Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Пойдемте, – сказала я, взяв Кэти за руку и почти силком втащив ее за калитку, ибо она медлила, беспокойно вглядываясь в лицо говорившего, слишком суровое, чтобы выдать обман.

Хитклиф подъехал ближе и, наклонившись к ней, произнес:

– Мисс Кэтрин, признаюсь, я не очень терпелив с Линтоном, а Гэртон и Джозеф – и того меньше. Да, он живет среди черствых людей. Ему так хочется нежности и любви, и сказанное вами доброе слово станет для него лучшим лекарством. Не слушайте жестоких предостережений миссис Дин, будьте добрее и придумайте, как его навестить. Он думает о вас день и ночь, вбил себе в голову, что вы его ненавидите, и нам никак его не разубедить, ведь вы же у нас не бываете и ему не пишете.

Я закрыла калитку и подперла ее камнем в помощь разбитому замку. Потом, раскрыв зонтик, спрятала под ним свою подопечную, так как дождь уже капал сквозь шумящие на ветру ветви деревьев, давая понять, что медлить не стоит. Спеша в сторону дома, мы не могли обсудить нашу встречу с Хитклифом, но я и без слов понимала, что сердце Кэтрин теперь окутано двойной печалью. Ее черты выражали такую грусть, что, казалось, принадлежали кому-то другому. Без сомнения, она считала все услышанное правдой от первого до последнего слова.

Хозяин удалился к себе отдыхать еще до нашего прихода. Кэти осторожно прокралась к нему в комнату справиться о здоровье, но он уже спал. Вернувшись, она попросила меня посидеть с нею в библиотеке. Мы вместе попили чаю, а после она прилегла на ковер и сказала, что не желает разговаривать, потому что устала. Я взяла книгу и сделала вид, что читаю. Как только мисс Кэти решила, что я увлеклась книгой, она вновь принялась тихонько всхлипывать – в последнее время это стало ее любимым занятием. Я дала ей возможность немного поплакать, а потом попробовала увещевать, с презрением и издевкой высмеивая уверения мистера Хитклифа касательно его сына, словно не сомневалась, что Кэти непременно со мною согласится. Увы! Мне не удалось повлиять на впечатление, которое произвел на девушку услышанный рассказ. Хитклиф добился своего.

– Возможно, ты и права, Эллен, – ответила Кэти. – Но у меня все время будет камень на сердце, пока я не узнаю наверное. Я должна сказать Линтону, что не пишу ему не по своей воле, и убедить его, что чувства мои неизменны.

Что толку было возмущаться и спорить с ее глупой доверчивостью? В тот вечер мы расстались в ссоре, но наутро я уже шагала по дороге в «Грозовой перевал» рядом с пони моей юной упрямицы. Не было у меня сил видеть ее горе, бледное лицо, печальные глаза и подавленное настроение, и я сдалась в слабой надежде, что при встрече с самим Линтоном его поведение докажет ей, как мало в словах Хитклифа правды.

Глава 23

Дождливая ночь привела за собою туманное утро – на дворе одновременно подмораживало и моросило, и дорогу нашу пересекали ручейки, сбегавшие после ненастья с холмов. Я сильно промочила ноги, а потому расстраивалась и злилась, но именно в таком настроении как раз и совершаются дурные поступки. В фермерский дом мы зашли через кухню, желая удостовериться, что мистер Хитклиф действительно уехал, так как я с сомнением относилась к его заверениям.

У пылавшего очага в одиночестве сидел Джозеф, блаженствуя, словно в райских кущах – на столе перед ним стояла огромная кружка эля с накрошенными в нее большими кусками подрумяненной овсяной лепешки. Изо рта у него торчала черная короткая трубка. Кэтрин подбежала к огню согреться. Я спросила, дома ли хозяин. Мой вопрос так долго оставался без ответа, что мне подумалось, будто старик оглох, и я снова задала свой вопрос, на этот раз громче.

– Не-е-ет! – рявкнул он или, скорее, фыркнул через нос. – Не-е-ет! Шли бы вы, откуда пришли.

– Джозеф! – одновременно с моими словами прозвучал из комнаты недовольный окрик. – Сколько можно тебя звать? Осталось всего несколько красных угольков. Джозеф, немедля иди сюда!

Увлеченное попыхивание трубкой и взгляд, который он решительно уставил в огонь, давали понять, что призыв этот старик пропустил мимо ушей. Ни служанки, ни Гэртона не было видно – женщина, вероятно, ушла по делам, а парень работал. Мы узнали голос Линтона и вошли.

– Чтоб тебе помереть с голоду на чердаке! – воскликнул юноша, приняв наши шаги за поступь нерадивого слуги, но, заметив свою ошибку, осекся.

Кузина бросилась к нему.

– Это вы, мисс Линтон? – проговорил юноша, подняв голову с подлокотника большого кресла, в котором полулежал. – Нет, не целуйте меня, мне от этого делается трудно дышать. Подумать только! Папа говорил, что вы придете, – продолжал он, кое-как придя в себя после объятий; Кэтрин же стояла с весьма удрученным видом. – Сделайте милость, закройте дверь, вы оставили ее открытой. Эти… эти подлые твари не могут подбросить в камин угля. А здесь так холодно!

Я поворошила золу и сама вывернула в огонь ведерко с углем. Больной пожаловался, что его запачкало пеплом. При этом он мучительно закашлялся, и было видно, что его лихорадит, так что я не стала пенять на его капризный характер.

– Ну, Линтон, – тихо сказала Кэтрин, когда нахмуренный лоб кузена разгладился. – Вы рады меня видеть? Могу я что-нибудь для вас сделать?

– Почему вы раньше не приходили? – спросил он. – Лучше бы приходили, а не писали. Я ужасно уставал, когда должен был писать такие длинные письма. Поговорить было бы куда лучше. А сейчас я не в силах даже говорить – ничего не могу. Куда запропастилась Зилла? – И, посмотрев в мою сторону, добавил: – Вы не поищете ее на кухне?

Не получив благодарности за предыдущую услугу и не имея желания бегать с его поручениями туда-сюда, я ответила:

– Там нет никого, кроме Джозефа.

– Я хочу пить! – раздраженно воскликнул Линтон и отвернулся. – С тех пор как папа уехал, Зилла все время таскается в Гиммертон. Это гадко! Мне приходится спускаться вниз: они сговорились делать вид, что не слышат, когда я зову их сверху.

– Ваш отец внимателен к вам, мастер Хитклиф? – спросила я, чувствуя, что дружеские порывы Кэтрин не находят отклика.

– Внимателен? По крайней мере, он их заставляет быть чуть более внимательными. Негодяи! – вскричал он. – Знаете, мисс Линтон, этот грубиян Гэртон надо мной смеется! Ненавижу его! Всех их ненавижу! Гнусные мерзавцы!

Кэти увидела на полке кувшин, налила воды в бокал и принесла ему. Линтон попросил ее добавить ложечку вина из стоявшей на столе бутылки. Немного отпив, он стал как будто спокойнее и сказал, что она очень добра.

– И вы рады меня видеть? – повторила она свой вопрос, с радостью заметив на его лице слабое подобие улыбки.

– Да, рад. А услышать ваш голос – такая приятная неожиданность! Но я ужасно досадовал, что вы не приходите. А папа уверял, что все из-за меня. Называл меня жалким, убогим, никчемным существом, говорил, что вы меня презираете и что если бы он был на моем месте, то сейчас имел бы больше прав на «Дроздов», чем ваш отец. Но вы не презираете меня, мисс…

– Зовите меня Кэтрин или Кэти, – прервала его моя юная леди. – Презираю вас? Нет! После батюшки и Эллен я люблю вас больше всех людей на земле. Но мистера Хитклифа я не люблю и не стану приходить, когда он вернется. Он надолго уехал?

– Не очень. Но с начала охотничьего сезона он часто бродит по вересковым полям, и в его отсутствие вы можете провести со мною часок-другой. Приходите! Думаю, на вас я не буду сердиться. Вы же не дадите мне повода и всегда будете готовы помочь, правда?

– Да, – ответила Кэтрин, гладя его длинные шелковистые волосы. – Если бы батюшка разрешил, я проводила бы с вами половину своего времени. Красавчик Линтон! Вот бы вы были моим братцем!

– И тогда вы относились бы ко мне, как к своему отцу? – заключил Линтон, повеселев. – А папа говорит, что вы полюбили бы меня еще больше – больше всех на свете, если бы были моей женой. И мне тоже этого бы хотелось.

– Нет, я никого не полюблю больше, чем батюшку, – серьезно сказала Кэтрин. – К тому же люди иногда ненавидят своих жен, но только не сестер и не братьев. Будь вы моим братом, вы жили бы с нами, и папочка любил бы вас так же, как он любит меня.

Линтон стал отрицать, что мужья могут ненавидеть своих жен, но Кэти стояла на своем, и ей хватило ума рассказать для примера, какое отвращение испытывал отец Линтона к ее тетушке. Я попыталась остановить эту неосторожную речь, но не успела, и Кэти высказала все, что знала. Молодой Хитклиф с досадой заявил, что сказанное ею – ложь.

– Мне говорил об этом отец, а он никогда не лжет, – уверенно ответила она.

– А мой отец презирает вашего! – закричал Линтон. – Он его называет трусливым дураком!

– Ваш отец – дурной человек, – строго сказала Кэтрин. – А вы негодный мальчишка, раз осмеливаетесь повторять такие слова. Он наверняка злой, иначе тетушка Изабелла не ушла бы от него.

– Она вовсе не ушла от него. И не смейте со мной спорить!

– Нет, ушла! – воскликнула моя юная леди.

– Тогда я вам кое-что скажу, – продолжал Линтон. – Ваша мать не любила вашего отца. Вот так-то!

– О! – воскликнула Кэтрин, придя в такую ярость, что больше ничего не смогла выговорить.

– Она любила моего, – добавил Линтон.

– Ах, ты маленький врун! Теперь я тебя ненавижу! – задыхаясь, крикнула Кэти, раскрасневшись от гнева.

– Любила! Любила! – нараспев повторял Линтон, глубже втиснувшись в кресло и откинув голову, дабы в полной мере насладиться смятением спорщицы, которая стояла позади него.

– Прекратите, мастер Хитклиф, – вмешалась я. – Должно быть, это еще одна сказка вашего отца.

– Нет, не его! А вы помолчите! – ответил он. – Любила! Любила, Кэтрин! Любила! Любила!

Кэти, вне себя от злости, так яростно тряхнула кресло, что Линтон упал на подлокотник. И сразу же юношу охватил удушливый кашель, положивший конец его торжеству. Кашель не отпускал его так долго, что испугал даже меня. А Кэти разрыдалась, пораженная тем, что натворила, хотя больше никаких слов ею сказано не было. Я держала Линтона, пока не прошел припадок. После чего он оттолкнул меня и молча положил на подлокотник голову. Кэтрин тоже уняла слезы, села напротив и мрачно уставилась в огонь.

– Как вы себя чувствуете, мастер Хитклиф? – спросила я, подождав минут десять.

– Пусть бы она чувствовала себя так же, как я, – ответил он. – Противная злюка! Гэртон меня даже пальцем не трогает, он ни разу в жизни меня не ударил. А сегодня мне было лучше, и вот… – Его голос перешел в хныканье.

– Я вас не ударила! – пробормотала Кэти, прикусив губу, стараясь избежать нового всплеска эмоций.

Линтон вздохнул и застонал, словно испытывал сильнейшее страдание. Так продолжалось с четверть часа; по-видимому, целью его было вконец расстроить кузину, потому что, как только он слышал ее приглушенное всхлипывание, в модуляциях его голоса с новой силой начинали звучать мука и боль.

– Простите, что я сделала вам больно, Линтон, – наконец сказала она в полном изнеможении. – Но мне не было бы плохо от этого слабого толчка, поэтому я никак не ожидала, что он нанесет вам вред. Но все же вред не такой уж большой, правда, Линтон? Как же теперь я пойду домой, зная, что из-за меня вам стало плохо? Ответьте! Поговорите со мною!

– Я не могу с вами говорить, – проворчал он. – Вы так сильно толкнули меня, что нынче я всю ночь напролет буду задыхаться от кашля! Если бы вы только знали, каково это! Сами-то вы уснете в уютной постели, а мне предстоит мучиться, и рядом не будет ни одной живой души! Интересно, что бы вы делали в такие ужасные ночи.

И он громко завыл от жалости к самому себе.

– Раз уж такие ужасные ночи вам не впервой, – сказала я, – значит, не мисс Кэти виновата в том, что вам стало хуже. С вами случилось бы то же самое, если бы она вовсе сюда не приходила. Впрочем, она больше не будет вас беспокоить, и, наверное, вам станет легче, когда мы уйдем.

– Мне уйти? – уныло спросила Кэтрин, склонившись к нему. – Вы хотите, чтобы я ушла, Линтон?

– Вы не исправите того, что совершили, – раздраженно ответил он, отшатнувшись. – Скорее сделаете еще хуже – станете дразнить, и у меня начнется лихорадка.

– Стало быть, мне уйти? – повторила она.

– По крайней мере, отстаньте от меня, – сказал он. – Не могу слушать вашу болтовню.

Кэтрин не сразу поддалась моим уговорам отправиться восвояси. Но так как Линтон не смотрел на нас и молчал, она в конце концов сделала несколько шагов к двери, а я последовала за нею. И тут нас остановил вопль. Линтон соскользнул со своего кресла на каменный пол перед камином и принялся корчиться, словно упрямый избалованный ребенок, намеренный изобразить огромное горе и обиду. Я прекрасно поняла, каково его настроение, судя по тому, как он себя с нами вел, и сразу решила, что будет безумием пытаться его ублажить. Другое дело моя спутница. Кэтрин в ужасе бросилась назад, опустилась на колени, стала плакать, утешать, умолять, пока он не затих из-за нехватки воздуха, а вовсе не из раскаяния, что расстроил кузину.

– Я уложу его на скамью, – сказала я. – И пусть там корчится, сколько душе угодно. А у нас нет времени на это смотреть. Надеюсь, вы удовлетворены, мисс Кэти, и теперь понимаете, что вы не тот человек, который может ему помочь, и что его здоровье никак не связано с нежными чувствами к вам. Ну, вот так, уложили! Пойдемте. Как только он поймет, что рядом никого нет, он прекратит чудить и успокоится.

Она положила ему подушку под голову и предложила принести воды. От воды он отказался и начал ерзать на подушке, словно это был камень или колода. Кэтрин попыталась устроить ее поудобнее.

– Не могу так лежать, – сказал он. – Слишком низко.

Она принесла другую подушку и подсунула ему под голову поверх той.

– А так слишком высоко, – пробормотал капризный мальчишка.

– Как же тогда мне ее положить? – отчаявшись, спросила она.

Поскольку Кэтрин стояла у скамьи, чуть наклонившись, Линтон подался вперед и, приникнув к кузине, склонил голову ей на плечо.

– Нет, так дело не пойдет, – вмешалась я. – Вам вполне хватит подушки, мастер Линтон. Мисс Кэти и без того потратила на вас слишком много времени. И мы не можем более оставаться здесь даже на пять минут.

– Нет, нет, можем! – перебила меня Кэти. – Сейчас он стал добрее и спокойнее. Он начал понимать, что сегодня ночью я буду несчастнее его, если решу, что из-за моего прихода ему стало хуже, и тогда я не осмелюсь прийти сюда снова. Скажите правду, Линтон, потому что, если я и впрямь сделала вам больно, мне не следует больше у вас бывать.

– Вы должны приходить, чтобы помочь мне вылечиться, – ответил он. – Вы просто обязаны, потому что причинили мне страдания – сами знаете, очень большие страдания. Когда вы пришли, мне не было так плохо, как сейчас, верно?

– Вы сами довели себя до припадка, потому что кричали и горячились. Не одна я виновата, – сказала его кузина. – Но ведь мы теперь друзья. И вы хотите… Вы бы правда желали иногда меня видеть?

– Я же сказал, что хочу, – нетерпеливо ответил он. – Сядьте на скамью и дайте мне положить голову к вам на колени. Так мы сидели с матушкой – целыми днями вместе. Сидите тихо и ничего мне больше не говорите. Можете спеть песню, если умеете, или рассказать красивую, длинную, интересную балладу – из тех, каким вы обещали меня научить, – или какую-нибудь историю. Но мне больше хотелось бы балладу. Начинайте.

Кэтрин прочла самую длинную, которую помнила наизусть. И это занятие чрезвычайно увлекло обоих. Линтон потребовал еще одну, а затем еще, несмотря на мои строгие возражения. Так продолжалось, пока часы не пробили двенадцать. Тут со двора до нас донеслись шаги Гэртона, который шел обедать.

– А завтра, Кэтрин? Вы придете сюда завтра? – спросил молодой Хитклиф, не выпуская ее платья, когда она с неохотой поднялась, чтобы уйти.

– Нет, – ответила я. – Ни завтра, ни послезавтра.

Однако ж Кэтрин, очевидно, дала другой ответ, потому что лоб его разгладился, когда она наклонилась и прошептала что-то ему на ухо.

– Завтра вы никуда не пойдете, запомните это, мисс, – сказала я, когда мы вышли из дома. – Или вы уж размечтались?

Она улыбнулась.

– Тогда я все сделаю, чтобы этого не произошло, – продолжала я. – Велю починить замок на калитке, а другой дорогой вам не уйти.

– Я могу перелезть через ограду, – рассмеялась она. – «Дрозды» – не тюрьма, Эллен, а ты не тюремщица. Кроме того, мне почти семнадцать, я уже взрослая. И я не сомневаюсь, что Линтон быстро поправится, если я буду за ним ухаживать. Я старше его и благоразумнее – во мне нет такого ребячества, ведь правда? Очень скоро он будет во всем меня слушаться, надобно лишь немного его ублажить. Он такой милый и хорошенький, когда не злится. Был бы он мой, я бы его заласкала. Мы бы никогда не бранились, если бы привыкли друг к другу. Разве он тебе не по душе, Эллен?

– По душе? – воскликнула я. – Самый капризный и тщедушный недоросль! К счастью, как считает мистер Хитклиф, до двадцати он вряд ли доживет. Ну а я полагаю, что и до весны не протянет. Не бог весть какая потеря для семьи. Нам еще повезло, что его забрал отец. От нашего доброго отношения он стал бы лишь более нетерпимым и эгоистичным. И я очень рада, что вам не суждено получить его в мужья, мисс Кэтрин.

Выслушав меня, моя спутница оскорбилась. Столь небрежное рассуждение о возможной смерти Линтона ранило ее чувства.

– Он моложе меня, – ответила она после долгого раздумья. – А потому ему и жить дольше. И он проживет, должен прожить не меньше меня. Сейчас он не слабее здоровьем, чем когда впервые приехал к нам на север – я в этом уверена. Он хворает от холода, как и батюшка. Ты говоришь, что мой папа поправится, так почему не может поправиться Линтон?

– Что ж, – сказала я. – значит, нам беспокоиться не о чем. Послушайте, мисс, и запомните: я сдержу слово – если вы еще раз попытаетесь наведаться в «Грозовой перевал», со мною или без меня, я все расскажу мистеру Линтону, и покуда не последует его разрешение, ваша тесная дружба не возобновится.

– Она уже возобновилась, – понуро проворчала Кэтрин.

– Тогда не продолжится.

– Посмотрим, – был ее ответ.

Кэти пустила пони в галоп, а мне пришлось тащиться сзади.

Мы обе пришли домой до обеда. Хозяин решил, что мы бродили по парку, и потому не попросил объяснений нашего отсутствия. Войдя в дом, я поспешила сменить промокшие башмаки и чулки, но из-за того, что так долго пробыла с мокрыми ногами, случилась беда. На следующее утро я слегла и три недели кряду была не в состоянии исполнять свои обязанности – до того случая, как и после него, ничего подобного со мною не бывало – и слава богу!

Моя юная барышня вела себя словно ангел – приходила ухаживать за мною и скрашивала мое одиночество. Я ужасно расстраивалась, что прикована к постели – это так утомительно для натуры неугомонной и деятельной. Но грех было жаловаться. Стоило мисс Кэтрин покинуть комнату мистера Линтона, как она тут же появлялась у моей постели. Ее день был поделен между нами обоими, на развлечения она не тратила ни минуты. Она забывала поесть, не бралась за уроки и игры и была самой ласковой нянькой на свете. Должно быть, доброе было у нее сердце, если, так любя своего отца, она столько времени уделяла и мне.

Я сказала, что ее день был поделен между нами, но хозяин ложился спать рано, а мне после шести часов обычно ничего не требовалось, так что вечера целиком принадлежали ей одной. Бедняжка! Я совсем не задумывалась, что она делает после чая. И хотя частенько, когда она заглядывала ко мне пожелать покойной ночи, я замечала разрумянившиеся щечки и покрасневшие кончики тонких пальцев, и вместо того, чтобы догадаться о ее поездках по холодным вересковым полям, я считала, что причиной тому – слишком жарко растопленный камин в библиотеке.

Глава 24

По прошествии трех недель я смогла выйти из своей комнаты и походить по дому. Первый раз решив посидеть вечерком вместе с Кэтрин, я попросила ее почитать мне вслух, потому что глаза мои ослабли. Мы расположились в библиотеке, хозяин уже лег в постель. Она согласилась, но, как мне показалось, без удовольствия, и поэтому, решив, что мой выбор книг ей не подходит, я предложила найти что-то, что ей по душе. Она сняла с полки одну из своих любимых книг и почти час без перерыва читала, но затем посыпались вопросы:

– Эллен, ты не устала? Может, тебе лучше лечь? Тебе не станет хуже, ты ведь так долго не ложишься?

– Нет, нет, дорогая, я не устала, – всякий раз отвечала я.

Поняв, что с места меня не сдвинуть, она решила испробовать другое средство и стала изображать, что утомлена, принялась зевать, потягиваться и наконец заявила:

– Эллен, мне надоело.

– Тогда бросьте читать. Давайте поговорим, – предложила я.

Это было еще хуже. Она ерзала, вздыхала, до восьми поглядывала на часы и в конце концов отправилась в свою комнату. И судя по тому, что имела недовольный, мрачный вид и постоянно терла глаза, была совершенно сонная. На следующий вечер она казалась еще более нетерпеливой, а в третий, оставшись со мною вдвоем, пожаловалась на головную боль и удалилась. Ее поведение показалось мне странным и, посидев довольно долго в одиночестве, я все же решила пойти справиться, не стало ли ей лучше, и предложить спуститься вниз и прилечь на диван, вместо того чтобы сидеть у себя в кромешной темноте. Но наверху Кэтрин не оказалось, как не обнаружилось ее и внизу. Слуги утверждали, что никого не видели. Я приложила ухо к двери мистера Эдгара – там было тихо. Тогда я вернулась в комнату Кэтрин, потушила свечу и села у окна.

Ярко светила луна, кое-где на земле белел снег, и мне подумалось, что она, быть может, вздумала прогуляться по саду на сон грядущий. Вдруг я разглядела фигуру какого-то человека, крадущегося вдоль ограды внутри парка, но это была не моя барышня. Когда на него упал свет, я узнала одного из конюхов. Он простоял довольно долго, глядя на проезжую дорогу, потом быстрым шагом пошел вперед, словно что-то заметил, и вскоре появился вновь, ведя под уздцы пони мисс Кэти. Она только что спешилась и шла рядом. Конюх тихонько повел лошадку на конюшню, а Кэти забралась в дом, отворив створку окна в гостиной, и бесшумно проскользнула наверх, где я ее и поджидала. Она аккуратно закрыла дверь, скинула покрытые снегом башмаки, развязала ленты шляпы и, не подозревая, что за нею следят, собиралась снять мантилью, но тут я встала и объявила себя. Кэтрин застыла, как камень, пробормотала что-то невнятное и больше не двигалась.

– Моя дорогая мисс Кэтрин, – заговорила я, слишком хорошо помня ее недавнюю заботу обо мне, чтобы начать с выговора. – Куда же вы ездили в такой час? И почему пытаетесь меня обмануть, рассказывая небылицы? Где вы были? Говорите же!

– На том конце парка, – запинаясь, сказала она. – Я тебя не обманывала.

– И больше нигде? – не отставала я.

– Нет, – чуть слышно пробормотала она.

– Ох, Кэтрин! – с горечью воскликнула я. – Вы сами понимаете, что поступаете дурно, иначе не стали бы мне лгать. И меня это очень печалит. Я бы скорее согласилась три месяца лежать больной, чем слушать заведомую ложь.

Кэти кинулась ко мне и, расплакавшись, обвила мою шею руками.

– Понимаешь, Эллен, я так боюсь, что ты разозлишься, – сказала она. – Обещай не сердиться, и я все тебе расскажу без утайки. Мне и самой не хочется ничего скрывать.

Мы уселись у окна, и я уверила ее, что браниться не буду, каков бы ни был ее секрет – а я, конечно, и без того догадалась, – и Кэти начала свой рассказ:

– Я была в «Грозовом перевале», Эллен. С тех пор как ты заболела, я ездила туда каждый день, кроме трех раз до того, как ты стала выходить из комнаты, и двух после. Я давала Майклу книжки и картинки, и за это он вечером седлал Минни, а потом отводил ее на конюшню. Имей в виду, его ты тоже не должна ругать! Туда я приезжала в половине седьмого, обычно оставалась до половины девятого и галопом мчалась домой. И ездила я вовсе не для развлечения; часто мне бывало очень горько, иногда радостно – может, раз в неделю. Сначала я думала, что мне предстоит нелегкое дело – убедить тебя, чтобы ты позволила мне сдержать данное Линтону слово, потому что, уходя, я пообещала ему приехать на следующий день. Но поскольку на следующее утро ты оставалась в своей комнате, я смогла убежать без всяких хлопот. Пока Майкл чинил замок на калитке у парковых ворот, я взяла у него ключ, объяснив, что кузен ждет моего прихода, потому что сам он болен и не может приехать в «Дрозды», а батюшка меня не пускает. Я договорилась с Майклом о пони. Он любит читать и собирается скоро от нас уйти, потому что женится. И он предложил, чтобы я взамен дала ему почитать книги из нашей библиотеки, но я решила, что лучше принесу свои – так получилось даже лучше.

В мой второй приезд Линтон был оживлен, и их служанка Зилла убрала для нас комнату, жарко затопила камин и сказала, что раз Джозеф на молитвенном собрании, а Гэртон Эрншо ушел с собаками на охоту – повывести из наших лесов фазанов, как я узнала потом, – мы можем делать, что нам вздумается. Она принесла мне подогретого вина и пряников и вела себя на редкость дружелюбно. Линтон сидел в кресле, а я – в маленьком кресле-качалке у камина. Мы смеялись и весело болтали – нам так многое хотелось сказать друг другу. Мы строили планы, куда пойдем и что будем делать летом, но не стану их пересказывать, потому что ты сочтешь их глупыми.

Впрочем, один раз мы почти поссорились. Линтон заявил, что лучше всего провести жаркий июльский день, лежа с утра до вечера на поросшем вереском холмике посреди пустоши. И чтобы в цветах сонно гудели пчелы, над головою пели жаворонки и в синем безоблачном небе весь день сияло солнце. Так он представляет себе райское блаженство. У меня же была в голове другая картина: я качаюсь на ветке шелестящего зеленого дерева, дует западный ветер, по небу несутся освещенные солнцем белые облака, и не только жаворонки, но и дрозды, певчие и черные, а с ними коноплянки и кукушки заливаются со всех сторон; вересковая пустошь вдали кое-где переходит в прохладные тенистые долины, рядом со мною высокие травы на кочках колышутся, словно волны под легким ветерком; деревья, журчащие ручьи – словом, весь мир вокруг полон жизни и неистовой радости. Линтон хотел, чтобы все лежало в упоении покоя, я же мечтала, чтобы все сверкало и плясало в праздничном великолепии. Я сказала ему, что его рай какой-то полуживой, а он ответил, что мой – какой-то пьяный. Я сказала, что в его раю я усну, а он сказал, что в моем он станет задыхаться, и сразу же рассердился. В конце концов мы решили, что испробуем и то, и другое, когда позволит погода, а потом поцеловались, снова став друзьями.

Мы просидели так час, и я, оглядев просторную комнату с гладким, не покрытым ковром полом, подумала, как замечательно было бы отодвинуть стол и во что-нибудь поиграть. Я попросила Линтона позвать Зиллу, чтобы она тоже приняла участие – тогда мы сможем поиграть в жмурки. Она будет нас ловить, как ты когда-то, помнишь Эллен? Но Линтон отказался. Заявил, что никакого удовольствия ему это не доставит. Но согласился поиграть со мною в мяч. В чулане среди груды старых игрушек, волчков, обручей, ракеток и воланов мы нашли два мяча. На одном была выписана буква «К», на другом – «Х». Я захотела взять тот, что с буквой «К», потому что мое имя – Кэтрин, а буква «Х» могла означать Хитклиф – фамилию Линтона. Но из второго мяча высыпалось немного отрубей, и Линтону это не понравилось. Я все время его обыгрывала, и он снова рассердился, закашлялся и уселся в свое кресло. Правда, в тот вечер он злился недолго. Ему очень полюбились две или три милые песенки – твои песенки, Эллен; и когда я должна была уходить, он просил и даже умолял меня прийти вечером на следующий день. Я пообещала. Мы с Минни помчались домой, как ветер, и я всю ночь до утра видела во сне «Грозовой перевал» и моего дорогого, милого кузена.

Поутру мне было грустно: отчасти потому, что тебе сильно нездоровилось, а отчасти потому, что мне так хотелось, чтобы батюшка знал о моих поездках и не возражал против них. После чая, когда я пустилась в дорогу, в небе засияла луна, и мрак рассеялся. «Меня ждет еще один счастливый вечер», – думала я. Но еще больше меня радовало, что такой же счастливый вечер ожидает и Линтона. Я быстро проехала по саду и уже поворачивала за дом, как навстречу вышел тот парень, Эрншо, взял Минни под уздцы и пригласил меня войти через парадную дверь. Он похлопал Минни по шее и назвал красивой лошадкой. Мне показалось, что он пробует завязать со мной беседу. Но я лишь предупредила, чтобы он не трогал пони, не то она его лягнет. На что он ответил со своим грубым выговором: «Ничиво, мне не страшно» – и с улыбкой посмотрел на ее ноги. Я почти готова была дать ему испробовать их удар, однако он пошел вперед открыть мне дверь и, когда поднимал щеколду, взглянув наверх, на надпись, проговорил с дурацким сочетанием неловкости и восторга:

– Мисс Кэтрин, я умею читать вон то.

– Прекрасно! – воскликнула я. – Давайте послушаем. Вы, наверное, и вправду поумнели. – Он прочитал медленно и протяжно, выговаривая каждую букву: «Гэртон Эрншо».

– А цифры? – спросила я, желая его подбодрить, потому что почувствовала, что он вдруг замолк и больше не может сказать ни слова.

– Еще не выучился, – отвечал он.

– Вот оболтус! – воскликнула я и весело засмеялась над его неудачей.

Болван уставился на меня; на его губах играла улыбка, но брови хмурились, словно он не мог решить, надо ли смеяться вместе со мной: явилось ли мое веселье следствием дружеского отношения или – как было на самом деле – презрения. Я разрешила его сомнения, вновь напустив серьезность и попросив его удалиться, ибо я приехала не к нему, а к Линтону. Парень покраснел – это стало видно даже при лунном свете, – отпустил щеколду и скрылся с видом уязвленной гордости. Наверное, возомнил себя таким же образованным, как Линтон, раз научился читать свое имя, и никак не ожидал, что я думаю иначе.

– Постойте, мисс Кэтрин, душа моя! – прервала я ее. – Не буду вас ругать, но ваше поведение мне совсем не по нраву. Если бы вы помнили, что Гэртон такой же вам кузен, как мастер Хитклиф, вы почувствовали бы, как некрасиво себя повели. По крайней мере, его желание стать таким же образованным, как Линтон, достойно всяческих похвал, и, возможно, он выучился читать не только для того, чтобы похвастаться. Я не сомневаюсь, что когда-то вы заставили его устыдиться своего невежества, и он захотел исправиться и сделать вам приятное. Потешаться над его не самой удачной попыткой значит быть дурно воспитанной. А если бы вы росли так, как он, разве вы не превратились бы в такую же деревенщину? В детстве он был шустрый и сообразительный не хуже вашего, и мне больно видеть, как вы его презираете только потому, что этот подлый Хитклиф так несправедливо с ним обошелся.