Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Садитесь, сэр, – наконец вымолвил Линтон. – Миссис Линтон, помня старые времена, просила меня принять вас с сердечною теплотою. И я, конечно, рад, когда что-то приносит ей удовольствие.

– Я тоже, – ответил Хитклиф, – особенно если это касается и до меня. С радостью побуду у вас часок-другой.

Он сел напротив Кэтрин, которая не сводила с него глаз, словно боялась, что он исчезнет, стоит ей посмотреть в другую сторону. Он же нечасто поглядывал на нее – ему достаточно было время от времени бросить на Кэтрин быстрый взгляд; но с каждым разом в его глазах все больше отражалась нескрываемая радость, которую он черпал из ее взоров. Оба были слишком погружены в обрушившееся на них счастье, чтобы испытывать неловкость. Чего нельзя было сказать о мистере Эдгаре. Он побледнел от досады, и чувство это целиком захватило его, когда хозяйка поднялась из-за стола и, шагнув к Хитклифу, вновь схватила его за руки и рассмеялась, как сумасшедшая.

– Завтра я подумаю, что это был сон! – воскликнула она. – Не поверю, что видела тебя, дотрагивалась до тебя, говорила с тобой. И все же, жестокосердный Хитклиф, ты не заслуживаешь такого приема! Уехать на три года, ничего о себе не сообщать и не думать обо мне!

– Я думал о тебе чуть больше, чем ты обо мне, – пробормотал он. – Не так давно я услышал, что ты вышла замуж, Кэти, и, пока ждал в саду, составил такой план: увидеть хоть разок твое лицо, прочесть в нем выражение удивления или, быть может, притворной радости; потом свести свои счеты с Хиндли, а после, предвосхитив правосудие, казнить себя. Но после такого приема все эти мысли улетучились из моей головы, однако остерегайся встречи со мною, когда я стану по-иному на тебя смотреть! Нет, ты не заставишь меня вновь отступить. Ты и вправду жалела меня, да? Что ж, на то были основания. Мне многое пришлось претерпеть, с тех пор как я в последний раз слышал твой голос. Но ты должна простить меня, ибо я боролся лишь ради тебя!

– Кэтрин, если мы не хотим пить холодный чай, пожалуйста, вернись за стол, – вмешался Линтон, стараясь сохранять обычный свой тон и приличествующую случаю манеру. – Мистеру Хитклифу предстоит долгая дорога туда, где он собирается ночевать, да и мне хочется пить.

Кэтрин села на свое место разливать чай, пришла на звонок и мисс Изабелла, после чего, придвинув их стулья к столу, я вышла из гостиной. Чаепитие едва ли продлилось больше десяти минут. Кэтрин так и не налила себе чаю. Она была не в состоянии ни есть, ни пить. Эдгар же пролил свой чай на блюдце и еле-еле сделал один глоток. Их гость в тот вечер не засиживался – он пробыл не больше часа. Когда Хитклиф уходил, я спросила, собирается ли он в Гиммертон.

– Нет, в «Грозовой перевал», – ответил он. – Меня пригласил мистер Эрншо, когда я утром нанес ему визит.

Мистер Эрншо пригласил его! И он нанес визит мистеру Эрншо! Когда Хитклиф ушел, я мучительно раздумывала над этой фразой. «Не выучился ли он лицемерить и не явился ли к нам, прикрывшись маскою, творить зло», – размышляла я. В глубине души у меня поселилось дурное предчувствие – лучше было бы ему не приходить.

Посреди ночи мой первый сон был нарушен миссис Линтон, которая прокралась ко мне в комнату, села на край кровати и, желая разбудить, дернула за волосы.

– Не могу спать, Эллен, – сказала она извиняющимся тоном. – И хочу, чтобы хоть одно живое существо разделило со мной мою радость. Эдгар дуется, потому что я счастлива из-за предмета, который его совершенно не интересует. Он отказывается со мной говорить, я слышу лишь вздорные, глупые упреки. Заявил, что я жестокая эгоистка, раз пускаюсь в разговоры, когда ему дурно и хочется спать. Он все время делает вид, что ему дурно, если чем-то недоволен! Я сказала несколько добрых слов о Хитклифе, а он, то ли от головной боли, то ли из приступа ревности, взял да и заплакал. Тогда я встала и ушла.

– А зачем вы хвалили Хитклифа? – сказала я. – В юности они друг дружку терпеть не могли, и Хитклифу тоже не понравилось бы, если бы вы нахваливали мистера Линтона. Такова человеческая природа. Не беспокойте хозяина разговорами о Хитклифе, если не хотите, чтобы дело кончилось открытой враждой.

– Но разве это не следствие крайней слабости? – настаивала она. – Я не ревнива. Меня никогда не раздражали сияющие белокурые локоны Изабеллы, ее белая кожа, ее изысканность и изящество, да и та любовь, которая всегда окружала ее в семье. Даже ты, Нелли, – если между нами иногда случаются размолвки, ты сразу встаешь на сторону Изабеллы, а я отступаю, как глупая маменька. Называю ее дорогушей, льщу, чтобы сделать приятное. Ее брату доставляет удовольствие видеть наши сердечные отношения, что, в свою очередь, доставляет удовольствие мне. Но они похожи друг на друга. Это избалованные дети, которые считают, что мир создан для их удобства, и, хотя я потакаю обоим, все равно мне кажется, что разумное наказание будет им только полезно.

– Ошибаетесь, миссис Линтон, – сказала я. – Не вы, а они потакают вам. Сами знаете, что будет, как только они перестанут это делать. Вы готовы прощать их причуды, покуда они рады предвосхищать все ваши желания. Однако же когда-нибудь вы можете поссориться по поводу чего-то существенного для каждой из сторон, и тогда те, кого вы называете слабыми, окажутся такими же упрямыми, как вы.

– И мы станем биться не на жизнь, а на смерть, да, Нелли? – смеясь, спросила она. – Ну, уж нет. Скажу тебе прямо: я абсолютно уверена в любви Линтона и полагаю, что, если мне вздумается его убить, он не станет даже сопротивляться.

Я посоветовала ей больше ценить мужа за такую привязанность.

– Я и ценю, – ответила она. – Просто ему не следует ныть из-за пустяков. Это так по-детски. Вместо того чтобы обливаться слезами из-за моих слов, что Хитклиф теперь достойный человек и первый джентльмен в округе почтет за честь быть его другом, Линтон должен был сказать это сам и радоваться моею радостью. Он привыкнет к нему и, возможно, даже полюбит. А если учесть, сколько оснований у Хитклифа испытывать к Линтону неприязнь, я считаю, он вел себя превосходно.

– Что вы думаете о его появлении в «Грозовом перевале»? – поинтересовалась я. – Он явно переменился во всех отношениях – стал настоящим христианином, если предлагает руку дружбы всем своим врагам.

– Он объяснил мне, – ответила она. – Я ведь тоже не меньше твоего удивилась. Сказал, что зашел узнать у тебя обо мне, полагая, что ты все еще живешь в «Грозовом перевале», а Джозеф сообщил о его приходе Хиндли, который вышел и начал задавать Хитклифу вопросы: чем он занимался, на что жил – и наконец пригласил его войти. У Хиндли за картами сидели какие-то приятели. Хитклиф присоединился. Брат проиграл ему некоторую сумму, но, обнаружив, что у Хитклифа водятся деньги, пригласил его вновь прийти вечером, и тот согласился. Хиндли слишком неосторожен и не отличается благоразумием в выборе знакомств. Он даже не подумал, а можно ли доверять человеку, которого он когда-то жестоко обидел. Хитклиф утверждает, что главная причина возобновления отношений с бывшим мучителем – желание поселиться в доме, от которого легко пешком дойти до «Дроздов», привязанность к жилищу, где когда-то мы вместе обитали, а также надежда, что так у меня появится больше возможностей с ним видеться, чем если бы он остановился в Гиммертоне. Хитклиф собирается предложить Хиндли щедрую плату за проживание в «Перевале», и алчность, несомненно, подтолкнет моего брата принять его условия. Он всегда был жадным, хотя то, что берет одной рукой, бросает на ветер другой.

– Прекрасное жилье выбрал себе молодой человек, нечего сказать! – воскликнула я. – Вы не боитесь последствий, миссис Линтон?

– Для моего друга – не боюсь, – ответила она. – Трезвый ум защитит его от опасностей. Немного боюсь за Хиндли. Но в нравственном отношении он и без того хуже некуда, а от физической расправы я его уберегу. То, что произошло сегодня вечером, примирило меня с Богом и людьми. Я озлобилась и взбунтовалась против Провидения. До чего же мне было плохо, Нелли! Если бы Эдгар знал, как мне было плохо, он постыдился бы омрачать прекращение моих страданий своими вздорными придирками. Только из жалости к нему я горевала в одиночестве. Если бы я не скрывала от него своей муки, бесконечно терзавшей меня, он так же горячо, как я, желал бы мне избавления. Но теперь все позади, и я не собираюсь мстить Эдгару за его недомыслие. Я готова вытерпеть что угодно. Пусть самый низкий человек на свете ударит меня по щеке, я не только подставлю другую, но и попрошу прощения, что его разозлила. И в доказательство я сейчас же пойду и помирюсь с Эдгаром. Доброй ночи! Видишь, какой я ангел!

С такой самодовольной убежденностью она ушла, и наутро успешный результат принятого ею решения был очевиден. Мистер Линтон не только отбросил свою раздражительность (хотя вел он себя гораздо спокойнее по сравнению с той чрезмерной живостью, которая охватила Кэтрин), но даже не пытался возразить, когда после полудня она взяла с собою Изабеллу и отправилась в «Грозовой перевал». Кэтрин же одарила его в ответ такой солнечной нежностью и любовью, что дом несколько дней был настоящим раем, и хозяин, и слуги просто купались в этих негасимых ласковых лучах.

Хитклиф – или мистер Хитклиф, как мне впредь следует его называть – поначалу осторожно пользовался возможностью посещать «Дрозды». Казалось, он прикидывал, насколько далеко хозяин позволит ему вторгнуться в жизнь семейства. И Кэтрин тоже сочла разумным при встречах с ним поубавить свой пыл. Постепенно сложилось так, что визиты Хитклифа стали вполне ожидаемы. Он в полной мере сохранил выдержку, свойственную ему в отрочестве, и она помогала ему подавлять явные проявления чувств. Волнения моего хозяина временно поутихли, а дальнейшие события направили их в иное русло.

Новым источником беспокойства стал неожиданный тревожный оборот: Изабелла Линтон вдруг выказала неодолимую симпатию к допущенному в дом гостю. В те времена она была очаровательной восемнадцатилетней девушкой, которая хоть и вела себя по-детски, однако обладала острым умом, сильными чувствами и жестким нравом, если ее рассердить. Брат, нежно любивший сестру, был в ужасе от этого фантастического выбора. Даже не говоря о мезальянсе, о браке с человеком без роду и племени, и о том обстоятельстве, что вся собственность семьи при отсутствии наследника мужского пола перейдет к самозванцу, Эдгар прекрасно понимал, каков был нрав Хитклифа – хотя внешне он переменился, душа его была неизменна и неисправима. Ее он боялся больше всего. Ее отвергал. Предчувствуя неладное, он гнал даже мысль о том, чтобы вверить Изабеллу такому человеку. Он бы ужаснулся еще более, если бы узнал, что ее привязанность возникла без всяких усилий с другой стороны, что Изабелле не была дарована взаимность, ибо в ту минуту, когда Эдгар обнаружил влюбленность сестры, он решил, что всему виной хитрые козни Хитклифа.

С некоторых пор мы все стали замечать, что мисс Линтон отчего-то тоскует и мучается. Она стала раздражительной и печальной, постоянно набрасывалась на Кэтрин, изводила ее, неминуемо рискуя исчерпать и без того небольшой запас терпения своей невестки. Мы приписывали поведение мисс Линтон ее нездоровью: она худела и чахла на глазах. Но однажды, когда Изабелла особенно капризничала – отказывалась завтракать, жаловалась, что слуги не выполняют ее распоряжений, что хозяйка не дает ей в доме слова сказать, а Эдгар не обращает на нее внимания, что она простудилась, ибо двери вечно нараспашку, что мы нарочно дали потухнуть огню в камине, желая ее рассердить, – и предъявила еще сотню пустячных обвинений, миссис Линтон строго велела ей лечь в постель и, от души отчитав, пригрозила послать за доктором. Упоминание мистера Кеннета тотчас же заставило Изабеллу воскликнуть, что она абсолютно здорова и что одно только жестокосердие Кэтрин делает ее несчастной.

– Как ты можешь называть меня жестокосердной, ты, избалованный ребенок? – вскричала хозяйка, пораженная до глубины души столь несправедливым обвинением. – Ты определенно потеряла голову. Когда это я была жестокосердной, скажи!

– Вчера, – всхлипывая, проговорила Изабелла. – И сейчас!

– Вчера? – удивилась ее невестка. – И когда же именно?

– Когда мы гуляли по вересковой пустоши. Ты велела мне бродить, где угодно, а сама ушла вперед с Хитклифом!

– И это ты называешь жестокосердием? – рассмеялась Кэтрин. – Не было ни намека, что твое общество кому-то мешает. Нам было все равно, идешь ты с нами или нет. Просто я думала, что разговор с Хитклифом тебе неинтересен.

– Ах, нет! – в слезах сказала молодая леди. – Ты нарочно отослала меня, потому что знала, что мне хочется быть с вами!

– Она в своем уме? – спросила миссис Линтон, оборотясь ко мне. – Я повторю все, что мы говорили, слово в слово, Изабелла, а ты скажешь, что именно могло бы тебя увлечь.

– Разговор здесь ни при чем, – ответила она. – Мне хотелось быть рядом с…

– Ну? – промолвила Кэтрин, чувствуя, что Изабелла не решается договорить.

– С ним. И нечего меня все время отсылать! – закончила та фразу, вся вспыхнув. – Ты как собака на сене, Кэтрин, хочешь, чтобы все любили только тебя!

– Ах ты, дерзкая маленькая обезьянка! – с удивлением воскликнула миссис Линтон. – Но я не верю своим ушам! Не может быть, чтобы ты искала внимания Хитклифа – чтобы ты считала его подходящим человеком! Надеюсь, я неправильно тебя поняла, Изабелла?

– Нет, ты поняла правильно, – заявила ослепленная любовью девушка. – Я люблю его сильнее, чем ты Эдгара, и он мог бы меня полюбить, если бы ты не мешала!

– В таком случае я ни за какие блага не хотела бы быть на твоем месте! – с чувством произнесла Кэтрин, и, похоже, она говорила искренне. – Нелли, помоги мне убедить ее, что это безумие. Скажи ей, каков Хитклиф на самом деле – необузданное создание, без всякой утонченности, культуры, сухой каменистый пустырь, покрытый дроком. Я скорее отнесу эту канарейку зимой в парк, чем посоветую тебе отдать ему свое сердце. Только лишь плачевное незнание его натуры, девочка моя, позволило этой мысли родиться в твоей голове. Не воображай, что за суровой внешностью таятся глубокие чувства и бесконечная доброта. Он не похож ни на необработанный алмаз, ни на шершавую устрицу с жемчужиной внутри. Он яростный, безжалостный человек волчьей породы. Никогда я не скажу ему: «Оставь того или иного врага в покое, ибо мстить ему неблагородно и жестоко», а скажу: «Оставь их в покое, ибо мне не понравится, если ты их накажешь». Он раздавит тебя, как воробьиное яйцо, Изабелла, начни ты ему докучать. Я твердо знаю, что он не в силах полюбить никого из Линтонов, однако же, используя питающие тебя надежды, вполне может на тебе жениться, чтобы заполучить твое состояние. Алчность постоянно рождает в нем греховные поступки. Таков портрет этого человека, каким я его вижу, причем я его друг – друг настолько, что, если бы он серьезно захотел поймать тебя в свои сети, мне бы, пожалуй, следовало держать язык за зубами и дать тебе попасться в ловушку.

Мисс Линтон с негодованием взглянула на свою золовку.

– Стыдись! Стыдись! – повторила она со злобой. – Ты хуже двадцати врагов! Ты ядовитая змея, а не друг!

– Ах, выходит, ты мне не веришь? Думаешь, я это говорю из низкого себялюбия?

– Не сомневаюсь, что так и есть! – выпалила Изабелла. – Глядя на тебя, меня в дрожь бросает!

– Прекрасно! – воскликнула Кэтрин. – Вот и попытай счастья, коли так жаждешь! Я сделала, что могла, и прекращаю спор из-за твоей оскорбительной дерзости.

– И мне приходится страдать из-за ее эгоизма! – рыдала Изабелла, когда миссис Линтон вышла из комнаты. – Все, все против меня! Она уничтожила мою единственную радость в жизни. Но ведь то, что она говорила, – ложь, правда? Мистер Хитклиф вовсе не злодей. У него благородная душа, верное сердце, иначе как бы он мог помнить ее столько лет?

– Выкиньте его из головы, мисс, – сказала я. – Эта птица – вестник несчастья. И вам не пара. Миссис Линтон говорила резко, но мне нечего возразить. Она лучше знает его сердце, чем я или кто-нибудь другой, и она никогда не представила бы его хуже, чем он есть на самом деле. Честные люди не скрывают своих деяний. А как он жил все эти годы? Откуда взялись у него немалые деньги? Почему он поселился в «Грозовом перевале», в доме человека, которого ненавидит? Говорят, с тех пор как он объявился, мистер Эрншо опускается все ниже и ниже. Они сидят вместе ночами напролет, Хиндли занимает у Хитклифа деньги под залог своих земель, и они оба только и делают, что играют и пьют. Я слышала об этом всего неделю назад от Джозефа, повстречавшегося мне в Гиммертоне. «Нелли, – сказал он, – у нас теперича следствие идет. Один из гостей чуть не лишился пальца, когда удерживал другого, чтоб тот не зарезал себя, как теленка. А хозяин предстанет скоро перед выездной сессией суда. Он судейских-то не боится, ни Петра, ни Павла, ни Иоанна, ни Матфея – никого не боится, еще бы! Он даже хочет – попросту мечтает – предстать пред ними во всем своем бесстыдстве! А этот красавчик Хитклиф, вишь ты, – редкая птица! Все себе посмеивается над хорошею шуткой, сыгранной дьяволом. Он, как приходит к вам в поместье, небось никогда не расскажет о своем распрекрасном житье-бытье? А живет он так: кости, бренди, закрытые ставни и свечи до полудня. Потом наши дурные гости бушуют и богохульствуют, идучи по своим комнатам, а порядочные люди со стыда сгорают их слушать. Ну а наш молодец подсчитает денежки, поест, поспит и давай к соседям языком молоть с чужою женой. Он, поди, рассказывает миссис Кэтрин, как золото ее отца течет в его карманы, сын несется по широкой дороге в преисподнюю, а сам он открывает ему туда ворота». Знаете, мисс Линтон, Джозеф – старый негодяй, но он не лгун, и коли его рассказ правдив, неужто вы захотите себе такого мужа?

– Ты с ними заодно! – ответила она. – Я не желаю слушать эти измышления. Какой надо быть злой, чтобы пытаться убедить меня, будто на свете нет больше счастья!

Не могу сказать, справилась бы она со своею блажью, если бы осталась наедине с собою, или продолжала бы ее лелеять. Но времени на раздумья у нее не оказалось. На следующий день в соседнем городе собирался съезд мировых судей, и моему хозяину надлежало на нем присутствовать. Мистер Хитклиф, зная, что хозяина нет дома, пришел к нам намного раньше обычного. Кэтрин и Изабелла сидели в библиотеке и дулись друг на друга, но молчали – последняя, встревоженная собственной несдержанностью и опрометчивостью, из-за которой в пылу перепалки выдала свои тайные чувства; первая, по зрелом размышлении, не на шутку обиженная своею золовкою. Кэтрин не прочь была вновь посмеяться над дерзостью Изабеллы, но вместе с тем ей хотелось, чтобы и самой девушке стало не до смеха. И Кэтрин в самом деле рассмеялась, когда увидела, что под окнами проходит Хитклиф. Я как раз подметала пол перед камином и заметила появившуюся на ее губах коварную ухмылку. Изабелла же была так поглощена раздумьями или книгой, которую читала, что, покуда дверь не открылась, ничего не заметила, а тогда уж поздно было убегать – она, конечно, с радостью сделала бы это, появись такая возможность.

– Заходи! Как ты вовремя! – весело воскликнула хозяйка, придвинув еще один стул к огню. – Перед тобою два человека, и необходим третий, дабы растопить меж ними лед; а ты именно тот, кто устроил бы нас обеих. Хитклиф, я с гордостью хочу наконец представить тебе девушку, которая сходит по тебе с ума больше, чем я. Надеюсь, ты польщен. Нет, это не Нелли, не смотри на нее! Сердце моей несчастной юной золовки разбито от одного лишь созерцания твоей телесной и духовной красоты. Теперь ты, если пожелаешь, можешь стать Эдгару зятем! Нет-нет, Изабелла, ты не убежишь, – продолжала она, останавливая с притворной игривостью смущенную девушку, которая поднялась в негодовании. – Мы, словно две кошки, поцапались из-за тебя, Хитклиф, и я уступила под натиском ее преклонения и восхищения тобою. Более того, мне было сказано, что, если бы я повела себя достойно и отступила, моя соперница, какой она себя считает, пустила бы такую стрелу в твое сердце, что ты принадлежал бы ей навсегда, а мой образ был бы предан вечному забвению.

– Кэтрин, – сказала Изабелла, призвав всю свою гордость и прекратив вырываться из державших ее крепких рук, – я была бы признательна, если бы ты говорила правду, а не порочила меня, пусть даже в шутку. Мистер Хитклиф, будьте так добры, попросите вашу подругу отпустить меня. Она забыла, что мы с вами не столь близкие знакомые, и то, что представляется ей забавным, доставляет мне невыразимую боль.

Поскольку гость ничего не ответил, но сел на предложенный стул с видом совершенно безразличным к нежным чувствам Изабеллы, девушка повернулась к своей мучительнице и шепотом взмолилась, чтобы та ее отпустила.

– Ни за что! – в ответ вскричала Кэтрин. – Больше не будешь называть меня собакой на сене! Ты останешься! Кстати, Хитклиф, что-то я не вижу радости по поводу этого приятного известия. Изабелла клянется, что любовь ко мне Эдгара – ничто по сравнению с ее чувствами к тебе. Она как будто уверяла меня в чем-то подобном, не так ли, Эллен? И после нашей прогулки она вот уж третий день постится от горя и злости, ибо я в тот раз услала ее, лишив возможности пребывать в твоем обществе.

– По-моему, ты ее оговариваешь, – сказал Хитклиф, повернув свой стул и обратившись к ним лицом. – В любом случае сейчас она, безусловно, не хочет пребывать в моем обществе.

И он перевел тяжелый взгляд на предмет их спора – так из одного лишь любопытства, несмотря на омерзение, разглядывают странное, отвратительное животное, к примеру, привезенную из Индии сороконожку. Бедная Изабелла не могла этого вынести. Она бледнела и краснела попеременно, и со слезами, свисавшими, точно бусинки, с ресниц, все пыталась своими маленькими пальчиками разжать крепкую хватку Кэтрин. Однако, поняв, что стоит ей оторвать от своей руки один прижатый палец, как второй вновь сжимает ее с такою же силой, а потому ей никак не удается вырваться, Изабелла решила пустить в ход ногти, и их острые кончики быстро украсили руку мучительницы красными полукружиями.

– Да это тигрица! – воскликнула миссис Линтон, отпустив девушку и тряся рукой от боли. – Убирайся, ради бога, и спрячь от нас свою лисью мордочку! Как же глупо показывать когти ему! Не догадываешься, к каким он придет заключениям? Ты только погляди, Хитклиф, это прямо-таки орудия казни; поостерегись, не ровен час и ты без глаз останешься.

– Пусть попробует мне грозить – я их с мясом вырву, – грубо отозвался тот, когда дверь за Изабеллой закрылась. – Но для чего ты дразнила это существо, Кэти? Ты ведь все выдумала, да?

– Ничего подобного, – отвечала она. – Она уже несколько недель по тебе сохнет и сегодня утром тоже о тебе бредила, вылила на меня ушат оскорблений, потому что я прямо поведала ей о твоих недостатках, дабы унять ее обожание. Но не обращай внимания. Мне хотелось наказать ее за дерзость – вот и все. Я слишком хорошо к ней отношусь, чтобы позволить тебе схватить ее и проглотить с потрохами.

– А я отношусь к ней слишком плохо, чтобы это сделать. Разве что обернувшись вурдалаком. Странные вещи пришлось бы тебе услышать, случись мне жить вдвоем с нею и вечно видеть перед собой это слезливое, бесцветное лицо. Самым обычным делом было бы раз в два-три дня раскрашивать эту бледную физиономию всеми цветами радуги и превращать голубые глаза в черные. Они такие же отвратительные, как у Линтона.

– Очаровательные! – поправила его Кэтрин. – Глазки как у голубки – ангельские!

– Она ведь наследница своего брата, верно? – спросил Хитклиф после недолгого молчания.

– Жаль, если бы это было так, – ответила Кэтрин. – С полдюжины племянников, даст бог, лишат ее этого права. А пока выкинь все из головы. Слишком тебя манит соседское добро, но не забывай, что добро это – мое!

– Стань оно моим, для тебя ничего бы не изменилось, – ответил Хитклиф. – И хотя Изабелла Линтон, возможно, глупа, сумасшедшей ее вряд ли назовешь. Впрочем, будь по-твоему, оставим эту тему.

В своих речах они и вправду оставили эту тему; а Кэтрин, пожалуй, изгнала ее и из своих мыслей. А вот друг ее, видно, частенько в тот вечер вспоминал об их разговоре. Я заметила, как он про себя улыбался – вернее, ухмылялся – и предавался зловещим мечтаниям, когда миссис Линтон выходила из комнаты.

Я решила последить за его поступками. Мое сердце было целиком на стороне хозяина, а не Кэтрин – и не без причины, ибо мистер Линтон был добр, честен и благороден; не скажу, что она являла собою его противоположность, однако позволяла себе такую широту взглядов, что я мало доверяла ее принципам, а ее чувствам сопереживала и того меньше. Мне хотелось, чтобы какой-нибудь случай тихо и мирно избавил бы «Грозовой перевал и поместье «Дрозды» от мистера Хитклифа, и мы все жили бы как прежде, до его появления. Визиты Хитклифа были для меня постоянным кошмаром, как, по-моему, и для моего хозяина. Пребывание этого человека в «Грозовом перевале» угнетало нас неизъяснимо. Чудилось мне, будто Господь оставил там заблудшую овцу, предоставив ей идти своим греховным путем, и немедля вокруг овчарни принялся рыскать злой волк, выжидая, когда наступит его час наброситься на овцу и растерзать.

Глава 11

Временами, размышляя надо всем этим наедине с собою, я вдруг вскакивала, объятая ужасом, и даже надевала шляпу, чтобы пойти на ферму и посмотреть, как там идут дела. Я уговаривала себя, что мой долг предупредить Хиндли о слухах про его житье-бытье, но потом вспоминала, как закоснел он в своих дурных привычках, и, не имея надежды помочь ему, не решалась вновь ступить на порог сего мрачного жилища; к тому же я не знала, как он отнесется к моим словам.

Однажды я проходила мимо старых ворот, сделав небольшой крюк по пути в Гиммертон. Это случилось примерно в то время, о котором я веду свой рассказ. День стоял морозный и ясный, земля была голая, дорога сухая и твердая. Я подошла к указательному столбу из песчаника, от которого большак ведет налево к вересковой пустоши. Вырезанные на грубом камне с северной стороны буквы Г.П., с восточной – Г. и с юго-западной – Д. обозначали направление «Грозовой перевал», деревню Гиммертон и поместье «Дрозды». Солнышко позолотило серую верхушку столба, напомнив о лете, и, не знаю почему, на меня вдруг нахлынули детские воспоминания. Двадцать лет назад мы с Хиндли облюбовали это местечко. Долго смотрела я на иссеченный ветрами камень, а потом, нагнувшись, разглядела в его основании ямку, все еще забитую старой змеиной кожей и галькой – их мы спрятали там вместе с другими предметами, но они не выдержали испытания временем. И словно наяву передо мною возник товарищ моих детских игр – он сидел на высохшем дерне, склонив темноволосую голову, и куском сланца, зажатым в маленькой ручке, рыл ямку. «Бедный Хиндли!» – невольно воскликнула я. И вздрогнула. Воображение сыграло со мною странную шутку – на мгновение мне почудилось, будто ребенок поднял голову и взглянул мне прямо в лицо! Видение тут же исчезло, но я почувствовала непреодолимое желание оказаться в «Грозовом перевале». Суеверие заставило меня поддаться этому порыву. «Вдруг Хиндли умер, – подумала я, – или скоро умрет? Что, если это видение предвещает смерть?» Чем ближе я подходила к дому, тем больше волновалась; а завидев вдали его очертания, и вовсе затряслась, как в лихорадке. Но призрак меня опередил. Он стоял за воротами и смотрел в мою сторону. Такова была моя первая мысль, когда я увидела нечесаного кареглазого мальчугана, припавшего румяным лицом к прутьям решетки. Но затем я сообразила, что это, должно быть, Гэртон, мой Гэртон, не так уж сильно изменившийся с того дня, как я покинула его десять месяцев назад.

– Да хранит тебя бог, мальчик мой! – закричала я, сразу же позабыв свои глупые страхи. – Гэртон, я Нелли! Нелли, твоя няня!

Ребенок отступил на шаг и поднял с земли большой камень.

– Я пришла повидать твоего отца, Гэртон, – добавила я, поняв по его движению, что, если Нелли еще оставалась в его памяти, то ее образ никак не был связан со мною.

Он поднял руку, готовый запустить свой снаряд. Я принялась уговаривать мальчика, но тот все равно бросил камень и попал мне прямо в шляпу. А затем он, запинаясь, вылил на меня целый поток грязной ругани, и неважно, понимал он эти слова или нет, но произнес он их с привычным чувством, и детское личико его исказилось, приняв потрясшее меня злобное выражение. Уверяю вас, меня эта сцена скорее опечалила, чем рассердила. Я готова была расплакаться, но, чтобы утихомирить мальчика, вынула из кармана апельсин и протянула ему. Сперва он колебался, однако потом выхватил у меня апельсин, словно думал, что я собираюсь его подразнить. Я показала ему другой, но держала так, чтобы он не достал.

– Кто научил тебя таким словам, сынок? – спросила я. – Викарий?

– К черту викария! И тебя тоже! Дай мне! – ответил он.

– Расскажи, кто дает тебе уроки, тогда получишь. Кто твой учитель?

– Чертов папаша, – был ответ.

– И чему же он тебя учит? – не отступалась я.

Мальчик прыгнул, чтобы схватить апельсин, но я подняла его выше.

– Так чему он тебя учит?

– Ничему, – ответил он. – На глаза ему не попадаться. Папаша меня терпеть не может за то, что я его ругаю.

– Ах вот как. Значит, ругать его тебя научил черт? – подытожила я.

– Не-ет, – протянул он.

– А кто же тогда?

– Хитклиф.

Я спросила, нравится ли ему Хитклиф.

– Да! – ответил он.

Пытаясь понять, почему ему нравится Хитклиф, я получила лишь такое объяснение:

– Не знаю! Как папаша со мной, так и Хитклиф с ним. Он ругает папашу за то, что папаша ругает меня. И говорит, я могу делать, что хочу.

– Выходит, викарий не учит тебя ни читать, ни писать? – продолжала я.

– Да. Хитклиф сказал мне, что он ему… зубы выбьет и в глотку засунет, если он появится у нас на пороге. Хитклиф так и сделает!

Я вложила апельсин в его руку и попросила передать отцу, что женщина по имени Нелли Дин ждет у садовых ворот, чтобы с ним поговорить. Гэртон отправился по дорожке к дому и вошел внутрь, но вместо Хиндли на крыльце показался Хитклиф; я сразу же повернулась и со всех ног кинулась бежать, и бежала без оглядки, пока не очутилась у указательного столба, и меня все время преследовало чувство, что я повстречалась с нечистой силой. Эта история напрямую не касается влюбленности мисс Изабеллы, разве что она заставила меня утвердиться в намерении пристально следить за событиями и делать все возможное, дабы пресечь губительное влияние Хитклифа на нашу жизнь в поместье. Я даже готова была выдержать дома бурю из-за того, что порчу настроение миссис Линтон.