Текст книги "Любовь... Любовь?"
Автор книги: Стэн Барстоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
261
когда этим не бахвалился и не задавался перед другими ребятами. Он нравился мне даже тогда, когда на него находила дурь, а он иной раз делался совсем как полоумный, это уж точно. Верно, потому, что у него слишком рано завелись деньги в кармане, а его старик мало его порол. И сейчас достаточно на него взглянуть, чтобы каждому стало ясно, что он набит монетой. Такой уж у него вид в этой клетчатой кепке и коротком полупальто с меховым воротником, за которое он явно отвалил никак не меньше тридцати фунтов. И насколько я понимаю, он, конечно, не пешком приперся сюда и не на автобусе приехал.
– Ну, как твоя трудовая жизнь, старина? – говорит он. – Давненько я тебя не видел.
По чести, следовало бы ответить: «Довольно погано», но я отвечаю банально:
– Да ничего, помаленьку.
– Все по-прежнему – с карандашом и линейкой?
– Нет, я теперь работаю в магазине. А ты как?
Перси допивает свою кружку и делает знак блондинке. Достает из кармана пригоршню серебра.
– Повторим?
– Не откажусь.
– Я теперь при деле, старина, – говорит он, заказав пива. – Пришлось в конце концов сдаться. Мои пытаются сделать из меня коммивояжера, и похоже, это им удастся. Мне, знаешь, нравится таскаться по стране и уговаривать народ делать заказы. Это как раз по мне. В каждом городе новая пивная. Деньги текут как вода. – Он пощипывает светлый пушок над верхней губой. – Вот почему я отращиваю эту пакость. Клиенты не любят иметь дело с юнцами.
Блондинка ставит перед нами кружки с пивом, и Перси расплачивается.
– Ну, за твое здоровье.
– За тебя, Перси.
Перси достает портсигар, и мы закуриваем.
– Что думаешь делать сегодня вечером? – спрашивает он. – Просто так заглянул сюда на часок?
– Да, просто так.
– Ты что такой хмурый, Вик? Какие-нибудь неприятности?
Я признаюсь, что чувствую себя довольно погано.
262
– Ну, знаешь, как это бывает, иной раз.
– Хм, – произносит он так, словно никогда в жизни не чувствовал себя погано, но не возражает из вежливости. – Волочишься за кем-нибудь понемножку?
Дальше увиливать нет смысла.
– Мне теперь уже поздно волочиться, Перси, дружище.
– Что значит «поздно»?
– Поздно, я женат.
Перси глядит на меня разинув рот.
– Быть того не может! Ах ты хитрец! И давно?
– Да примерно с полгода назад.
– И ты уже сидишь в пивной повесив нос? – Он покачивает головой. – Это поразительно, что женитьба может сделать с хорошим человеком.
– Ладно, Перси, кончай!
– Даже чувство юмора убивает.
– У меня есть чувство юмора, черт подери, когда есть настроение шутить, – говорю. – А сегодня у меня его нет.
– Все осточертело, так, что ли?
– Да, сыт по горло.
– Ну и ну... – Перси отхлебывает пиво и пытается сдуть пену со своих воображаемых усиков. – Я полагаю, что священный долг дружбы, повелевает мне спасти моего старого школьного товарища от такой хандры. Я сам немного не в своей тарелке сегодня. Назначил было свидание, и в последнюю минуту сорвалось. Может, закатимся куда-нибудь, а?
По-моему, это неплохая идея. Я только что сидел и думал: где-то сейчас все мои дружки, и вот судьба посылает мне Перси, а уж если кто и может заставить меня немножко забыться, так это он. Вынимаю бумажник, проверяю, сколько там. Вижу: остался еще целый фунт.
– Идет, Перси, двигай, я за тобой.
– Пошли, – говорит Перси. Он опрокидывает остатки пива и ждет, пока я прикончу свое. – Сюда идем,– говорит он, хлопая меня по плечу. – Экипаж подан.
Перед входом в пивную на булыжной мостовой стоит двухместная спортивная машина – какой марки, я не могу разобрать в темноте.
– Славная машина, – говорю я, опускаясь на низкое, похожее на люльку сиденье.
– Нравится? – не без гордости спрашивает Перси. —
263
«Триумф ТРЗ». Я выклянчил, ее у моего старика, когда отправился в первую поездку. Он хотел купить «хумбер» или «остин». Считал, что это будет солиднее, но мне удалось его переупрямить.
Ну, конечно, так же, как это тебе удавалось всегда, всю жизнь, сукин ты сын, думаю. Но машина и в самом деле недурна...
Он нажимает на стартер и мотор рычит, словно в него забрался тигр. Меня пробирает дрожь восторга от этой мощи. Мне даже немножко завидно, что за баранкой не я, а Перси.
– Был когда-нибудь в «Отдыхе монаха»? – спрашивает он, и я говорю, что не был. – Это новый кабак на Бредфордском шоссе... Сила! С него и начнем. – Он жмет на газ, мотор ревет – того и гляди, лопнут стекла. – Смотри, чтобы шляпа не слетела.
Теперь, когда я это вспоминаю, мне кажется, что за три часа мы перепробовали либо почти во всех кабаках Уэст Райдинга – две кружки там, еще две здесь, – и всякий раз рука Перси ложилась мне на плечо и я слышал: «Кончай, двигаем дальше», пока я не потерял счет стойкам, к которым мы приваливались, людям, с которыми мы трепали языком, пивным кружкам, которые мы опоражнивали, и ватер-клозетам, в которых мы от этого пива освобождались. В одном баре в Лидсе Перси совсем было столковался с двумя довольно потасканными девицами, хлеставшими джин, – им, пришлись по вкусу его похабные анекдоты и манера сорить деньгами, – но все же вовремя сообразил, что машина у него двухместная, да и я как-никак женат и себе не хозяин.
– А ведь, пожалуй, действительно надо было взять «хумбера», – говорит он, когда мы выходим и усаживаемся в машину, чтобы отчалить от этого кабака и взять курс на другой.
Последние часы перед закрытием застают нас где-то на Xeppoгeйтском шоссе, в залитом огнями придорожном ресторане, где вся обстановка сделана из какого-то желтого дерева с металлическими украшениями, а люстры – из нержавеющей стали. Мы выходим оттуда, спускаемся по ступенькам и прокладываем довольно извилистый путь между стоящими на подъездной аллее машинами. Оба мы не особенно твердо держимся на ногах, и Перси, плюхнувшись на сиденье и захлопнув дверцу, внезапно разра-
264
жается хохотом. И не хохотом даже, а тихим безудержным смехом, как бывает, когда сам не знаешь, чему смеешься, а остановиться нет сил.
– Как ты себя чувствуешь, Вик? – спрашивает он.
– Окосел, Перси, дружище, – говорю я. – Пьян в дымину.
И вдруг меня тоже начинает разбирать, и теперь уже мы оба покатываемся на сиденьях, давясь от смеха, и в горле у нас булькает словно вода в водопроводе, и у меня даже начинает болеть под ложечкой.
Когда нам наконец удается с этим справиться, Перси говорит:
– Ну что ж, похоже, надо поворачивать к дому. Где это мы находимся?
– Где-то неподалёку от Хэррогейта, должно быть.
– В первый раз слышу, – говорит Перси, и мне становится немного не по себе, когда он трогает машину и мы начинаем приближаться к шоссе.
– Ты хорошо себя чувствуешь, Перси?—спрашиваю я его. Как-никак мы сидим в быстроходной машине, а Перси, даже когда он трезв как стеклышко, парень шалый.
– Как нельзя лучше! – говорит Перси. Он так наклоняется над баранкой, что макушка его кепки касается ветрового стекла. – В какую сторону нам ехать?
– Не знаю.
– А с какой стороны мы приехали?
– Кажется, с той. Слева.
– Ладно, тогда поедем направо. По мне, все дороги хороши! Он сворачивает на шоссе, включает прямую передачу и дает газу. Словно чья-то гигантская рука прижимает меня к спинке сиденья, и мы с бешеной скоростью мчимся вперед. От испуга я начинаю немного трезветь. Я никогда не испытывал страха в автомобиле, но сейчас мне страшно. Некоторое время я креплюсь, стиснув зубы, упершись ногами в переднюю стенку кузова, но наконец больше молчать не в силах.
– Полегче, Перси.
– Чего? – спрашивает Перси.
– Я говорю – полегче. Сейчас езда не то, что днем. Темно, ты же понимаешь.
Перси смеется и, обогнав тяжелый грузовик-контейнер– экспресс с прицепом, подрезает ему нос. На
265
мгновение я уже вижу нас обоих под колесами грузовика. Мы мчимся по узкому шоссе, по обеим сторонам – каменные ограды.
– Имеешь какое-нибудь представление, где мы находимся? – спрашивает Перси.
– Черта с два! – отвечаю я обалдело. – А ты разве не знаешь?
– Уже минут десять, как ни беса ни пойму! – орет он, страшно довольный собой. – Где-то свернул не туда!
– Если мы будем мчаться так, как угорелые, то перемахнем шотландскую границу раньше, чем сообразим, куда нас занесло. У меня, знаешь, сегодня было довольно паршиво на душе, но я все-таки пока еще не хочу дать дуба.
Я начинаю думать об Ингрид – как она будет ждать меня, а я так и те появлюсь. Придет полиция и сообщит ей. Интересно, заплачет она или нет? А мать, отец, Крис...
– Дать дуба? – повторяет Перси. – Что это вдруг? Или ты боишься?
– Да, боюсь. Темно же, черт дери, и дороги, ты не знаешь, старик.
– У нас сильные фары, – преспокойно говорит он, и мы мчимся дальше в черный мрак.
Да, конечно, фары сильные, спору, нет, но такая тьма – вещь коварная. Какие-то тени прикидываются реальными предметами, а реальные предметы возникают там, где только что ничего не было...
Свет фар на мгновение выхватывает из мрака дорожный знак.
– Осторожнее, Перси, ради бога, сейчас будет поворот, крутой поворот... – Больше я ничего не успеваю сказать, зажмуриваюсь, стискиваю зубы и готовлюсь к страшному удару, когда высокая каменная стена вырастает прямо передо мной в луче фары. Перси круто поворачивает баранку, и меня отбрасывает в сторону. Я слышу скрежет металла о камень где-то сбоку, и машина останавливается.
Несколько секунд сижу не двигаясь, опустив голову. Сердце у меня тарахтит как электрический движок, а руки дрожат, словно былинки на ветру. Мы никоим образом не должны были уцелеть, и мне все еще не верится.
Перси выскочил из машины, как только она останов вилась, и обежал ее кругом. Теперь он возвращается, садится за баранку.
266у
– Всего бы на фут, – говорит он. – На какой-то паршивый фут правее, и все было бы в порядке.
Я молчу. Он запускает мотор, включает заднюю скорость и отводит машину от стены. Затем снова выскакивает из машины, снова обходит ее, наклоняется к моему окну, и я опускаю стекло.
– Левое крыло в лепешку, – сообщает он.
Его крыло мало меня беспокоит, я думаю о собственной целости.
– Но, конечно, могло бы быть и хуже. Колеса вертятся, и то ладно. – Он залезает в машину. – Надо поскорей смываться, пока дорожная инспекция не наделала нам хлопот.
Я хватаю его за руку, прежде чем он успевает включить зажигание.
– Постой! С меня на сегодня хватит. – Я пытаюсь засмеяться, получается довольно фальшиво. – Когда здесь может быть автобус?
Перси негромко деликатно фыркает и начинает барабанить пальцами по баранке.
– Какой-то паршивый, несчастный фут, – говорит он, помолчав. – На фут бы правее, и мы бы проскочили. Надо же, чтоб так не повезло!
– А по-моему, нам зверски повезло, – говорю. – На фут левее, и тебе утром пришлось бы соскребать меня со стены.
Перси поворачивается, смотрит на меня.
– Ты в самом деле крепко напугался?
– Я думал, что всему конец, Перси. Надеюсь, мне не скоро доведется еще раз испытать нечто подобное.
Перси шарит рукой в карманчике чехла на правой дверце.
– Обожди-ка. У меня, кажется, есть то, что тебе нужно... Где же это? Ага! – Он достает металлическую фляжку, отвинчивает пробку и протягивает фляжку мне.– На-ка, глотни.
– Что это?
– Коньяк.
– Пожалуй, с меня уже довольно...
– Давай, давай. Сейчас это тебе полезно.
Отхлебываю немного из фляжки, и в эту минуту Перси подталкивает дно фляжки вверх, и коньяк льется мне прямо в глотку. Я, поперхнувшись, кашляю.
267
– Ну как?
– Жжет, как огнем.
– Сейчас это пройдет, и почувствуешь приятную теплоту в животе. И море будет по колено.
Он обтирает горлышко фляжки ладонью, отхлебывает и произносит: «У-ух!» Завинчивает фляжку и сует ее обратно в карман чехла. Рука его снова тянется к зажиганию...
– Ну как, поехали?
– Обожди секунду. – Я отворяю дверцу.
– Ну, что еще?
– Помочиться надо.
– Валяй. А я подам назад и погляжу на этот знак. Правильно, – говорит он, когда я снова залезаю в машину. – Теперь я знаю, где мы находимся. В два счета будем дома.
– Можешь пе торопиться, Перси, старина, – говорю я ему. – По мне, будем кататься хоть до утра.
Перси смеется.
Он все еще продолжает смеяться, когда высаживает меня из машины перед домом Росуэллов, и, крикнув что-то на прощание, уносится прочь, словно огромная летучая мышь, вырвавшаяся из преисподней.
IV
Я не очень-то твердо стою на ногах. Коньяк снова привел в действие весь проглоченный ранее алкоголь, и я опять пьян, пьян основательно. Только теперь на другой манер: меня больше не разбирает пьяный смех, я гадко, злобно, зловредно пьян и готов лезть в драку – было б только с кем. Сквозь шторы в гостиной пробивается свет —значит, меня ждут. Кто-то должен ждать, так как у меня нет ключа. У меня никогда не было ключа от этого дома. Ну, мамаша-то Росуэлл в такой чай, должно быть, благополучно почивает и не будет путаться под ногами, а если Ингрид вздумает читать мне мораль по поводу того, что я являюсь домой в полночь и под мухой, что пусть только попробует, посмотрим, что получится. Да, сегодня мы досмотрим.
Но когда я останавливаюсь на пороге, щурясь от яркого света, – передо мной эта, старая сука собственной персоной.
268
– А Ингрид уже легла? – несколько опешив, спрашиваю я.
– Она легла час назад. И я бы давно легла тоже, если бы не была вынуждена дожидаться вас. Вам известно, сколько сейчас времени?
Мне это известно, но я бросаю взгляд на небольшие часы из поддельного мрамора, стоящие на каминной полке.
– Без десяти двенадцать.
– Вот имено, без десяти двенадцать, а люди не могут лечь спать – вынуждены ждать, когда вы соизволите вернуться домой.
По некоторым признакам – как она опустила глаза и поджала свои пухлые губки – я вижу, что эта тирада была подготовлена заранее. Ну что ж, ладно, думаю, видно, тебе этого хочется. Я ведь тысячу раз мысленно повторял про себя все, что выскажу ей когда-нибудь напрямик, и могу произнести это даже во сне. Я же давно мечтай о том, чтобы сцепиться с ней как следует и свести счеты. И если ей сейчас этого хочется, она свое получит.
Пуская снежный ком катиться под гору, я чувствую странное облегчение, словно огромная тяжесть спала с моих плеч.
– Домой? – говорю я. – Вы это всерьез? Неужто вы воображаете, что для меня здесь дом? Да у меня даже нет от этого дома ключа. Будь у меня ключ, вам бы не пригнулось меня ждать. Но я здесь просто нахлебник, и уж вы никогда не дадите мне об этом забыть.
Я наблюдаю, как она вскидывает голову. Это делается столь величественно, что на нее просто неловко смотреть. Интересно, как далеко придется мне зайти, прежде чей опа бросит выламываться и покажет, какая она обыкновенная вульгарная мещанка.
– Обзаведитесь сначала собственным домом и вы получите возможность поступать, как вам заблагорассудится, – говорит она. – А тот, кто живет в моем доме, доложен, я надеюсь, считаться с моим укладом. Даже если он был воспитан в иных условиях. – И она поднимается, вбирает вязанье и оправляет юбку на своих жирных ягодицах.
– Обзаведешься тут собственным домом, как же! Ни купить, ни снять дом я не могу. По моим подсчетам, году этак в шестьдесят восьмом мы, может, и выберемся отсюда.
269
– Вы, по-видимому, не испытываете ни малейшего чувства признательности за то, что я позволила вам поселиться здесь, – говорит она.
– У вас все шиворот-навыворот, – говорю я ей. – Это мы сделали вам одолжение, поселившись здесь, потому что вы никак не хотели расстаться со своей драгоценной дочуркой. Ладно, успокойтесь. Мне все это осточертело не меньше, чем вам. Постараюсь освободить вас от своего присутствия при первой же возможности.
– А эта возможность, как я поняла из ваших слов, представится еще очень не скоро?
Я в это время пытаюсь отделаться от своего плаща – у меня что-то не ладится с пуговицами. Замечаю, что она весьма пристально наблюдает за мной исподтишка.
– Как только Ингрид оправится и вернется на работу, мы сможем откладывать больше. Тогда и подыщем себе что-нибудь.
– Не думаю, чтобы Ингрид захотела вернуться на работу. Она, так же как и я, считает, что муж должен содержать жену, если он хоть на что-нибудь годен.
Для меня это новость. В том-то и беда, что я никогда не знаю, где правда: то, что Ингрид говорит мне, или то, что она, по словам матери, говорит ей. И это меня бесит.
– Ну, так ей придется отказаться от таких фантазий. Если она хочет иметь собственный дом, должна помочь оплатить его. У меня нет папаши-миллионера. Может, вам такого хотелось для нее заполучить, а? С туго набитым карманом, чтобы она всю жизнь купалась в роскоши?
– Вы, во всяком случае, отнюдь не то, о чем я для нее мечтала.
– А женился на ней я. И будь я трижды проклят, если она не была до черта рада заполучить меня.
– А вы не можете обойтись без подобных выражений?
Я начинаю замечать, что мне как-то не удается одержать над ней верх, и это бесит меня еще больше. Вот я наконец выложил ей все напрямик, а она почему-то не реагирует. Ей и тут удается меня принизить и как-то обернуть все в свою пользу.
– Без каких это «подобных»? – спрашиваю.
– Без бранных выражений.
– А если мне это нравится? Если мне еще с сегодняшнего чаепития хочется браниться на чем свет стоит?
270
– Бранитесь где-нибудь в другом месте. Приберегите весь этот запас для ваших приятелей. Мне почему-то сдается, что они как раз того сорта, кому эта брань может прийтись по вкусу.
– Для моих приятелей? – повторяю я и слышу, как мой голос срывается на фальцет. – Можно подумать, что ваши приятели больно хороши! Шайка вонючих пижонов, карьеристов! А я вот, если хотите знать, только что был с парнем, у которого столько денег, что ни вам, ни вашим приятелям и во сне не снилось.
И тут я внезапно ощущаю легкий приступ тошноты. Верно, действует пирог со свининой, выхлопные газы и коньяк, выпитый после многих кружек пива. Устремляюсь к стулу и чуть не падаю, зацепившись за треклятый ковер.
– По-видимому, некоторую часть этих денег он употребил сегодня на выпивку?
– Да, я немного хлебнул. Не отрицаю.
– Немного? Ручаюсь, что не меньше дюжины пива.
– Ладно, я выпил дюжину. И с превеликим удовольствием. Может быть, это запрещено законом?
– Самое элементарное чувство порядочности должно было подсказать вам, что нельзя являться в таком состоянии домой, к жене.
– Так! Теперь, значит, у меня уже нет элементарного чувства порядочности, вот как? У меня его хватило, чтобы жениться на вашей Ингрид, когда она забеременела. Да-да, знаю, я виноват, но, между прочим, в этом деле, знаете ли, должны как-никак участвовать двое. И уж будьте уверены, она получила то, чего добивалась, когда я женился на ней. С ребенком или без ребенка, она выскочила бы за меня замуж в любую секунду.
– Она бы прислушалась к мнению других, если бы не была уже обесчещена.
– Вот это здорово! Вы, может, думаете, что я ее присуждал? Не беспокойтесь, не подвернись я, подвернулся бы кто-нибудь другой.
Сам знаю, что это не совсем так, но сейчас мне не до тонкостей. Моя задача – вывести мамашу Росуэлл из себя, и, кажется, я уже близок к цели.
Ее трясет от злости.
– Как вы осмеливаетесь делать такие грязные намеки по адресу моей дочери? Вы, жалкое ничтожество,
271
являетесь в непотребном, виде в мой дом, словно в свой собственный, и пачкаете доброе имя девушки своим гнусным языком!..
Ну, теперь уж ее понесло, и похоже, она не скоро остановится, но неожиданно я сам заставляю ее умолкнуть: меня начинает мутить все сильнее, тошнота подкатывает к горлу, я внезапно наклоняюсь вперед, и меня рвет у нее на глазах прямо на ее распрекрасный кремовый ковер. Все происходит невероятно быстро и легко – никаких позывов, никаких судорог в желудке. Я вроде как бы икаю, и весь мой чай и пирог со свининой уже на ковре у моих ног в виде скидкой розоватой лепешки величиной с блюдце, нежной и пенистой, но с твердыми кусочками непереваренной пищи.
Мы оба, словно в столбняке, стоим над этой блевотиной и смотрим друг на друга. Рот мамаши Росуэлл широко разинут, и кажется, что вот теперь она даст мне жару, но, как видно, слова не идут у нее с языка. И тут то ли от пива, то ли бес знает от чего еще, но я вдруг прыскаю со смеха, а она, кажется, вот-вот упадет и, закатив глаза, с пеной на губах забьется на полу в припадке.
Я стою и думаю о том, какая она, в самом деле мерзкая старая свинья и как я ее ненавижу, и в эту минуту ее голосовые связки приходят в действие.
– Скотина! Грязная скотина!
Терпеть от нее такое – черта с два, и в другое время я бы нипочем не стерпел, но сейчас комизм положения заслоняет для меня остальное, и все, решительно все кажется мне нестерпимо смешным. Я чувствую новый приступ смеха и стараюсь его подавить, глотая слюну. Но ничего не помогает. Еще немного, и я, верно, лопну. И я валюсь на стул и хохочу. Я рычу от хохота. Мне кажется, я еще никогда в жизни так не смеялся, и только теперь мне открылось, до чего это приятно, до чего же это великолепно – дать себе волю и смеяться, смеяться, пока ты совсем не обессилеешь и у тебя не заболят от смеха кишки.
Я слышу, как мамаша Росуэлл взвизгивает, а затем дверь захлопывается за ней с таким треском, что дрожат стены и фарфоровая статуэтка падает с пианино на пол.
И теперь мне уже не так смешно, и через, некоторое время я с трудом, приподнимаюсь, закуриваю сигарету и
272
усаживаюсь поудобнее, вытянув ноги так, чтобы не попасть в эту пакость на ковре. Я думаю о том, что следовало бы все это убрать, потому что одно дело – облевать ковер мамаши Росуэлл и совсем другое – заставлять ее за тобой убирать. Встаю, иду в кухню, достаю совок для угля и довольно сносно управляюсь с его помощью.
Мало-помалу начинаю ощущать, что мне не сидится на месте и настроение у меня весьма воинственное. Отчасти, верно, из-за пива, а отчасти потому, что как-никак меня держали на голодном пайке три-четыре месяца. Интересно, спит ли Ингрид, думаю, и не начнет ли она снова кобениться, если я сейчас поднимусь, лягу в постель и попробую ее обнять.
Встаю, швыряю сигарету в камин и тушу свет в кухне и в гостиной, бросив прощальный взгляд на ковер. Конечно, мамаше Росуэлл это не понравится, но ничего не попишешь. Мысль о завтрашнем дне как-то не беспокоит меня, я понимаю, что быть по-старому уже не может, но мне не хочется об этом думать. Единственное, чего мне сейчас хочется, – это забраться в теплую постель рядом с Ингрид и получить от нее ласку. Это как-то вдруг находит на меня, словно открытие какое.
Поднимаюсь наверх в спальню и начинаю раздеваться в полутьме – хватает и того света, который льется в дверную фрамугу с лестницы; поглядеть на постель мне даже в голову не приходит, пока я не остаюсь в одном нижнем белье. И тут я вижу, что одеяла сбиты, подушка смята, а Ингрид нет. Теперь вспоминаю, что, когда сидел в гостиной, до меня доносились сверху какие-то приглушенные голоса, но я не обратил на них внимания. Выхожу из спальни и стучу в дверь к мамаше Росуэлл.
– Ингрид!
Ответа нет.
Стучу громче.
– Ингрид!
Слышу голос мамаши Росуэлл:
– Уходите.
– Мне нужна Ингрид.
– Я не позволю моей дочери спать с таким пьяным подонком, – говорит эта старая сука.
– Вы не позволите что? – Это уж слишком. Я стучу в дверь кулаком. – Мне нужна моя жена. Пошлите ее ко мне, слышите, вы? Пошлите ее сейчас же!
273
За дверью перешептываются, затем раздается голос Ингрид:
– Ступай слать, Вик.
– А ты иди туда, где тебе положено быть.
– Я сегодня переночую здесь.
– Я войду и вытащу тебя из постели, если ты сама не придешь.
– Ты не можешь войти, дверь заперта.
– Заперта? – Дергаю за ручку. – Что, черт побери, ты из себя разыгрываешь? Ты слышишь меня? Я спрашиваю, какого черта ты это разыгрываешь?
Я колочу в дверь. Теперь уж я разошелся всерьез.
– Ты разбудишь соседей, Вик.
– Плевал я на соседей! Пусть не лезут не в свое дело. Ну, иди сюда, слышишь, выходи!
– Я вам в последний раз говорю: Ингрид не выйдет из этой комнаты сегодня! – Это мамаша Росуэлл.
– Ну, смотрите, вы, старая корова!—ору я. – Вы своего добьетесь! Раз так, я знаю, что мне делать!
Бросаюсь обратно в нашу спальню и захлопываю дверь. Собрать пожитки и немедленно смыться отсюда!.. Но мне некуда сейчас идти. Раздеваюсь, надеваю пижаму; меня так трясет от злости, что я никак не могу застегнуть пуговиц.
Ложусь в постель и лежу в темноте, весь потный. Но мало-помалу начинаю остывать, в голове у меня проясняется, и я перебираю в уме все, что произошло. Так вот чем это кончилось! – думаю я. Крики, ругань среди ночи, словно в каких-нибудь трущобах! Вот чем кончаются мечты о счастье... А разве я мечтал о чем-нибудь несбыточном? Просто о девушке, которую я мог бы полюбить и которая полюбила бы меня так, чтобы мы могли заниматься не только любовью, но быть хорошими товарищами. Разве уж это так много? Конечно, я понимаю, что сам во всем виноват. Я не должен был встречаться с Ингрид после того, как понял, что настоящего у нас с ней нет. Но ведь, ей-богу, тысячи людей это делают, и все им сходит с рук, а мы вот должны были попасться с первого раза. Ну, а теперь? Что будет завтра? Я смотаюсь отсюда один, без нее. Оставаться здесь мне больше нельзя – это ясно. И не останусь, это тоже решено. Хватит с меня, сыт, как говорится, по горло.
Я засыпаю, думая о том, что не останусь здесь ни за
274
какие коврижки, и мне снится странный-престранный сон. Я иду по улице, захожу в пивную и вижу, что это та пивная, в которой я встретился вечером с Перси. Только теперь там внутри огромный зал, такой огромный, что даже не видно стен – все окутано каким-то клубящимся туманом. Я стою там в ожидании чего-то, что сейчас должно произойти, и вдруг слышу ужасный визг, который постепенно переходит в стон и замирает. Я цепенею от страха, и тут из тумана появляется блондинка – та самая, из пивной. Она совершенно нагая и идет по воздуху на фут от земли, протягивая ко мне руки, а ногти у нее неимоверной длины и покрыты кроваво-красным лаком. И она смотрит на меня так, что я в ужасе бросаюсь бежать. У нее взгляд убийцы, и лицо как-то жутко дергается и кривится, и я вижу, что это не лак у неё на ногтях, а кровь, и она капает, капает... И я бегу, бегу изо всех сил, и все же совсем не двигаюсь с места, потому что на ногах у меня тяжеленные башмаки, а эта психопатка все ближе и ближе, и острые когти ее уже готовы вцепиться в меня, и тут я просыпаюсь.
Голова у меня свесилась с кровати вниз, а простыня и перина валяются на полу. Я весь в холодном поту, и сердце стучит, как паровой молот. Половина пятого утра. Оправляю постель, ложусь, закуриваю и вскоре засыпаю снова– не помню даже, как потушил сигарету. Вторично просыпаюсь уже в половине седьмого, и решение мое принято. Я одеваюсь, а десятки крошечных гномиков стучат своими молоточками у меня в голове. Боясь разбудить тех двух, что спят в соседней комнате, решаю не умываться и не бриться. Запихиваю свои пожитки в чемодан – беру все, что удается туда впихнуть, – отворяю окно и бросаю чемодан в сад. Внизу в кухне нахожу бутылку молока и выпиваю ее залпом. Отыскиваю свой плащ в гостиной, где я его бросил накануне, надеваю и отпираю дверь на черный ход. Выхожу на крыльцо, захлопываю за собой дверь, слышу, как щелкает английский замок, и думаю: «Ну вот, с этим покончено!» Теперь уже возврата нет, я не могу вернуться обратно, если бы даже захотел. В садике поднимаю с земли свой чемодан, стараясь припомнить, зачем это мне понадобилось выбрасывать его из окна, когда можно было просто-напросто спуститься вниз с чемоданом в руке, иду по дорожке к воротам и выхожу на шоссе.
275
Глава 8
I
Я прохожу в ворота между двумя каменными колоннами, увенчанными большими каменными шарами, и думаю о том, что я скажу Крис. При одной мысли, что сейчас я ее увижу и мне придется рассказать ей, какая получилась дрянь, и признаться, что я не выдержал, бросил все и сбежал, мне становится так скверно на душе, как никогда. Может, они еще спят, думаю я, и получится очень глупо. Вынимай часы —уже четверть восьмого.
Нажимаю кнопку звонка над их дощечкой, и через минуту дверь отворяется, и передо мной Дэвид в пижаме и зеленом халате с белыми разводами.
– Здравствуй, Дэвид.
Мое появление ни свет ни заря и этот чемодан, который стоит на полу возле моих ног, ошеломляют его, но, быстро овладев собой, он говорит:
– Доброе утро, Вик. Приехал к нам погостить?
– Если не прогоните.
Он отступает в сторону, пропускает меня вперед и запирает дверь. Потом поеживается.
– Ух, что-то свежо сегодня.
– Крис уже встала?
– Да, готовит завтрак.
Я знаю, что он удивлен и, возможно, догадывается, в чем. дело, но как воспитанный человек не задает лишних вопросов и продолжает говорить что-то еще о погоде, поднимаясь следом за мной по лестнице; однако у двери он опережает меня, проходит вперед и кричит:
– Крис, это Вик!
Крис с кофейником в руке появляется на пороге кухни. На ней бледно-голубое платье-халат (кажется, это так называется) —обтянутый лиф, высокий ворот и юбка до полу. Она тоже здоровается со мной как ни в чем не бывало, но я-то знаю, что колесики у нее в мозгу уже начинают развивать обороты. Она говорит что-то насчет молока – как бы оно не убежало – и снова скрывается в кухню.
– Садись, Вик, – говорит Дэвид.– Сними плащ. Тебе ведь еще не пора в магазин, время у тебя есть?
276
– Времени вагон.
Я снимаю плащ, и Дэвид берет его и относит в их маленькую прихожую, а я сажусь на стул. В комнате включен электрический камин – вероятно, они не хотят растапливать камин углем до вечера, потому что оба уходят из дому на целый день.
Дэвид возвращается и некоторое время топчется в комнате, стараясь не глядеть на меня, потом говорит, что надо пойти помочь Крис принести поднос, и смывается в кухню, оставив меня одного.
– Выпьешь чашечку кофе, Вик? – кричит Крис из, кухни.
– С удовольствием.
Она просовывает голову в дверь.
– Ты завтракал?
– Нет, по правде говоря, не завтракал.
– Яйцо всмятку и гренки – сойдет?
– Грандиозно.
Ее голова исчезает, и я оглядываюсь по сторонам. Слезы вдруг подступают у меня к горлу. Я думаю о Крис и Дэвиде, и об Ингрид, и обо мне и изо всех сил стираюсь не разреветься. Но когда Дэвид появляется с подносом в руках, я уже справился с собой, и через минуту мы все усаживаемся за стол, и я принимаюсь за яйцо и гренки. Мне вдруг приходит в голову, что будь все это не на самом деле, а в каком-нибудь фильме, я бы должен был с убитым видом ковырять вилкой в тарелке до тех нор, пока кто-нибудь не спросил бы меня, что случилось. Ну, а поскольку это не кино, то никто ни черта меня не спрашивает, и я мигом проглатываю и яйцо и гренки, так как подыхаю с голоду. После вчерашнего пирога со свининой у меня еще маковой росинки во рту не было, и даже этот пирог уже не в счет, раз он в конечном счете остался у мамаши Росуэлл на ее драгоценном ковре. Крис воздерживается от всяких вопросов и болтает с Дэвидом о том о сем, пока я насыщаюсь и опоражниваю третью чашку кофе. Потом она угощает меня сигаретой и, когда я делаю свою первую затяжку за этот день, приступает прямо к делу. – Ну, Вик?
