Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

На подоконнике перед нею лежала раскрытая книга, и время от времени едва заметный ветерок перебирал страницы. Думаю, книгу положил Линтон, ибо сама Кэтрин ни разу не попробовала развлечь себя чтением или каким-нибудь другим делом. Эдгар же проводил многие часы, стараясь привлечь внимание жены к вещам, когда-то ее занимавшим. Она осознавала, для чего это делалось, и, будучи в спокойном настроении, терпеливо сносила его ухищрения, лишь иногда намекая на их бесполезность подавляемым усталым вздохом и под конец останавливая его грустной улыбкой и поцелуем. В иных случаях она недовольно отворачивалась, закрывала руками лицо или даже зло отталкивала мужа. Тогда он оставлял ее в покое, понимая, что ничего хорошего из его затеи не выйдет.

Еще звонили колокола гиммертонской часовни и с долины доносилось ласковое и нежное журчание полноводного ручья. Эти сладкие весенние звуки заменяли пока еще не пробудившийся шелест листвы – он поглотит эту музыку летом, когда в поместье зазеленеют деревья. В тихие дни после обильного таяния снега или продолжительных ливней в «Грозовом перевале» всегда был слышен шум ручья. О «Грозовом перевале» и думала Кэтрин, прислушиваясь к плеску бегущей воды, если, конечно, она вообще о чем-то думала и к чему-то прислушивалась. Но в ее глазах было то рассеянное, отстраненное выражение, о котором я говорила ранее. Казалось, она не воспринимает никаких материальных предметов ни зрением, ни слухом.

– Вам письмо, миссис Линтон, – сказала я, осторожно вложив его в лежавшую на коленях руку. – Нужно прочесть его сейчас, потому что требуется дать ответ. Хотите, чтобы я сломала печать?

– Да, – ответила она, но ее глаза не изменили своего выражения.

Я открыла письмо, оно было очень коротким.

– А теперь, – продолжала я, – прочтите его.

Она отвела руку, и письмо упало на пол. Я вновь положила его ей на колени и стояла в ожидании, когда ей вздумается опустить на него свой взгляд. Минуты тянулись долго, и в конце концов я предложила:

– Быть может, вы желаете, чтобы я прочла его вам? Оно от мистера Хитклифа.

Кэтрин вздрогнула, в глазах засветилось узнавание и беспокойство, она усиленно пыталась собраться с мыслями. Взяла письмо и как будто принялась читать, но, дойдя до подписи, лишь вздохнула. Мне стало ясно, что смысл послания ускользает от нее, ибо вместо ожидаемого мною ответа она указала на имя и взглянула на меня с немым вопросом, полным волнения и скорби.

– Он хочет вас видеть, – сказала я, догадавшись, что ей требуется толкователь. – Сейчас он в саду и с нетерпением ожидает, какой я принесу ответ.

Сказав это, я заметила, что большая собака, лежавшая на солнце в траве, навострила уши, словно собираясь залаять, а потом снова их опустила и принялась вилять хвостом, из чего следовало, что к дому подошел кто-то знакомый. Миссис Линтон наклонилась вперед и, затаив дыхание, слушала. Через минуту в прихожей послышались шаги. Открытая дверь оказалась слишком большим искушением для Хитклифа, и он вошел. Скорее всего, он подумал, что я вряд ли сдержу данное ему обещание, и принял решение действовать на свой страх и риск. Кэтрин смотрела на дверь с напряженным вниманием. Хитклиф не сразу нашел нужную комнату, и она сделала мне знак встретить его и впустить к ней, но прежде чем я дошла до двери, он уже был на месте и, ринувшись к Кэтрин, сжал ее в объятиях.

Минут пять он ничего не говорил и не отпускал ее, покрывая поцелуями – столько поцелуев он, наверное, не дарил никому за всю свою жизнь. Кэтрин первая поцеловала его, и я ясно видела, что в крайнем смятении он никак не решался посмотреть ей в лицо. Однако стоило ему взглянуть на нее, как его поразила та же неизбежная мысль, что и меня: нет никаких надежд на окончательное выздоровление, Кэтрин обречена и наверняка умрет.

– О, Кэти! О жизнь моя! Как мне вынести это! – Он даже не пытался скрыть своего отчаяния. Теперь он смотрел на нее, не отрывая глаз, и мне казалось, что этот пристальный взгляд вот-вот затуманится слезами. Но в глазах его была лишь мука, не слезы.

– Что такое? – сказала Кэтрин, отпрянув и взглянув на него с недовольным выражением. Ее настроение под воздействием капризов беспрестанно менялось. – Ты и Эдгар разбили мне сердце, Хитклиф! И вы оба приходите ко мне оплакивать содеянное, словно не меня, а вас надо жалеть! Не стану я жалеть вас, вот уж нет! Вы убили меня – и, думаю, к собственной пользе! Вон какой ты сильный! Сколько лет ты собираешься прожить после того, как меня не станет?

Хитклиф, когда обнимал ее, опустился на одно колено и теперь хотел подняться, но она схватила его за волосы и толкнула вниз.

– Жаль, я не могу держать тебя в объятиях, пока оба мы не умрем, – с горечью продолжала она. – Мне не должно быть дела до твоих страданий. И они меня совсем не волнуют. Почему бы тебе не страдать? Ведь я-то страдаю! Ты забудешь меня? Будешь счастлив, когда я лягу в землю? А через двадцать лет скажешь: «Вот могила Кэтрин Эрншо. Когда-то я ее любил, и мне было больно ее потерять. Но все прошло. Потом я любил многих других. Мои дети дороже мне, чем она, и на пороге смерти я не стану радоваться, что иду к ней, мне будет жаль покидать их!» Ты скажешь так, Хитклиф?

– Не мучай меня, не то я, как ты, сойду с ума! – закричал он, скрежеща зубами, и рывком высвободил голову из ее рук.

Для стороннего наблюдателя оба они являли собою невероятное и страшное зрелище. Кэтрин вполне могла считать небеса местом изгнания, если вкупе со своею земною плотью она не желала лишаться и своего земного нрава. Сейчас ее лицо выражало исступленную мстительность – бледное, с бескровными губами и сверкающими глазами; в зажатом кулаке остался клок вырванных волос. Что до ее товарища, то, поднимаясь, он оперся на одну руку, а другой схватил руку Кэтрин; и так мало в нем было нежности и сочувствия к ее состоянию, что, когда он отпустил ее, я заметила четыре синих пятна, оставленных им на прозрачной коже.

– Неужто в тебя дьявол вселился, – грозно вскричал он, – если ты, умирая, говоришь мне такое? Ты понимаешь, что твои слова будут навек запечатлены в моей памяти и после того, как ты покинешь меня, станут врезаться в нее все глубже и глубже? Ты знаешь, что это ложь, будто я убил тебя; и, Кэтрин, ты также знаешь, что я не в силах забыть тебя, как собственное свое естество! Твоему дьявольскому себялюбию недостаточно, что, когда ты упокоишься с миром, я буду корчиться в адских муках?

– Я не упокоюсь с миром, – простонала Кэтрин, ощутив телесную слабость, отмеченную сильным и неровным биением сердца. От чрезмерного возбуждения было и видно, и слышно, как оно стучит. Больше она ничего не сказала, ожидая, пока минует приступ. Затем заговорила вновь, уже мягче: – Я не желаю, чтобы ты мучился сильнее меня, Хитклиф. Просто хочу никогда с тобой не расставаться. И если в будущем мои слова заставят тебя страдать, знай, что под землей я тоже страдаю, и, ради меня, прости их мне! Подойди и встань опять на колено. Ты ни разу в жизни не сделал мне больно. Нет. Но коли ты сейчас питаешь ко мне злобу, то потом вспоминать ее будет тяжелее, чем мои жестокие слова. Ну, подойди же ко мне! Подойди!

Хитклиф приблизился, встал за спинкой кресла, и наклонился к ней, но так, чтобы она не видела его лица, мертвенно-бледного от душевных терзаний. Кэтрин оглянулась, чтобы на него посмотреть. Он не мог этого допустить и, резко повернувшись, молча направился к камину, где остановился, спиною к нам. Миссис Линтон с подозрением следила за его перемещениями. Каждое его движение рождало в ней новое чувство. Долго она молчала, а потом вновь заговорила, не скрывая негодующего разочарования:

– О, ты видишь, Нелли, он ни на йоту не уступит, чтобы спасти меня от могилы. Вот как он меня любит! Что ж, пусть. Это не мой Хитклиф. Я все равно буду любить моего и заберу его с собою – он у меня в душе. Знаешь, – добавила она задумчиво, – больше всего мне докучает эта ужасная тюрьма. Я устала быть узницей. И изнываю от желания убежать в прекрасный мир и все время пребывать там, а не видеть его в тумане, сквозь слезы, и не томиться по нему, за оградой своего больного сердца – быть вместе с ним и в нем. Нелли, думаешь, ты лучше и счастливей меня, ты такая здоровая и сильная. И ты жалеешь меня. Но очень скоро все переменится. Мне будет жаль тебя. Я буду несказанно далеко от всех вас – там, в вышине. Неужели его не будет со мною? – продолжала она, словно спрашивая саму себя. – Я думала, он этого хочет. Хитклиф, дорогой, не грусти. Ну, подойди же ко мне, Хитклиф!

В нетерпении она поднялась, держась за подлокотник кресла. В ответ на этот искренний призыв он повернулся с видом бесконечного отчаяния. Его большие, мокрые от слез глаза наконец, яростно сверкнув, устремились на нее. Грудь его судорожно вздымалась. Всего одно мгновение они стояли порознь, и я даже не успела заметить, как они соединились вновь. Кэтрин кинулась к нему, он схватил ее и заключил в объятия, из которых, как мне казалось, моя хозяйка живой не выйдет – правду сказать, вид у нее был совершенно бесчувственный. Хитклиф опустился в ближайшее кресло и, когда я поспешила к ним, чтобы посмотреть, не лишилась ли она чувств, заскрежетал зубами с пеной у рта, точно бешеная собака, и сгреб ее в охапку с ревнивой жадностью. Мне почудилось, что рядом со мной не человеческое существо. Казалось, он даже не понимает, что я ему говорю, поэтому я отошла в сторону и в растерянности замолчала.

Вскоре Кэтрин зашевелилась, что немного успокоило меня. Она обхватила его за шею и прижалась щекою к его щеке, а он, покрывая ее безумными ласками, исступленно заговорил:

– Ты учила меня своею жестокостью – жестокостью и ложью. Почему ты презирала меня? Почему ты предала собственное сердце, Кэти? У меня нет слов утешения. Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, целуй меня и плачь, исторгай мои поцелуи и слезы; в них твоя погибель, твое проклятие. Ты любила меня, так какое же право ты имела меня покинуть? Какое право – отвечай? Из-за жалкого чувства к Линтону? Ибо ни невзгоды, ни унижения, ни смерть – ничто, посланное нам Богом или сатаной, не могло бы нас разлучить. Это сделала ты, своей волей. Не я разбил твое сердце – ты разбила его, а разбив свое, ты разбила и мое. Мне лишь хуже оттого, что я крепок. Хочу ли я жить? Что это будет за жизнь, если ты… о Боже! Ты бы хотела жить, похоронив свою душу?

– Оставь меня! Оставь! – всхлипывала Кэтрин. – Если я поступила дурно, то в наказание умираю. Довольно! Ты тоже оставил меня, но я не стану тебя бранить. Я прощаю тебя. Прости и ты.

– Трудно прощать, когда смотришь в эти глаза и касаешься этих безжизненных рук, – ответил он. – Поцелуй меня еще раз, но глаза свои спрячь. Я прощаю то, что ты сделала мне. Я люблю своего убийцу. Но могу ли простить твоего?

Они смолкли. Лиц их не было видно – они прижались щека к щеке и умывались слезами друг друга. Во всяком случае, мне показалось, что плакали оба, ибо Хитклиф, как выяснилось, в такие судьбоносные мгновения умел плакать.

Меж тем я начала беспокоиться. День быстро катился к вечеру, слуга, которого я отправила с поручением, уже вернулся, и в лучах заходящего солнца в долине я различала большое скопление людей на пороге гиммертонской часовни.

– Служба закончилась, – объявила я. – Хозяин будет здесь через полчаса.

Хитклиф прорычал какое-то ругательство и сильнее прижал Кэтрин к себе. Она не шевельнулась.

Вскоре я заметила толпу слуг, идущих по дороге к кухонному флигелю, а чуть позади них и мистера Линтона. Он сам открыл ворота и медленно, словно прогуливаясь, шел к дому и, наверное, наслаждался приятной, мягкой погодой, предвещавшей скорое лето.

– Он уже здесь! – воскликнула я. – Ради всего святого, скорее бегите вниз! На парадной лестнице вы никого не встретите. Поторопитесь! Спрячьтесь за деревьями и ждите, пока он войдет.

– Мне надо идти, Кэти, – сказал Хитклиф, стараясь высвободиться из ее объятий. – Но, живой или мертвый, я увижу тебя еще раз, прежде чем ты ляжешь спать. Я не отойду от твоего окна дальше чем на пять шагов.

– Ты не уйдешь! – противилась она, держа его крепко, насколько хватало сил. – Говорю тебе, ты не можешь уйти!

– Всего на час, – умолял он.

– Ни на минуту, – отвечала она.

– Но я должен – Линтон сейчас будет здесь, – настаивал в тревоге незваный гость.

Он почти поднялся и своим движением чуть не разжал ее пальцы, но она, задыхаясь, вцепилась в него еще сильнее, а ее лицо выражало безумную решимость.

– Нет! – закричала она. – Не уходи! Не уходи! Это последний раз! Эдгар нам ничего не сделает, Хитклиф! Я умру! Умру!

– Черт бы побрал этого болвана! Явился! – воскликнул Хитклиф, вновь опустившись в кресло. – Тише, дорогая! Тише, тише, Кэтрин! Я остаюсь. Если он меня сейчас застрелит, я сойду в мир иной со словами благословения.

Они так и сидели, обнявшись. Я слышала, как хозяин поднимается по лестнице, и от ужаса меня прошиб холодный пот.

– Неужто вы будете слушать ее бред? – с возмущением воскликнула я. – Ведь она не понимает, что говорит. И вы погубите ее, потому что у нее нет разумения спасти саму себя? Вставайте! Еще можно быстро исчезнуть. Это самый дьявольский поступок из всех, что вы совершили. Теперь всем нам конец – хозяину, хозяйке и служанке!

Я взывала, заламывая руки. Услышав шум, мистер Линтон ускорил шаг. Но посреди этих треволнений я с радостью заметила, что руки Кэтрин ослабли и опустились, а голова упала на грудь.

«В обмороке или умерла, – подумала я. – Оно и к лучшему. Ей лучше умереть, чем быть постоянной обузой и сеять кругом несчастье».

Побледнев от удивления и ярости, Эдгар бросился к своему нежданному гостю. Не могу сказать, что именно он намеревался с ним сделать. Однако Хитклиф сразу же пресек возможную сцену, положив ему в руки безжизненное тело.

– Послушайте, – сказал он, – если вы человек, а не дьявол, сначала помогите ей. А уж потом разговаривайте со мной!

Хитклиф ушел в гостиную и сел. Мистер Линтон подозвал меня, и мы с огромным трудом и прибегнув ко множеству средств, привели Кэтрин в чувство, но разум ее мешался. Она вздыхала, стонала и никого не узнавала. Эдгар, целиком поглощенный женой, забыл о своем ненавистном враге. Однако я не забыла. И при первой же возможности пошла к нему. Я попросила Хитклифа удалиться, убедив его, что Кэтрин стало лучше, и пообещав, что утром сообщу, как пройдет ночь.

– Я согласен покинуть эти стены, – ответил он. – Но из сада не уйду. И, Нелли, не забудь о своем обещании. Я буду ждать там, под лиственницами. Помни! Иначе я вновь приду, и мне безразлично, будет Линтон дома или нет.

Через полуоткрытую дверь он бросил быстрый взгляд в комнату и, убедившись, что сказанное мною, скорее всего правда, избавил наш дом от своего несчастного присутствия.

Глава 16

В ту ночь около двенадцати часов родилась Кэтрин, которую вы видели в «Грозовом перевале», – недоношенный семимесячный младенец, а через два часа умерла ее мать, не приходя в сознание и потому не заметив отсутствия Хитклифа и не признав Эдгара. Отчаяние ее мужа от столь горькой утраты, – слишком тяжелый предмет для рассказа; последствия ясно показали, насколько глубока была его скорбь. К ней, как мне кажется, примешивались и серьезные переживания, связанные с отсутствием наследника. Я тоже горевала, глядя на бедную маленькую сиротку, и мысленно укоряла старого Линтона за то, что он завещал свое поместье – хотя в определенном смысле это было даже естественно – не сыну, а дочери. Бедняжка оказалась нежеланным ребенком. В первые часы появления на свет она кричала надрываясь, изо всех своих силенок, но это никого не заботило. Позднее мы искупили свою вину, но жизнь ее началась без дружеского участия, каким, наверное, станет и конец.

Утро следующего дня – солнечное и веселое на дворе, приглушенное спущенными шторами – прокралось в тихую комнату и покрыло мягким, нежным светом кушетку и лежавшую на ней Кэтрин. Голова Эдгара Линтона покоилась рядом, на подушке, глаза его были закрыты. Тонкие черты его молодого лица казались такими же застывшими и несли почти такую же печать смерти, как и черты покойницы. Однако его недвижное лицо говорило о неизбывном страдании, ее же – о полном умиротворении. Лоб Кэтрин был гладок, веки опущены, на губах застыла улыбка – ангел небесный не мог бы быть прекраснее. Мне тоже передалось ее безграничное спокойствие. Никогда больше не приходилось мне ощущать такого благоговения, чем в ту минуту, когда я смотрела на этот тихий образ божественного покоя. Невольно пришли на память слова, произнесенные ею несколько часов назад: «Я буду несказанно далеко от всех вас – там, в вышине!» Все еще на земле или уже на небесах, но дух ее пребывал с Богом!

Не знаю, мое ли это особенное свойство, но я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, глядя на покойника на смертном одре, если рядом со мной нет обезумевших от горя и отчаяния близких. Я вижу покой, который не могут нарушить ни земля, ни ад, и чувствую уверенность в бесконечной и безоблачной загробной жизни – в той вечности, в которую вступили усопшие, – где безгранична жизнь в своем продолжении, любовь в своем сострадании и радость в своей полноте. В тот раз я отметила про себя, как много эгоизма даже в такой любви, как у мистера Линтона, который так сильно убивается о благословенном освобождении жены! Конечно, если вспомнить, какой неуправляемой и своенравной была Кэтрин, можно было бы усомниться, заслужила ли она рай. Но эти сомнения возникли бы у вас после долгих холодных размышлений, а не в тот час, когда ее тело еще лежало перед вами. Оно утверждало неизбежность покоя – залога будущего успокоения обитавшей в сем теле души.

– Как вы думаете, сэр, такие люди счастливы в мире ином? Многое бы я отдала, чтобы узнать.

Я уклонился от ответа на вопрос миссис Дин, ибо он показался мне несколько еретическим. И она продолжила свой рассказ:

– Проследив жизненный путь Кэтрин Линтон, боюсь, мы не найдем оснований для положительного ответа. Но оставим ее наедине с Создателем.

Похоже было, что хозяин спит, и вскоре после восхода я отважилась выйти из комнаты и выбраться на чистый, свежий воздух. Слуги решили, что я вышла, желая стряхнуть дремоту после долгого ночного бдения, на самом же деле моей главной целью было увидеть мистера Хитклифа. Если он всю ночь простоял под лиственницами, то, значит, не слышал шума и беготни в доме, разве что уловил топот коня, на котором слуга поскакал в Гиммертон. Если бы он подошел ближе, то, возможно, понял бы по перемещающимся по дому огонькам и хлопающим дверям, что внутри не все благополучно. Я желала и боялась нашей встречи. Было очевидно, что нужно сообщить ужасную новость, и чем скорее, тем лучше, но я даже не представляла, как я ему это скажу. Хитклиф стоял на несколько шагов дальше, в парке, прислонившись к старому ясеню, без шляпы, с мокрыми волосами – капельки росы собирались в почках и падали на него и вокруг. Видно, в этой позе стоял он уже давно, потому что я заметила, как два черных дрозда скачут взад-вперед меньше чем в трех футах от него, строя себе гнездо и принимая его за ствол дерева. При звуке моих шагов дрозды улетели, а Хитклиф поднял взгляд.

– Она умерла! – сказал он. – Я и без тебя знал. Убери свой платок, не хнычь передо мной. Черт вас всех возьми! Ваши слезы ей не нужны!

Я плакала по нему не меньше, чем по ней, ведь мы иногда жалеем людей, которые не щадят ни себя, ни других. Как только я увидела его лицо, мне сразу подумалось, что он уже знает о трагедии, и в голову пришла глупая мысль, что сердце его успокоилось и он молится, потому что губы его что-то шептали, а глаза смотрели вниз.

– Да, умерла! – ответила я, едва сдерживая слезы и вытирая лицо. – Надеюсь, вознеслась на небеса, где все мы когда-нибудь сможем встретиться с нею, если вовремя примем ниспосланное предостережение и оставим свои дурные поступки, ступив на стезю добра.

– Выходит, она «приняла ниспосланное предостережение»? – спросил Хитклиф и попытался усмехнуться. – Умерла, как святая? Тогда поведай мне, как все было. Как…

Он хотел произнести ее имя, но не смог; сжав губы, он молча боролся с терзавшей его мукой, но в то же время отвергал мое сострадание непреклонным свирепым взглядом.

– Как она умерла? – наконец выговорил он, принужденный, несмотря на свою крепость, опереться на ствол, ибо после внутренней борьбы с собой не мог унять дрожь, охватившую его целиком, до кончиков пальцев.

«Несчастный! – подумала я. – У тебя сердце и нервы такие же, как у любого другого. Зачем ты так силишься их скрыть? Гордость твоя не ослепит Господа. Ты лишь искушаешь Его испытывать их, пока Он не исторгнет из тебя униженный вопль».

– Тихо, как агнец! – сказала я. – Она вздохнула и вытянулась, словно ребенок, сначала пробудившийся, а потом опять погрузившийся в сон; через пять минут я нащупала один еле слышный удар пульса – и больше ничего!

– А она… называла мое имя? – спросил он таким голосом, будто боялся, что в моем ответе услышит подробности, вынести которые будет не в силах.

– Сознание так и не вернулось к ней. Она никого не узнавала с той минуты, как вы ушли, – сказала я. – И теперь лежит с ласковой улыбкой на лице, ведь последние ее мысли были обращены к милым дням ее юности. Ее жизнь завершилась тихим сном. Дай ей бог проснуться столь же безмятежно в ином мире!

– Дай ей бог проснуться в мучениях! – закричал он с неистовым пылом, топнув ногой и застонав от внезапного приступа необузданной страсти. – Да она осталась лгуньей до самого конца! Где она? Не там – не на небесах, но и не канула в вечность! Тогда где? О, ты сказала, что тебя не беспокоят мои страдания! И я читаю лишь одну молитву – повторяю ее, пока не закостенеет мой язык: Кэтрин Эрншо, не дай бог тебе покоя, пока я жив! Говоришь, я убил тебя – так являйся мне! Я знаю, что убитые являются своим убийцам. Мне известно, что привидения бродят по земле. Будь со мною, прими какой хочешь образ, сведи меня с ума – только не оставляй меня в этой пучине, где я не могу тебя отыскать! О Боже! Это невыразимо! Я не могу жить без моей жизни! Я не могу жить без моей души!

Он стал биться головой об узловатый ствол и, воздев глаза к небу, завыл – не как человек, а как дикий зверь, насмерть заколотый копьями и кинжалами. Я заметила несколько кровавых пятен на коре дерева, лоб и руки Хитклифа тоже покрывали пятна. Возможно, наблюдаемая мною сцена была повторением других, разыгравшихся ночью. Едва ли я почувствовала к нему сострадание – скорее ужас. Однако мне не хотелось оставлять его в таком состоянии. Но лишь только он пришел в себя и заметил, что я за ним наблюдаю, как тут же громовым голосом потребовал, чтобы я убиралась. И я подчинилась. Не в моих силах было успокоить или утешить его.

Похороны миссис Линтон были назначены на ближайшую пятницу после ее кончины, а до тех пор ее гроб стоял в гостиной открытый, убранный цветами и душистыми листьями. Линтон проводил там дни и ночи, словно бессонный страж. И Хитклиф – это обстоятельство было скрыто от всех, кроме меня, – проводил, по крайней мере, ночи в парке у дома, также не зная отдыха. Я не виделась с ним и все же понимала, что он намерен при благоприятных обстоятельствах проникнуть в дом. И вот во вторник, как только стемнело, мой хозяин, подкошенный усталостью, вынужден был на несколько часов удалиться. Тогда я вошла в комнату и открыла одно из окон, тронутая непоколебимостью Хитклифа, чтобы дать ему возможность сказать последнее «прости» своему ушедшему в небытие кумиру. Хитклиф не упустил этого случая и пробрался к гробу быстро и осторожно – очень осторожно, дабы ни малейшим шумом не обнаружить своего присутствия. Правду сказать, я не догадалась бы, что он побывал там, если бы не заметила, что ткань у лица покойницы немного смята, а на полу лежит локон светлых волос, перевязанный серебристой нитью, который, как я удостоверилась, был вынут из медальона на шее у Кэтрин. Хитклиф открыл медальон, выбросил содержимое и вложил в него собственный черный локон. Я сплела эти два локона и положила их в медальон вместе.

Мистера Эрншо, конечно, пригласили сопровождать упокоившуюся сестру в последний путь. Он не прислал извинений и не пришел. Посему, кроме мужа, за гробом шли только арендаторы и слуги. Изабеллу не позвали.

К удивлению окрестных жителей, местом погребения Кэтрин не стали ни резная усыпальница Линтонов в часовне, ни та часть кладбища, где были похоронены ее родные. Могилу вырыли на зеленом склоне в углу погоста, где ограда такая низкая, что с пустоши туда проникают побеги вереска и черники, и ее почти полностью укрывает торфяник. Теперь и муж Кэтрин лежит рядом, и у каждого в головах поставлен простой могильный камень, а в изножье положена серая плита, отмечающая край могилы.

Глава 17

Та пятница оказалась последним погожим днем месяца. Вечером погода начала портиться, ветер переменился с южного на северо-восточный, принеся сначала дождь, а потом мокрый снег и метель. Наутро никто бы не сказал, что совсем недавно у нас было три недели настоящего лета – под снежными сугробами скрылись примулы и крокусы, молодые листочки на деревьях пожухли и почернели, смолкли жаворонки. Нас словно придавила угрюмая, промозглая, гнетущая атмосфера. Хозяин почти не выходил из своей комнаты, и в моем распоряжении оказалась пустая гостиная, которую я превратила в детскую. Так вот, сидела я, качая на коленях плачущую девочку, крошечную, точно куколка, и глядела, как нескончаемые хлопья снега залепляют незанавешенное окно, но вдруг отворилась дверь, и в дом кто-то вбежал, шумно втягивая воздух и хохоча. На минуту мой гнев даже пересилил удивление. Решив, что это одна из горничных, я прикрикнула:

– Прекратите сейчас же! Как вам не стыдно здесь веселиться? Что скажет мистер Линтон, если услышит?

– Извините! – ответил знакомый голос. – Но я знаю, что Эдгар в постели, а я никак не могу остановиться.

С этими словами говорившая подошла к камину, тяжело дыша и держась за бок.

– Я бежала всю дорогу от «Грозового перевала», – продолжала она после паузы. – Если не считать случаев, когда летела кубарем. Даже не вспомню, сколько раз я упала! Все тело болит! Не тревожьтесь, как только я буду в состоянии дать объяснение, вы его получите. Только, пожалуйста, сделайте милость, пойдите и прикажите заложить карету, чтобы меня отвезли в Гиммертон, и велите горничной поискать в шкафу мои платья.

В неожиданной гостье я узнала миссис Хитклиф. И ей, конечно, было не до смеха. Волосы, мокрые от растаявшего снега, разметались по плечам; на ней было девичье платье, более подходившее ее возрасту, чем положению – с глубоким вырезом и короткими рукавами. Голова и шея оставались непокрытыми. Легкий шелк, намокнув, облепил ее тело, а на ногах были лишь тоненькие домашние туфли. Добавьте к этому описанию глубокий порез за ухом, из которого кровь не лила ручьем лишь благодаря холодной погоде, и побледневшее лицо с царапинами и синяками. Она едва держалась на ногах от усталости. Думаю, вам понятно, почему мой первоначальный испуг не улегся, когда появилась возможность внимательнее ее разглядеть.

– Дорогая моя юная леди! – воскликнула я. – Я даже пальцем не пошевельну и слушать ничего не буду, пока вы не переоденетесь в сухое платье. И уж точно вам сегодня не следует ехать в Гиммертон, так что незачем закладывать карету.

– Я непременно доберусь туда сегодня, – сказала она. – В карете или пешком. Хотя не имею ничего против, чтобы прилично одеться. И вот еще что… Ах, смотрите, как потекло по шее! Это от жаркого огня.

Изабелла настояла на выполнении всех ее распоряжений, прежде чем позволила мне до нее дотронуться. Только после того, как кучеру велели подготовиться к поездке, а горничную послали собрать все необходимое, мне было разрешено перевязать рану и помочь миссис Хитклиф переодеться.

– А теперь, Эллен, – сказала она, когда я выполнила все, что требовалось, а сама она с чашкой чая опустилась в мягкое кресло у огня, – садитесь напротив и отложите младенца бедняжки Кэтрин. Не хочется мне его видеть. Не думайте по моему глупому поведению, что мне не жаль Кэтрин. Я ведь тоже плакала, горько плакала – и на то у меня больше причин, чем у кого бы то ни было. Мы расстались непримиренные, как вы помните, и я себе этого никогда не прощу. Но при всем том я не стану ему сочувствовать – этому грубому животному! Ах, дайте мне кочергу! Вот последнее, что у меня от него осталось. – Она сняла золотое кольцо с безымянного пальца, швырнула на пол и ударила по нему кочергой. – Растопчу его! – вскричала она с детской злобой. – А потом сожгу! – Подняв кольцо, она бросила его, как ненужную вещь, в угли камина. – Вот так! Придется ему купить другое, если только он вернет меня назад. Он способен явиться искать меня, чтобы подразнить Эдгара. И я боюсь здесь оставаться, вдруг такая мысль придет в его мерзкую голову! Эдгар обошелся со мной не слишком ласково, не правда ли? Поэтому я не стану просить брата о помощи и не навлеку на него новую беду. Лишь по необходимости пришлось мне искать у вас убежища, и если бы мне не сказали, что мы с Эдгаром сейчас не встретимся, я бы осталась на кухне, вымыла лицо, согрелась, попросила бы вас принести мне нужную одежду и вновь отправилась бы куда-нибудь подальше от моего проклятого… от этого исчадия ада! Ах, как он неистовствовал! А если бы он меня поймал? Жаль, что Эрншо слабее его. Я бы не убежала и осталась посмотреть, как Хиндли изобьет его до полусмерти, будь он на такое способен.

– Говорите медленнее, мисс, – прервала я ее, – иначе собьете повязку на голове, и рана снова начнет кровоточить. Выпейте чаю, переведите дух и не смейтесь больше. К несчастью, смех под этой крышей сейчас неуместен, да и в ваших обстоятельствах тоже!

– Истинная правда! – ответила она. – Ну что за ребенок! Вопит, не умолкая! Скажите, пусть его заберут отсюда хоть на час. Дольше я не останусь.

Я позвонила и поручила девочку заботам горничной, а затем спросила Изабеллу, что побудило ее бежать из «Грозового перевала» в таком виде и куда она думает податься, если не хочет оставаться у нас.

– Конечно, мне следовало бы остаться здесь, – ответила она, – по двум причинам: чтобы поддержать Эдгара и позаботиться о младенце, а еще потому, что «Дрозды» – мой настоящий дом. Но, поверьте, этот человек ничего подобного не допустит. Думаете, он стерпит, что я день ото дня становлюсь здоровее и веселее, думаете, он смирится с мыслью, что жизнь в поместье протекает в мире и спокойствии, и ему не захочется отравить наше благополучие? Теперь-то я могу утверждать, что он совершенно меня не терпит – до такой степени, что, завидев меня или заслышав, в самом деле испытывает глубочайшее отвращение. Я заметила, как при моем появлении его лицо невольно искажается гримасой ненависти отчасти из-за того, что ему известны веские причины, по которым я испытываю к нему то же чувство, отчасти потому, что я была ему неприятна с самого начала. И вот эта сильнейшая неприязнь внушает мне уверенность, что, если мне удастся замести следы, он не станет гоняться за мною по всей Англии. Поэтому мне надобно скорее бежать отсюда. Я излечилась от моего прежнего желания быть убитой этим человеком. Мне куда больше по душе, чтобы он убил себя! Он очень умело растоптал мою любовь, и нас больше ничего не связывает. Правда, я еще помню, как любила его, и могу смутно представить, как могла бы любить, если бы… нет, нет! Даже полюби он меня без памяти, его дьявольская природа так или иначе дала бы о себе знать. У Кэтрин был страшно извращенный вкус, раз она так сильно им дорожила, хорошо зная, каков он. Чудовище! Хоть бы он вовсе исчез из этого мира и из моей памяти!