Текст книги "Кирилл и Мефодий"
Автор книги: Слав Караславов
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 62 страниц)
Монастырский праздник закончился длинными молитвами и пением у Стены Плача. Хоругвь в руках оборванного монастырского служки покачивалась перед Феоктистом, как победное знамя. От блеска праздника ничего не осталось, болтливая толпа лениво брела через двор. Кто прозрел, кто стал ходить, кто утвердился в своей надежде На следующий год святой небось и о других подумает. Феоктист верил и не верил в исцеления, но, поскольку был ревностным христианином, не посмел спросить о них упитанного краснощекого игумена. Телохранители Иоанна и Ирины тоже тащились в толпе, но ни Ирины, ни Иоанна логофет не видел нигде, сколько ни старался. Он потерял их из виду на середине дороги, где-то около старого кипариса. Не заметил он также ни Константина, ни его брата, которого он ненавидел. Отношения с Мефодием явно вышли за рамки приличия, и если они все еще здоровались, то делали это, снисходительно улыбаясь. Почему? Феоктист не мог этого объяснить. Он считал, что всегда был ласковым к сыновьям Льва – друга молодости – и помогал им. Пришла пора им отвечать добром на его старания, не то они останутся в долгу.
Феоктист толкнул камешек концом посоха из слоновой кости и тяжелой поступью вошел под сводчатые ворота монастыря. Толпа заполнила каменное брюхо двора. Калеки и нищие толкались около большого котла, протягивая оббитые глиняные миски и сосуды из тыквы. Гомон этого голодного стада остановил логофета, ему захотелось посмотреть на пестрое разнообразие лиц и одежд. Слепых можно было узнать по поводырям – детям, либо оставшимся без родителей, либо предоставленным самим себе. Слепые, в отличие от хромых и других калек, молчали. Неуклюжие костыли загородили узкий проход к котлу. Один калека сторожил проход, высоко подняв дубинку из суковатого бука, в любую минуту готовый обрушить ее на головы собратьев. Феоктист посмотрел в заросшее волосами лицо калеки, и холодные голубые глаза потушили любопытство логофета. Эти глаза явно не сулили ему ничего хорошего. Феоктист инстинктивно оглянулся на свою стражу, а потом медленно пошел к игумену. Все знатные были приглашены в гости к его святейшеству. Любопытно, чем он их угостит? По своей привычке Феоктист не спешил – не хотел приходить первым – и, чтобы потянуть время, остановился у кухни. Можно было подняться в комнату и вымыть руки. Эта мысль показалась логофету правильной, и он поднялся на второй этаж. Проходя мимо комнаты Ирины, замедлил шаг, но за закрытой дверью ничего не было слышно. Вчера вечером, выясняя положение, они просидели довольно долго; теперь отдыхает, наверное, подумал логофет. Начав с воспоминаний о ее ребяческих проказах, с разговоров о родственниках и знакомых, они незаметно перешли к нынешним тревогам, и логофет заговорил слишком уж откровенно. Не упоминая о заговоре, он все же намекнул, что возвращение Ирины в круг семьи должно увенчаться добрым для всей страны делом – убийством Варды. Феоктист вряд ли решился бы на такой шаг, если бы она сама не стала жаловаться на грубость и ревность кесаря. Ревность была ее выдумкой, она хотела скрыть правду о равнодушии к ней Варды, раздражающем ее все больше и больше.
Разговор был задушевным, как между близкими людьми, случайно расставшимися на некоторое время. Феоктист мог бы сказать, что остался доволен беседой, если бы не глухая тревога из-за какой-то невольной ошибки. Логофет не мог назвать ее, но чутье старой лисы подсказывало, что она есть. Ополоснув лицо холодной водой из глиняного кувшина, Феоктист почувствовал себя молодым, готовым к веселию и глубокомудрым разговорам. За столом он будет вести себя так, чтобы все плохие мысли вылетели из красивой головки племянницы. Уж он-то ее знает, знает ее слабое местечко – надо ее хвалить за красоту и за ум, которого у нее нет.
В просторной келье игумена был накрыт богатый стол. Гости сидели на пестрых подушечках, ожидая опаздывающую Ирину. Феоктист устроился слева от игумена. Хорошее настроение вдруг сменилось сомнениями и тревогой. Что такое с Ириной? Почему не приходит? А если вдруг вообще не появится? Взгляды всех были обращены к двери, когда вошедший слуга попросил извинить госпожу Ирину за внезапное недомогание, помешавшее ей прийти. Этого следовало ожидать... Игумен первым протянул руку к жареному мясу. Все весело загалдели, один Феоктист сидел мрачным. Уж слишком заметным было ее отсутствие и в шествии, и здесь. Либо в самом деле занемогла, либо встретилась и разговаривала с Константином, а разговор оказался нерадостным. А может, и радостным?.. Логофет обвел глазами стол и возликовал, заметив отсутствие философа. Может, они все-таки договорились?.. В его распутном воображении сразу, как в летнем вихре, закружилась комната Ирины с широким ложем и жесткой софой, и даже будто послышался шепот из-под балдахина... Феоктист вдруг поднял свой бокал с красным вином:
– За здоровье отсутствующей, опечалившей нас своим нежеланием украсить этот богатый стол!
Выпили.
Когда отведали все яства и вина монастыря, а шум разговоров усилился – никто не слушал друг друга, каждый хотел только говорить, – Феоктист встал, встряхнул пестрый платок, бережно сложил его и оставил на столе.
– Все было хорошо – и еда, и вина, и гостеприимство. Дай бог здоровья отцу игумену, долгих дней ему и нам, чтобы собраться в следующем году!..
– Аминь! – воскликнул кто-то.
– Аминь! – поддержали развеселившиеся гости.
– На этом разрешите мне оставить вас! – Феоктист выпрямился и чуть прикоснулся засаленными губами к мягкой руке игумена.
Когда он вышел на галерею, солнце еще стояло над крутой вершиной напротив. Яркие лучи били в здание монастыря, окрашивая его в медный цвет. Остановив какого-то послушника, логофет осведомился, где келья Константина, и степенно направился туда. Увидев в сенях кое-как сделанную кровать, он брезгливо поджал губы и постучал набалдашником посоха. Открыл Константин, совсем не удивившись его приходу. Это было Феоктисту на руку: отпадали традиционные, но лишние слова. Он стоял посреди кельи, ощупывая взглядом знатока прекрасные иконы. Настоящее богатство!
– Твои? – спросил, забыв поздороваться.
– Мои, монастырские.
– Прелесть! Тесновато только...
– Мне хорошо.
– Тебе-то хорошо, а иконам?
– Пожалуй, ты прав...
– Хоть раз признал, что я тоже могу быть правым. – попробовал пошутить логофет, но шутка прозвучала как сердитое замечание.
– У каждого свой взгляд на справедливость, – улыбнулся Константин.
– Вижу... Вижу я, что даже монастырь не помешал твоей жажде спорить, – мирно заметил Феоктист и, подняв брови, торжественно продолжал: – Тебя приветствует императрица, мать Феодора! Спрашивала, как здоровье, как мудрость процветает... С тех пор как ты вернулся из земли сарацинов, каждый день интересуется... Ты очаровал ее своим поведением в Великом синклите... Поздравляю! Вот, письмо тебе. – Вынув свиток из-под плаща, он почтительно преподнес его философу.
Константин спокойно взял письмо и медленно развернул его. В скудном свете взгляд прошелся по напыщенным строкам, после чего пальцы все так же спокойно стали свертывать пергамент.
– Ну, мой мудрец? – привстал логофет, выражая самодовольным тоном удовлетворенность тем, что именно он выхлопотал письмо и вручил его Константину в этой неуютной келье.
Философ, поняв его суетность, но не желая обижать его, ответил:
– Она советует слушаться тебя...
– Неужели? – деланно удивился Феоктист, будто сам не принимал участия в составлении письма. – Вот как.., подобное доверие может смутить и такого старика, как я... – Затем он тряхнул головой, прогоняя шутовские нотки в голосе, и продолжал: – Поэтому я и приехал, мой мудрец, поговорить с тобой. Годы летят, старость уже стучится в мое сердце, но я думаю о благоденствии людей, посему не отхожу еще от дел империи. Хочу довести до конца то важное дело, о котором знаешь и ты. Буду с тобой откровенен... Ты небось сам догадался, что я приехал сюда не для того, чтоб принимать участие в исцелениях и увеличивать число зевак. У меня забот хватает. Пришло время мстить и расплачиваться, а опоздавший внести свою лепту будет горько каяться...
– Стало быть, мне тоже пора думать? – прервал Константин.
– Пора.
– Но чем же я могу быть полезен? – Философ пожал плечами.
– Как чем? Многим...
– А именно?
– Да самым простым – договориться с Ириной.
– С Ириной? Это еще зачем?
– Я бы тебе не советовал, если бы не было надобно...
– И что потом ?
– Что потом? Ты достаточно умен, чтоб догадаться. Красивая ночь... Красивый вечер, вино и щепотка яда... Конец Варде... Конец...
– И что дальше?
– Дальше – власть наша!.. Народ будет блаженствовать. Императрица займет свое место рядом с сыном...
– Да, да, это понятно, я о себе спрашиваю. Что меня ждет?
– Ты будешь уважаемым человеком! – поднял руки Феоктист.
– Я буду человеком без чести...
– Напрасно волнуешься, философ. Неужели все еще живут безумцы, ищущие и защищающие какую-то честь? Неужели ты не понял, честь – никому не нужная одежда? Щит, проеденный временем и ржавчиной, выброшенный на свалку жизни. Даже мудрец, вооруженный таким щитом, просто смешон! Не будь таким! Ныне решается судьба государства, а ты о своей чести печешься да еще и спрашиваешь меня, что с тобой будет. Если только честь мешает тебе, я возьму на себя твои грехи. Подумай! Та, которая может решить дело одной своей лаской и щепоткой яда, готова на все ради тебя... Но если ты обманешь наши надежды, берегись! – Феоктист шагнул к двери, и в глазах его заметались жестокие огоньки. – Помоги! Помоги!.. Все дело зависит от одного твоего слова, от улыбки! Протяни руку, и Ирина будет твоей... Если чувство у тебя погасло, сделай это из мести за прошлое унижение.., отомсти им...
– Глупцом я был, логофет, думая о мести, – неохотно ответил Константин на эти пламенные слова. – Время стерло волнения в моей душе, сегодня я не люблю Ирину, но и не ненавижу ее. Такой бесчувственный человек, как я, не способен на расправу. Не хочется быть милым супругом распутницы, раздающей легкую смерть.
– Супругом? Каким еще супругом, мой мудрец! – натянуто улыбнулся логофет. – У нее супруг есть, никто этого от тебя требовать не будет. Но тебе не помешает, мне думается, иметь уютный уголок, в котором каждый мужчина не прочь отдохнуть. Я вот смотрю на тебя – ты такой молодой, крепкий, и ты ведь наверняка с удовольствием будешь заходить к Ирине...
– А потом каким-нибудь веселым вечером, за роскошным ужином, одной щепотки яда будет достаточно, чтобы пришел и мой конец...
– Нелепо ты шутишь, мой друг. – Феоктист криво усмехнулся.
– К сожалению, не шучу. Вы захотите отделаться от помощника, чтоб не смущал вас своим присутствием в счастливый день. Ведь всегда лучше, когда меньше людей знает как можно меньше о том, о чем не надо знать... Я постиг уже ваш мир, логофет, мне знакомы ваши делишки. Мы идем разными дорогами. Ты – к власти, я – к полю, веками не паханному и не сеянному. Я собираюсь на войну, в которой не услышишь ни лязга мечей, ни крика раненых, только мудрость слова. Это слово должно вырасти в сердцах людей, живущих до сих пор во мраке...
– Что же ты задумал? Что намереваешься делать?
– Хочешь ли ты остаться для меня тем добрым и ласковым человеком, который так бережно заботился обо мне в юношеские годы, учил меня справедливости и честности.., образ которого я храню таким, каким он был, в своей душе? Сделай так, чтоб нас послали к болгарскому хану, мы хотим быть полезными истине и правде Христа. В монастырской глуши я создал письменность для народа, населяющего Болгарию, и перевел на его язык священные книги. Если моя азбука и слово божье повернут людей к Иисусу, это будет для меня самой высшей земной наградой... Помоги мне добиться истинной славы, дорогой логофет!
Слова Константина были как голуби над головой змеи. Две крайности встали друг против друга в тесной келье – день и ночь, – и логофету не понадобилось много времени, чтобы осознать смысл услышанного. Его лицо омрачилось.
– Ты желаешь невозможного, друг мой, – сказал он, опершись спиной о дверь, словно хотел преградить Константину путь. – Своей письменностью ты хочешь растоптать вековечную мечту нашего народа отвоевать свои исконные земли, захваченные болгарами. Хочешь дать болгарам память, а мы желаем заставить их забыть все, ибо только так мы сможем вновь покорить их. Ты хочешь от меня содействия в деле, которое равносильно греху по отношению к нашему государству! Нет, нет, не мани меня красивыми словами, я советую тебе сжечь скверные твои письмена, ибо они накличут на тебя опасность великую и беду. Варду ты взбесишь своим желанием ополчиться против его мечты о великой империи, которой будет принадлежать и болгарское ханство. Но то Варда!.. А я могу лишь обещать тебе, что ничего не слыхал о твоих знаках. Это все, что я могу сделать. Пойми меня...
– Я понял, дорогой логофет, – печально улыбнулся Константин. – Ты знаешь мою тайну, хотя и не давал клятвы хранить ее, я знаю твою, и я клянусь не разглашать ее. Так наши дороги и разойдутся. Мне ясно, что теперь я должен надеяться только на себя, если хочу быть полезен славяно-болгарскому народу.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Если спросить у греческих книжников: кто вам письмена сотворил, или книги перевел, или когда это произошло, – мало кто знает.
Если спросить, однако, у славян-грамотеев: кто вам азбуку сотворил или кто книги перевел, – все знают и ответят: святой Константин Философ, названный Кириллом, он нам азбуку создал и книги перевел, он и Мефодий, брат его, и живы еще те, кто их видел и знал. И если спросить, когда это было, знают и это и скажут: во времена греческого царя Михаила, и болгарского князя Бориса, и моравского князя Растицы, и блатенского князя Коцела в 6563 году после сотворения мира.
Черноризец Храбр
Оставшись один, Варда стал распоряжаться всем. Он непрерывно менял свои почетные звания, которые получал от императора, и поднялся до славы и почестей кесаря, а Михаила ничто из государственных дел, кроме зрелищ и ристалищ, не интересовало. Хуже всего было то, что он не только сидел среди зрителей, но всем на смех и сам правил колесницей. Он вот какими делами занимался, а в это время Варда правил государством и стремился к власти императорской, готовый захватить ее при удобном случае.
Скилица [29]29
Скилица Иоанн – византийский хронист конца XI в.
[Закрыть]
Феоктист вышел на галерею и посмотрел вниз, где гуляли монастырские гости и слуги. Гул голосов наполнял каменный двор. Разговор с Константином ни к чему не привел. Он вошел к нему с надеждой – вышел без нее. Отведя тяжелый взгляд от толпы, Феоктист машинально ощупал глазами большие, окованные железом ворота, всмотрелся в ухабистую дорогу, и сердце его вдруг тревожно забилось: вдали мелькнула расписная карета. Сверкнув на солнце мечами и шлемами, телохранители скрылись за лесистым холмом.
Ударив ладонью о деревянные перила, Феоктист стал спускаться. Торопила одна-единственная мысль – лишь бы племянница не уехала... Карета и сопровождающие уж больно были похожи на ее выезд. Спотыкаясь о полусгнившие, неровные ступени, он наконец оказался на каменных плитах двора и поспешил в монастырские конюшни. Хотел увидеть собственными глазами, а не услышать от слуг. Протиснувшись в узкую дверь, соединяющую конюшни с центральным двором монастыря, он остолбенел: под навесом не было кареты Ирины. Через двор в широкие боковые ворота вели свежие следы колес. Уехала! Эта мысль привела его в бешенство. Зря он сюда тащился. Правда, они сказали друг другу все, что было надо, но ведь напрасно. Ничего не получилось не столько из-за Ирины, сколько из-за этого безумца, которому взбрело в голову стать апостолом своих голодранцев-славян... Феоктист никогда не простит ему этого унижения. И он, и императрица просили о том, что любой сделал бы – хотя бы из чувства мужской гордости. А этот о чести печется, о чести, которая нужна только наивному и глупому человеку. Наивен ли он, однако, или просто не верит в их победу? И поэтому не хочет связывать себя? Эта мысль привела логофета в ярость. Он был не из тех, кто легко сдается, но эта догадка доконала его. Уныло повернувшись, Феоктист неуверенным шагом пошел в свою келью – то ли вино мутило голову, то ли сказывалась усталость. Выходя из кельи Константина, он думал, что навестит его перед отъездом, однако теперь понял, насколько это бесполезно. Их дороги разошлись навсегда, и хватит зря проявлять милосердие. В свое время они с его отцом были так дружны, что все их считали просто неразлучными. За эту дружбу их уважали воины когорты. Воюя с арабами, они не раз попадали в опасные ситуации, но всегда их выручала дружба. В больших битвах под Аморием и Тефрикой[30]30
Тефрика – город-крепость на востоке Малоазийского полуострова, центр павлик на некого независимого региона, оказывавшего длительное сопротивление войскам Византии.
[Закрыть] цвет императорского войска был взят в плен, но они спаслись, ибо знали силу своих десниц и верили друг другу. В бою конь Феоктиста сломал ногу, Лев соскочил со своего, чтобы высвободить друга из стремени и взять к себе. Его два раза ранило, в руку и бедро, ко товарища он не бросил. Тогда-то Феоктист поклялся считать его родным братом. Он сдержал слово – сделал все, чтобы Лев стал друнгарием Солуни, несмотря на сопротивление приближенных императора. И много еще добра сделал другу Феоктист, сознавая, что платит ему за свое спасение. Не будь отца Константина и Мефодия, он давно окончил бы свой путь у стен Амория. Но это было платой отцу – разве сыновьям он тоже чем-то обязан?! Вовсе нет! Он и после смерти друга считал их своими детьми, но что они дали ему взамен? Ничего, кроме неблагодарности... Одного сделал стратигом Брегалы, другого возвысил, открыв ему ворота к славе, в императорские дворцы. Они же, вместо того чтобы кланяться ему в ноги, отреклись от всего, что им было даровано. Нет, даже волоска с головы больше не пожертвует для них логофет. Возомнили о себе, будто весь мир им обязан! Что, разве он их слуга безропотный? Не на улице нашел он свою гордость и не отдаст ее на потеху неблагодарным людям. А ведь все зло исходит от первенца, от Мефодия. Тоже мне поборник справедливости и христианства! Мало того, что не смог сберечь вверенную ему фему, пост и семью бросил, он еще и гордится этим. Поборник! Такие, как он, поборники всю жизнь только и делают, что болтают и время зря растрачивают. Не будь его, Константин не колебался бы так, знает он его, хороший человек Константин, послушный, умный, но вот слушается дерзкого брата, нелепо и глупо ведет себя со своим наставником и истинным благодетелем. Из семерых детей Льва лишь Константин достоин вложенного в него труда, но ведь и одного безумца достаточно, чтобы уничтожить дело ста мудрецов! И этот безумец – Мефодий. Он морочит философу голову, мутит ему душу сумасбродными идеями о каких-то письменах и прочей ереси, которая может довести его до анафемы. О, если только удачей увенчается большое дело, логофет расплатится за все унижения. Он не пустит их на порог своего дома, хватит цацкаться, он закроет для их милости ворота на девяносто девять замков. Как они себе представляют жизнь? Они хотят только получать – и не давать ничего взамен? Нехорошо-де мечтать об убийстве тирана? Кощунство – обещать престол патриарха? Как будто кто-то пошел бы вслед за богом, если бы он не сулил вечного блаженства! Не лыком шит Феоктист, прекрасно он знает, за чем охотятся люди, что любят и ради чего пресмыкаются. А эти – словно вчера родились, хотят остаться чистенькими. Чистоплюи! Феоктист вошел в комнату, запер дверь и опустился на кровать. Ох уж эта Ирина... Такое натворит – иди потом, выкручивайся. Верно говорят, жди беды, если женщина начинает совать нос не в свои дела. Даже в священных книгах сказано: женщины пусть молчат в церквах, их дело не говорить, а подчиняться... Попробуй подчини ее, если она отвернулась от родственников и семьи, возомнив о себе бог весть что, и все же такую можно простить. Одной ее улыбки достаточно, чтоб увидеть насквозь всю ее пустоту, да и на кой черт нужен ей ум, когда существует немало другого, что может услаждать ее жизнь... Плохо, что Ирина перешла в руки его врага. Но разве можно что-либо требовать от пустой девицы, если такой умный мужчина, как Константин, считает твои деяния преступными! Никого не интересует, что ты хочешь избавить государство от тирана, что борешься за законность и желаешь добра народу. Они – ангелы справедливости, они воображают, что их полет далек от бренной жизни и от кровавого меча власти. Тоже мне кладези премудрости!.. Логофет устроился поудобнее на жесткой тахте, придвинул пеструю подушку и уставился в потолок. Постарался искусный резчик: в центре солнечного диска изображен был бог, а вокруг облака и сонмы веселых ангелов, готовых отозваться на мановение его перста. Эта покорность крылатых ангелов вызвала новый приступ гнева: императрица покорялась, и логофет, и все наставники Михаила покорялись – что же получилось из этого? Непокорный Варда по их плечам поднялся на вершину власти! Зато теперь они совсем уж покорно кряхтят под его тяжелой пятой, не зная, как им быть дальше. Пока они все чтили божью заповедь не осквернять помыслами царскую власть, нашелся человек, который не только скверным помыслом, но и скверной рукой посягнул на эту власть, и остановить его некому. И неужели им остается только смотреть? Хватит! Плохо, что им и этого уже не позволяют, не позволяют быть покорными и исполнительными. Перед отъездом логофета в монастырь Варда перебросил верные ему когорты от Тарса и Смирны в Царьград и отослал подальше от столицы всех, кто был верен императрице. Мало того, с легкой руки Михаила он назначил начальником маглавитов[31]31
Маглавит – член охраны византийского императора.
[Закрыть] Фотия – своего любимца, ученого асикрита, – верный признак, что пути к отступлению отрезаны. Отступать теперь можно лишь ногами вперед, в могилу, откуда никто не вернулся или, в лучшем случае, надеется вернуться лишь в день второго пришествия. Но тогда не будет Варды, не будет надежды победить, не будет тайной мечты стать первым... Так и заснул Феоктист, измученный худыми мыслями, и спал он плохо и странно. Всю ночь кроткие ангелы из свиты господней возносили его в небеса – и бросали на землю, слетали на легких крылах, пока он стремительно падал вниз, – и опять возносили ввысь, чтобы вновь отпустить... Разбудил логофета утренний холодок. Голова трещала от вчерашнего вина, тело разламывалось от сна на жесткой тахте. Вспомнив, что было вчера, он встал, потянулся так, что хрустнули кости, ополоснулся водой из кувшина, чтобы прогнать сон, и отворил дверь. Телохранители, спавшие в сенях, вскочили.
– Поехали!
Топот тяжелых ног потряс лестницу.
Ступив ногой на подножку кареты, логофет увидел среди провожающих Константина – Феоктисту показалось, что он виновато улыбается. Пожав ему руку, логофет похлопал его по плечу. Внутренне он чувствовал, что был не прав вчера, когда в сильном подпитии обрушил на Константина град обвинений. Константин был хорошим человеком, не то что Мефодий... Не выпуская руки молодого философа и глядя куда-то в середину деревянного креста на его груди, он сказал:
– Ты подумай еще, подумай!
– Все дело в том, что я уже думал, дорогой логофет.
– Ничего, ничего... Да и с той надо еще разок переговорить. Ты ведь знаешь, бабы – что мотыльки: тут же обиду забывают, особенно когда любят.
– Наша песня уже спета...
– Слова, пустые слова! Знаем мы вас, молодых! Мне показалось, она уехала не такой уж сердитой.
– Я не знаю! – передернул плечами Константин.
Разговор становился неприятным. Да и любопытство игумена раздражало. Он вертелся под ногами в надежде хоть что-нибудь расслышать. Логофет понял, что ему неловко, и сказал громко, для всех:
– Так что же мне передать святой матери Феодоре?
– Мое глубочайшее почтение, логофет...
Феоктист вошел в карету и исчез в ее утробе. Кони натянули поводья, щелкнул кнут, телохранители пришпорили иноходцев, в воздухе остро запахло конским потом.
Константин подождал у ворот, пока кавалькада скрылась за первым поворотом. Что-то давило слева в груди, и смутное чувство словно нашептывало ему: ото последняя твоя встреча с логофетом. Удручали старые долги – философ боялся, что так и не расплатится за все сделанное логофетом во время учения... Всю неделю не проходила тяжесть в сердце и тревога в душе. Лишь когда последние паломники покинули святую обитель, он с головой ушел в переводы и почувствовал себя лучше.
