурге, наконец, где он действительно пустился во все тяжкие, пытаясь не думать о ней.

Получалось у него из рук вон плохо, даже в стриптиз-баре, где плотность загорелых женских тел на квадратный метр танцпола сильно зашкаливала. Он помнил запах пота и духов, помнил липкие прикосновения собственных рук к разгоряченной коже… Помнил, как чьи-то губы скользили по его члену вверх-вниз. Но не помнил ни имен, ни лиц.

Там, в Гамбурге, Грешник из Rush of Terror был пьян после короткой автограф-сессии и совершенно бездарного акустического сета, на котором он раз за разом лажал и совсем этого не стеснялся. Что немцы вообще понимают в шведском глэм-роке, в самом-то деле? Они приехали сугубо ради денег – и только. Грустные шлюхи не радовали даже всеядного Берглунда. Все время, проведенное в этом мини-туре, Хеллстрем мечтал о возвращении в Стокгольм, чтобы снова завалиться в «Сквизер», как тогда. Позволить Майе Нордин снова взять верх и не думать ни о чем, кроме вяжущей почти что боли внизу живота от бесконечного напряжения. Ни о чем, кроме разрядки, выносящей мозг до последнего слова.

С этой девочкой у него было слишком много мыслей – и это пугало. Мысли эти не всегда крутились между ее бедер – и это пугало еще сильней. Она вдохновляла и под химией и без нее – и отказываться от этого было глупо. Тем более, для демонстрации и без того явного собственного превосходства над ней. Особенно, сейчас… Когда, казалось, ее собственный сок вот-вот потечет прямо вдоль его позвоночника.

При мысли об этом он безотчетно облизал пересохшие губы.

– Дай мне минут десять, детка…

– Время пошло, Саймон.

Ему хотелось принять риталин, чтобы быть уверенным в том, что все получится. Но он удержался. «Сегодня твой день, Майя», – пронеслось у него в голове. Просто увидеть, как ей хорошо под ним, даже если этот узел внутри не разрешится. Посмотреть в ее зеленовато-серые глаза, чтобы понять, насколько сильна эта чертова магия – увидеть, как зрачок прыгает, расширяясь, отжимая радужки и влажно поблескивая…

К черту.

Медленно вызревающий, но пока еще сырой текст он запишет и позже. Как и мелодию, слов для которой пока что не было, но он уже сейчас понимал, что будут. Грешник уже знал, откуда.

Еще через полчаса он расслабленно курил в потолок, не стесняясь собственной наготы и не обращая внимания на бормочущий телевизор. Майя почти дремала, уткнувшись в его подмышку, рассеянно выводя какие-то понятные ей одной узоры на коже его живота.

Говорить не хотелось. Не хотелось даже рассказывать, что стилист у него – мужик, притом, гетеро. Слишком здорово она завелась от этих своих невнятных фантазий.

В голове Саймона крутились все те же неловкие фразы на скрипучем английском:

 
Это ночь в Калифорнии, в баре полно людей,
Танцует она, но я думаю о тебе, не о ней.
И ночь в Калифорнии становится все холодней…
 

Ему хотелось бы потерять интерес. Чтобы смотреть на Майю Нордин как на очередное тело в собственной постели. Но прямо сейчас он был буквально стреножен эмоциями.

Магия в сухом остатке. Вот чего бы Саймону не хотелось бы, так это чувств, растущих из таких вот эмоций.

Вопреки всему, он разлепил сухие и горькие от сигарет губы, склоняясь к ее волосам и выдыхая дым куда-то поверх.

– Майя… Ты, правда, не хочешь пройтись? Меня тошнит от долгого залипания в этих стенах, даже если вчера я говорил, что это не так.

– Просто пройтись? – сонно отозвалась она, спустя несколько долгих мгновений, заполненных только упругими толчками его почти что немого сердца там, в груди. – А потом?

– Могу проводить, – предложил он и тут же поспешно добавил: – Ну, ты можешь и остаться.

– Увы, завтра мне на работу.

– И?

– Придется проводить…

– Уверена?

– Симме… Не сыпь мне соль на рану.

Усмехнувшись, он затянулся снова.

Рана… Лучше и не скажешь.

Квартира, которую он не воспринимал никак, когда был пьян или обдолбан, или слегка ненавидел в моменты, когда отпускало, на самом деле принадлежала Микаэлю Полссону. Когда-то давно, в прошлой, наверное, жизни, он предложил ему переехать сюда, когда ему вздумалось заиметь отдельную комнату для звукозаписи. Со своей первой группой Саймон не зарабатывал ничего, кроме халявной выпивки у знакомых барменов, потому часто ночевал прямо на репетиционной точке. Иногда они заседали в таких клопушниках, что ему и отлить ночью было некуда сходить. Приходилось спускаться в ближайший бар, пропускать пару бокалов пива или слушать бесконечный треп очередного финна на заработках в Стокгольме. В его муниципалке уже тогда обреталась Трине, а Англия времен его бесшабашной юности вспоминалась со смутной тоской.

Чувствуя, как его внутренняя пустота медленно наполняется какой-то вязкой и темной влагой, Саймон хотел сбежать отсюда. Чтобы не видеть ни пафосный интерьер, ни собственное отражение в натяжном потолке. На эту рожу под небесно-голубым могавком он насмотрелся еще с утра, в парикмахерской.

А Майя продолжала тупить, нежно скользя губами по внутренней стороне его руки, расписанной татуировками. Сам виноват, нечего было будить в ней этого ласкового зверя… Саймон зажмурился, не позволяя себе поддаваться на ее невольную провокацию, хотя и очень хотелось. Вместо этого он уверенно взял девушку за подбородок, заставляя посмотреть в глаза и одновременно стараясь не вывернуть ей челюсть.

– Эй… Или мы съебываемся отсюда сейчас, или я не уверен, что тебе понравится продолжение этой игры.

Когда она послушалась, он не удивился. Но в сотый уже раз эта ее покорность показалась ему мучительно привлекательной. Он смотрел, как она натягивает джинсы на округлые ягодицы, как поправляет футболку. Смотрел, как странно она надевает свитер, ныряя в узкие рукава. В какой-то момент Саймон представил свой собственный взгляд, отсутствующий и пустой: ни единой связной мысли – одни только эмоции…

И ему стало не по себе.

Ясно как день, что от Майи Нордин ему нужно избавиться, и срочно. Но как же больно отрывать от себя!

– Симме, ты куда-то идешь или просто смотришь? – поинтересовалась она, улыбаясь ему из-под упавших на лицо волос. Улыбнувшись в ответ, он чувствовал себя гадом из гадов.

– Стриптиз наоборот – это тоже заводит. Куда тебе денег насовать, детка моя сладкая?

Коротким жестом она оттянула и без того широкий ворот свитера, демонстрируя тонкую бретельку бюстгальтера. В этот момент она была и смешной, и соблазнительной, и какой-то припадочно родной – такой, какой Хеллстрем и не ожидал ее видеть.

Вышло больно.

Эта девчонка влезла к нему под кожу без каких-либо усилий. Но под его вечно горячей расписной шкурой было ой, как мало свободного места – не продохнуть. Иногда ему самому – костлявому, неповоротливому, получеловеку-полукиборгу, – было в ней тесно.

Улыбка все еще змеилась на его губах, когда окончательно перестала отражаться в глазах.

Снаружи было не по-весеннему морозно, и ветер то и дело норовил ущипнуть, да побольнее. Саймон Хеллстрем поежился, но не передумал.

Держась за локоть Симме, обтянутый шипованной кожей очередной панковской куртки, Майя чувствовала себя крайне непривычно. С одной стороны, ее давненько не провожали домой из гостей: Петеру всегда было проще довести до метро или подкинуть на оплату такси. С другой – какое-то шестое чувство нашептывало ей, что игра окончена.

Игра окончена, и в дураках остались они оба.

Ей не хотелось верить в то, что он вернулся только затем, чтобы снова уйти – в синеющий остатками снега вечер, в накатывающую стремительно ночь. Но Майя Нордин чувствовала, что сегодня он не останется. Так же точно, как и то, что завтра он не позвонит. Быть может, стоило еще вчера демонстративно брызнуть телефоном о стену, выбивая из его стеклометаллического тельца последнюю искру заряда и тонкий пластик чужой сим-карты. Как дура, да…

Странно, но боли от этого не было. Только какая-то запоздалая досада: мысленно Майя перебирала варианты того, что могла сделать, но не сделала. Хотела сказать, но не сказала. Прижавшись теснее к его плечу, она спрятала зябнущую руку в кармане куртки Саймона. Чувствуя, как сплетаются их пальцы, она улыбнулась, понимая, что наутро получит обветренные, как у подростка, губы.

Он целовал ее каждые двести метров, больно вжимая в холодные стены и водостоки. Так, что сложно было не заподозрить прощание. Вечерний Седермальм был их подслеповатым и почти безучастным свидетелем.

Остановившись в паре метров от двери в подъезд своего дома, Майя попыталась согреть руки дыханием, чуть пританцовывая на ветру, отступая на шаг от Саймона. Он тут же вернул ее назад, сгребая в охапку и проходясь жарким выдохом вдоль ее щеки.

– Я позвоню, – прошептал он хрипло, будто заболевая прямо сейчас, на ветру, промерзая сквозь тонкую подошву своих пижонских чопперов из очередного ни в чем не повинного питона.

– Ты же забудешь сюда дорогу, как только развернешься на каблуках в сторону метро, правда? – с надеждой спросила она. В свете фонарей его лицо казалось даже более южно-загорелым, а на волосах мерцали хрупкие снежинки уходящей зимы.

Голубые глаза Хеллстрема были теплее лета на белом берегу Сконе.

Он отрицательно покачал головой, поправляя сережку в губе почти змеиным движением языка. Поймав в ладони его холодные щеки, Майя не спрашивала.

Она знала ответ.

Еще минутку вот так. Просто рядом. Постой, пожалуйста…

Выдохнув, она оттолкнулась от его груди, уходя прочь без единого слова. Набирая костенеющими на ветру пальцами номер кодового замка, чувствуя почти эйфорические крылья, трепещущие за спиной.

Саймон сплюнул в снег скорее демонстративно, чем избавляясь от сигаретной горечи.

Беги детка. Беги, не останавливаясь.

Она не могла этого видеть, отсчитывая ступени вверх по лестнице, но он еще постоял какое-то время, пялясь в фасад ее дома, в ожидании того момента, когда в ее окне вспыхнет свет.

Напевая незамысловатый мотивчик, не дающий ему покоя, Саймон со всей своей немаленькой дури ударил кулаком по старой каменной кладке стены. Приводя себя в чувство, тщетно пытаясь вышибить искру переменчивого вдохновения. Сбитые в кровь костяшки пальцев привычно саднили, когда он направился прочь не слишком твердой походкой.

«Ты же забудешь сюда дорогу…», – гуляло где-то на задворках его сознания, пока темно-вишневые капли метили серо-белую шкуру асфальта. Будто маленький Ганзель давно вырос и стал жестоким, но привычки остались при нем: он не забывал даже то, о чем не хотел помнить, всегда помечая свой след.

После этого расставания дни потянулись медленной вереницей невольников. Неожиданное спокойствие, поселившееся у Майи Нордин в груди, было странным и прохладным, словно случайно проглоченная мятная карамелька. Она, не решавшаяся обычно планировать дальше ближайших выходных, села с органайзером наперевес и подбила резюме прошедшему году с заделом на будущий. Открыв вкладку с сеткой календаря, Майя посмотрела на дату собственного дня рождения в грядущем апреле – двадцать третье число. Она казалась эфемерной, плавающей в воздухе вехой, до которой ей никогда не дотянуться.

Казалось, она настолько свыклась с мыслью о смерти, что забыла о планомерном течении времени.

Теперь, когда ее собственный многодюймовый стимул исчез, ей приходилось возвращаться к мыслям о насущном. О выборе. О качелях, которые все чаще заносили ее на сторону тени – туда, где ничего не надо решать, ни о чем не надо думать. Кроме как, – если уж решаться на это – о способе. О том выходе, который она могла выбрать сама для себя. И мысли эти водили ее по знакомому кругу, отчего ей становилось муторно до тяжести в висках.

Посмотрев на свежие записи, Майя подумала о том, что не очень-то хочет возвращаться в «Сквизер». Главным плюсом конкретно этого клуба было его расположение: сменив туфли на шпильке на более удобную обувь, она легко могла добраться до дома даже в глухую ночь. Да, у нее были неплохие отношения с коллективом, но липкий взгляд Олафа изрядно надоел, равно как и неуклонно скатывающиеся в андеграунд музыкальные вечера. Контролировать толпу, разогретую алкоголем – не самое простое занятие.