Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Мы заметили, что Линтон ждет нас на том же месте, что и раньше. Моя юная леди спешилась, сказав, что, поскольку она намерена пробыть с кузеном совсем немного, мне лучше не сходить с лошади и подержать ее пони. Я не согласилась. Ни на минуту не хотела я оставлять без присмотра мою подопечную, так что мы вместе поднялись по вересковому склону. На этот раз мастер Хитклиф встретил нас с бо́льшим оживлением, происходившим, правда, не от хорошего настроения и не от радости. А скорее, как мне показалось, от страха.

– Вы поздно, – сказал он, выговаривая слова отрывисто, с трудом. – Твой отец, кажется, тяжело болен. Я думал, ты не приедешь.

– Почему ты не можешь быть искренним? – воскликнула Кэтрин, позабыв поздороваться. – Почему сразу не скажешь, что не хочешь меня видеть? Это странно, Линтон, ты второй раз намеренно заставляешь меня приехать сюда, по-видимому, с целью расстроить нас обоих, к тому же безо всякой на то причины.

Линтон задрожал и посмотрел на нее с мольбой и стыдом одновременно, но кузине не хватало терпения, чтобы разобраться в его загадочном поведении.

– Да, мой отец очень болен, – сказала она. – Так зачем отрывать меня от его постели? Почему ты не послал сказать, что освобождаешь меня от данного обещания, если не хотел, чтобы я его выполняла? Говори! Я требую объяснений. Мне сейчас не до развлечений и баловства, и я не буду танцевать вокруг тебя, потворствуя твоим кривляньям.

– Кривляньям? – пробормотал он. – В чем они? Ради всего святого, Кэтрин, не гляди так зло! Презирай меня, сколько хочешь. Я никчемное, трусливое ничтожество – можешь ни во что меня не ставить, но я слишком слаб, чтобы снести твой гнев. Ненависть прибереги для моего отца, а мне хватит и презрения.

– Чушь! – вскричала Кэтрин. – Недалекий, глупый мальчишка! Глядите-ка, он дрожит, как будто я собираюсь его ударить! И незачем тебе просить о презрении, Линтон, оно и так появится у кого угодно – вот и получи, будь любезен! Можешь отправляться к себе. А я еду домой. Безумием было пытаться оттащить тебя от теплого местечка у камина и притворяться… а кем мы притворялись? Отцепись от моего платья! Если бы я жалела тебя, потому что ты плачешь и глядишь таким испуганным, тебе следовало бы отвергнуть мою жалость. Эллен, скажи ему, как постыдно его поведение. Встань и прекрати пресмыкаться! Довольно!

С залитым слезами и исполненным муки лицом Линтон кинулся на землю. Его бессильное тело корчилось от самого настоящего ужаса.

– Ах, – рыдал он, – я этого не вынесу! Кэтрин, Кэтрин, я ведь еще и предатель! Язык не поворачивается сказать! Но если ты меня оставишь, мне смерть! Дорогая Кэтрин, моя жизнь в твоих руках. Ты говорила, что любишь меня, а значит, с тобой не случится ничего плохого. Ты ведь не уйдешь, добрая, милая, хорошая Кэтрин? Может, ты согласишься – и он даст мне умереть с тобой!

Моя барышня, увидев его мучения, наклонилась, чтобы помочь ему встать. Былое чувство терпеливой нежности пересилило ее раздражение, она была по-настоящему тронута и обеспокоена.

– Соглашусь на что? – спросила она. – Остаться? Объясни мне свои странные слова, и я останусь. Ты сам себе противоречишь и совсем запутал меня. Успокойся, будь откровенным и сейчас же признайся, что терзает твое сердце. Ведь ты не обидишь меня, Линтон, правда? И не дашь никому в обиду, если это будет в твоей власти? Я поверю, что ты трус, когда дело идет о тебе, но не станешь же ты трусливым предателем своего лучшего друга!

– Отец угрожал мне, – задыхаясь и сжимая исхудавшие пальцы, проговорил Линтон. – И я боюсь его… боюсь! Мне страшно рассказывать!

– Что ж, – ответила Кэтрин с презрительной жалостью, – скрытничай и дальше. Только я-то не трусиха. Спасай себя. А мне не страшно.

Ее великодушие вызвало еще большие слезы. Он рыдал, как безумный, целуя поддерживавшие его руки, однако все равно не мог пересилить себя и открыться. Я же раздумывала, что за тайну он хранит, и дала себе слово не допустить, чтобы Кэтрин пострадала ради его выгоды или чьей-то еще, как вдруг, услышав шорох вереска, подняла глаза и увидела мистера Хитклифа, спускавшегося с холма прямо к нам. Он даже не взглянул в сторону молодых людей, хотя они были совсем близко от него и плач Линтона был хорошо слышен, а вместо этого поздоровался только со мною почти сердечно, впрочем, искренность его не могла не вызвать у меня сомнений.

– Редкий случай – увидеть тебя совсем рядом с моим домом, Нелли. Как тебе живется в «Дроздах»? Ну-ка, расскажи. Ходят слухи, – добавил он, понизив голос, – что Эдгар Линтон при смерти. Может, люди преувеличивают?

– Нет, мой хозяин умирает, – ответила я. – Это правда. Для нас его смерть станет тяжкой утратой, а для него – милостью Божией.

– Как ты думаешь, сколько он еще протянет? – спросил он.

– Не знаю, – сказала я.

– Вот в чем дело, – продолжал он, глядя на молодых людей, застывших перед его глазами – Линтон, казалось, не осмеливался шевельнуться или поднять голову, а Кэтрин из-за этого тоже не могла сдвинуться с места. – Мальчишка вроде решил оставить меня с носом, и я был бы весьма признателен его дяде, если бы он поторопился и отправился на тот свет раньше племянничка. Ну вот! Давно щенок ведет эту игру? Я же преподал ему пару уроков, чтобы научился не распускать нюни! Но в общем, как он держится с мисс Линтон – весело?

– Весело? Нет. Он очень страдает, – ответила я. – Глядя на него, думаешь, что, вместо прогулок по холмам с любимой девицей, ему следует лежать в постели под присмотром врача.

– Так и будет дня через два, – пробормотал Хитклиф. – Но прежде… Вставай, Линтон! Вставай! – закричал он. – Хватит ползать! Сейчас же вставай!

Линтон еще сильнее прижался к земле в новом припадке бессильного страха, вызванного, полагаю, взглядом отца: что еще могло заставить его унизиться до такой степени? Несколько раз он делал попытку подняться, но к этой минуте у него совсем не осталось силенок, и он вновь со стоном повалился на землю. Мистер Хитклиф приблизился к нему, поднял на ноги и прислонил к покрытому дерном пригорку.

– Так, – заговорил он с еле сдерживаемой яростью, – я начинаю злиться. Ежели ты не совладаешь со своей цыплячьей душонкой… черт тебя побери! Стой прямо!

– Я встану, отец, – прохрипел Линтон, – только отпусти, иначе у меня случится обморок. Я все делал, как ты велел, правда. Кэтрин тебе скажет, что я… что я… был веселый. Ох, Кэтрин, не уходи, дай мне руку!

– Обопрись на мою, – сказал отец. – Стой твердо. Вот так. Она даст тебе руку. Прекрасно. На нее смотри! Вы можете подумать, что я сам дьявол во плоти, мисс Линтон, коли навожу на него такой ужас. Не будете ли вы так добры проводить его до дома? Он весь трясется, стоит мне его тронуть.

– Линтон, дорогой! – прошептала Кэтрин. – Я не могу пойти с тобой в «Грозовой перевал» – батюшка запретил. Отец тебе ничего плохого не сделает, отчего ты так боишься?

– Я не смогу войти в дом, – ответил он. – Мне запрещено входить туда без тебя.

– Довольно! – вскричал Хитклиф. – Мы будем уважать дочерние чувства Кэтрин. Нелли, проводи его в дом, а я безотлагательно последую твоему совету и приглашу доктора.

– И хорошо сделаете, – ответила я. – Однако я должна оставаться со своей барышней. Ухаживать за вашим сыном – не мое дело.

– Ты женщина твердая, – сказал Хитклиф. – Мне это известно. Но придется мне щипать младенца, чтобы он заплакал – только тогда ты его пожалеешь. Ну так что, герой, хочешь, чтобы я сопроводил тебя домой?

Он вновь приблизился к Линтону и сделал движение, словно собирался схватить это тщедушное существо, но тот отпрянул и прижался к кузине, умоляя не бросать его с такой неистовой настойчивостью, что отказаться было невозможно. Как бы неодобрительно я ни относилась к этой идее, остановить Кэтрин я не могла. И правда, что ей было делать? Мы не понимали, что наполняло Линтона таким ужасом, но видели, что перед ним он бессилен и нараставший с каждой минутой страх может довести его до безумия. Мы подошли к порогу. Кэтрин вошла, а я осталась ждать, пока она проводит больного и усадит в кресло. Кэтрин, по моему расчету, должна была сразу же покинуть дом, однако Хитклиф подтолкнул меня вперед со словами:

– Мой дом не зачумлен, Нелли, и сегодня мне вздумалось быть гостеприимным. Присядь и позволь мне закрыть дверь.

Он закрыл дверь и запер ее на замок. Я вздрогнула.

– Выпейте чаю перед уходом, – предложил он. – Я сейчас один. Гэртон погнал скотину в Лис, а Зилла с Джозефом с удовольствием отправились прогуляться. И хотя я привык к одиночеству, мне хочется побыть в интересном обществе, раз уж удалось его найти. Мисс Линтон, сядьте рядом с ним. Дарю вам все, что имею, хотя такой подарочек немногого стоит, но больше мне вам предложить нечего. Я говорю о Линтоне. Надо же, как она на меня смотрит! Странно, что за дикое чувство поднимается во мне при виде всякого, кто меня боится. Родись я в краях, где законы не столь суровы, а вкусы не столь изысканны, я побаловал бы себя тем, что медленно резал бы этих двоих на кусочки в качестве вечернего развлечения. – Втянув воздух, он ударил кулаком по столу и негромко пробормотал: – Дьявол, как же я их ненавижу!

– Я вас не боюсь! – воскликнула Кэтрин, не расслышавшая последней фразы. Она шагнула к нему, ее черные глаза пылали страстной решимостью. – Дайте мне ключ. Сейчас же! Я бы не стала ни есть, ни пить в этом доме, даже если бы умирала с голоду!

Кулак Хитклифа с зажатым в нем ключом лежал на столе. Хитклиф поднял голову, несколько удивленный ее смелостью, а быть может, узнав голос и взгляд той, от кого она их унаследовала. Кэтрин схватила ключ и почти вытащила его из расслабленных пальцев хозяина дома, что вернуло того к действительности – и он довольно быстро вновь зажал ключ в руке.

– Послушайте, Кэтрин Линтон, – сказал он, – отойдите-ка в сторону или я вас так прибью, что с ног свалитесь, и миссис Дин с ума сойдет.

Несмотря на предупреждение, Кэтрин вновь вцепилась в его кулак и попыталась вырвать ключ.

– Мы выйдем отсюда! – твердила она, изо всех сил стараясь разжать его железные пальцы. Поняв, что ногтям ничего не добиться, она вцепилась ему в руку острыми зубами. Хитклиф глянул на меня так, что я на мгновение окаменела. А Кэтрин была слишком занята ключом, чтобы заметить выражение его лица. Неожиданно он сам разжал кулак и выпустил вожделенный предмет, но прежде чем она успела завладеть ключом, Хитклиф обхватил ее освободившейся рукой и, затащив к себе на колени, стал со страшной силой наносить ей пощечины, каждой из которых было достаточно, чтобы осуществить недавнюю угрозу, если бы только Кэти могла упасть.

Увидев такую дьявольскую жестокость, я в ярости набросилась на него.

– Негодяй! – закричала я. – Мерзавец!

Толчок в грудь заставил меня замолчать. Я полновата и страдаю одышкой, поэтому от удара и ярости я сначала закачалась, а потом, пошатываясь, отступила. Казалось, я вот-вот задохнусь или у меня лопнет кровеносный сосуд.

Через две минуты все кончилось. Он отпустил Кэтрин, и она неуверенно прижала обе руки к вискам, словно проверяя, на месте ли у нее уши. Бедняжка дрожала, как камыш на ветру, и прислонилась к столу в полном недоумении.

– Видишь, я умею наказывать непослушных детей, – мрачно сказал негодяй, наклонившись и вновь забрав упавший на пол ключ. – Теперь пойди к Линтону и плачь сколько хочешь. Завтра я стану твоим отцом – единственным отцом, который через несколько дней у тебя останется, – так что ты свое получишь. Но ты ведь готова многое снести, ты не из трусливых. А потому я буду потчевать тебя ежедневно, ежели еще хоть раз замечу в твоих глазах эту дьявольскую спесь!

Кэти подбежала не к Линтону, а ко мне. Она присела на пол рядом и, положив голову горящей щекой мне на колени, расплакалась во весь голос. Ее кузен забился в угол скамьи, притихший, как мышь, полагаю, радуясь, что наказание досталось не ему. А мистер Хитклиф, считая, что никто из нас больше не станет ему перечить, встал и спешно сам заварил чай. Чашки и блюдца уже были расставлены на столе. Он разлил чай и протянул мне чашку.

– Залей-ка хандру, – сказал он. – И поухаживай за своей непослушной подопечной, да и за моим, кстати, тоже. Чай не отравлен, хоть заваривал его я. Пойду разыщу ваших лошадей.

Первой нашей мыслью после его ухода было взломать замок какой-нибудь двери и убежать. Мы попытались открыть дверь, ведущую из кухни во двор, но она была заперта на засов снаружи. Посмотрели на окна – те оказались слишком узкими – даже малышка Кэти не смогла бы в них пролезть.

– Мастер Линтон, – вскричала я, поняв, что мы превратились в настоящих пленников, – вы знаете, что задумал этот дьявол, ваш отец, и должны нам рассказать. Иначе я надеру вам уши, как только что он поступил с вашей кузиной.

– Да, Линтон, ты должен нам все рассказать, – подхватила Кэтрин. – Я пришла сюда ради тебя, и, если ты откажешься, это будет черной неблагодарностью.

– Дайте мне чаю… я хочу пить… потом я скажу. Миссис Дин, отойдите. Мне не нравится, когда вы стоите надо мною. Послушай, Кэтрин, твои слезы капают мне в чай. Я это пить не буду. Дайте мне другую чашку.

Кэтрин подтолкнула к нему другую чашку и обтерла лицо. Отвратительно было наблюдать, с каким хладнокровием вел себя маленький негодник, когда перестал за себя трястись. Стоило ему войти в свой дом, как страдания, которым он предавался на пустоши, сразу утихли, и мне стало ясно, что он страшился ужасного отцовского гнева, если не заманит нас в «Грозовой перевал», а раз уж дело было сделано, ему в ближайшее время ничего не грозило.

– Папа хочет, чтобы мы поженились, – сказал он, отпив из чашки. – Он знает, что твой отец не позволит нам жениться сейчас, и боится, что, если придется ждать, я умру. Поэтому мы заключим брак завтра утром, а ты на всю ночь останешься здесь. Если сделаешь, как он хочет, то на другой день вернешься домой и меня заберешь с собою.

– Забрать тебя с собою, жалкий перевертыш! – воскликнула я. – Тебе – жениться! Да он просто спятил, твой отец, или решил, что мы тут все до одного безумцы? И ты думаешь, что эта юная леди, эта здоровая и крепкая красавица свяжет свою жизнь с тобой – эдакой маленькой, полуживой обезьянкой? Неужели ты лелеешь надежду, что хоть какая-нибудь барышня, не то что Кэтрин Линтон, захочет взять тебя в мужья? Высечь бы тебя за то, что заманил нас сюда своим притворным хныканьем и воем. И нечего смотреть на меня с дурацким видом! У меня руки чешутся встряхнуть тебя как следует за подлое предательство и глупейшее самомнение.

И я взаправду тряхнула его легонько, но он тут же раскашлялся и принялся за свое любимое дело – стонать и плакать, так что даже Кэтрин мне попеняла.

– Остаться на всю ночь? Нет, – сказала она, медленно оглядываясь вокруг. – Эллен, я подожгу эту дверь, но выберусь отсюда.

И она готова была, не медля ни минуты, взяться за исполнение этой угрозы, но Линтон встрепенулся, испугавшись за свою драгоценную персону, обхватил ее хилыми ручонками и захныкал:

– Неужели ты не выйдешь за меня и не спасешь? Не дашь мне перебраться в «Дрозды»? О, милая Кэтрин, ты не можешь уйти! Ты должна послушаться отца! Должна!

– Я должна слушаться своего отца, – отвечала Кэтрин, – и избавить его от томительного ожидания. Целую ночь! Что он подумает? Он и сейчас уже беспокоится. Я или сломаю эту дверь, или подожгу! Не плачь! Тебе нечего бояться. Но, Линтон, попробуй только мне помешать… Батюшку я люблю больше, чем тебя!

Смертельный ужас, который мальчишка испытывал перед гневом мистера Хитклифа, вновь вернул ему прежнее трусливое красноречие. Кэтрин была почти в отчаянии, однако настаивала на том, что непременно уйдет домой, и пыталась, в свою очередь, уговорить Линтона умерить страдания, вызванные всего лишь себялюбием.

Пока они спорили, явился наш тюремщик.

– Ваши лошади убежали, – заявил он. – Ну, Линтон, снова хнычешь? Что она тебе сделала? Уймись. Время вышло, пора спать. Через месяц-другой, мой мальчик, ты твердою рукою отплатишь ей за сегодняшнее тиранство. Ты ведь изнываешь от искренней любви, верно? Ничего другого тебе не надо. И она выйдет за тебя! А пока – в постель! Зилла сегодня не придет, разденешься сам. Тихо! Хватит реветь! Иди к себе. Не бойся – я даже близко не подойду. Как ни странно, ты сегодня действовал вполне сносно. Остальное завершу я сам.

Он говорил это, придерживая перед сыном дверь, и тот выскользнул из комнаты, точно спаниель, который подозревает, что коварный хозяин вот-вот прищемит ему хвост. Дверь вновь заперли. Хитклиф подошел к камину, где молча стояли мы с моею воспитанницей. Взглянув на него, Кэтрин инстинктивно подняла руку к щеке. Близость Хитклифа оживила в ней чувство боли. Любой другой не смог бы отнестись к ее детскому жесту с такой суровостью, но он глянул на нее волком и проворчал:

– Так, говоришь, ты меня не боишься? Значит, ты здорово скрываешь свою смелость, потому что, мне кажется, что тебе чертовски страшно!

– Да, мне сейчас страшно, – ответила она, – ведь, если я останусь, батюшка станет несчастен, а разве я могу сделать его несчастным, когда он… когда он… Мистер Хитклиф, отпустите меня домой! Обещаю: я выйду замуж за Линтона; папа хотел бы этого, да и я сама люблю кузена. Почему вы решили силой заставить меня поступить так, как я и без того поступила бы со всей охотой?

– Пусть только попробует применить силу! – вскричала я. – На свете, слава богу, существует закон, хоть мы и живем в захолустье! Будь он моим родным сыном, я бы заявила на него властям. Это тяжкое преступление, за него даже священника стали бы судить!

– Замолчи! – рявкнул негодяй. – Нечего здесь шум поднимать. Тебя, черт возьми, никто не спрашивает! Мисс Линтон, я получу исключительное удовольствие, зная, что ваш отец несчастен, просто спать не смогу от радости. Раз уж вы сообщили мне, что таковым будет результат, то другого более весомого довода вам не найти, чтобы на сутки остаться под моею кровлей. Что до вашего обещания выйти замуж за Линтона, то я позабочусь, чтобы вы сдержали слово, ибо вы не выйдете отсюда, пока это не случится.

– Тогда пошлите Эллен сказать батюшке, что я жива и здорова! – воскликнула Кэтрин, горько расплакавшись. – Или пожените нас сейчас же. Бедный папочка! Эллен, он решит, что мы пропали! Что нам делать?

– Ничего подобного! Он решит, что ты устала за ним ухаживать и убежала немного поразвлечься, – ответил Хитклиф. – Не станешь же ты отрицать, что вошла в мой дом по доброй воле, презрев его наказ этого не делать. Вполне естественно, что в твоем возрасте хочется развлечений и что ты устала ходить за больным. К тому же этот больной всего лишь отец. Его самые счастливые дни, Кэтрин, закончились с первыми днями твоей жизни. Осмелюсь думать, он проклинал тебя за то, что ты появилась на свет. (Я точно проклинал.) И будет вполне справедливо, если он вновь проклянет тебя, покидая сей мир. А я к нему присоединюсь. Я не люблю тебя. Да и как мне тебя любить? Плачь сколько хочешь. Как видно, это будет твое основное занятие, если Линтон не вознаградит тебя за иные лишения, хотя твой заботливый родитель, похоже, считает, что все-таки вознаградит. Меня чрезвычайно повеселили его письма с советами и утешениями. В последнем он просит мое сокровище быть внимательным к его сокровищу и проявлять доброту, когда он его получит. Внимательным и добрым – как по-отечески! Но весь запас внимания и доброты требуется Линтону исключительно для самого себя. Этот мальчишка прекрасно умеет быть тираном. Он замучает бессчетное количество кошек, если вырвать у них зубы и обрезать когти. Поверь мне, у тебя будет возможность, когда вернешься, рассказать дяде Линтона удивительные истории про доброту его племянника.

– Тут вы правы! – сказала я. – Поведайте ей о характере своего сына, покажите, как он похож на вас, и тогда, надеюсь, мисс Кэти дважды подумает, прежде чем выходить за этого аспида!

– Я не прочь поговорить о его милых качествах, – ответил Хитклиф, – потому что ей придется либо взять его в мужья, либо вместе с тобою оставаться моей пленницей, пока твой хозяин не умрет. Я могу удерживать вас обеих здесь, и никто вас не найдет. Если сомневаешься, уговори ее взять назад свое слово, и у тебя будет возможность проверить.

– Я не собираюсь брать назад свое слово, – сказала Кэтрин. – Я готова сей же час выйти за него, если после этого вы отпустите меня в «Дрозды». Мистер Хитклиф, вы жестокий человек, но вы же не злодей и не станете из одной лишь злобы безвозвратно лишать меня счастья. Если батюшка решит, что я намеренно оставила его и умрет прежде, чем я вернусь, как я смогу жить дальше? Я больше не плачу, но встану перед вами на колени и не поднимусь, не отведу глаз от вашего лица, пока вы не посмотрите на меня! Нет, не отворачивайтесь – взгляните на меня! Вы не увидите ничего, что могло бы вызвать вашу ненависть. Я не держу на вас зла и не сержусь, что вы меня ударили. Неужто вы, дядя, в своей жизни никогда никого не любили – совсем-совсем никогда? Ах, вы должны посмотреть на меня хоть разок. Я такая несчастная, что вы непременно пожалеете меня и поймете.

– Отцепи от меня свои саламандровы пальцы и убирайся прочь или получишь пинка! – закричал Хитклиф, грубо оттолкнув ее. – Лучше пусть меня обовьет змея. Какого черта тебе пришло в голову подольщаться ко мне? Ты мне противна!

Его в самом деле передернуло, и, словно от гадливости, по телу пробежала дрожь. Он отпихнул свой стул, а я встала и приготовилась излить на него все мыслимые проклятия, но замолкла посреди первой же фразы из-за угрозы, что меня запрут одну в другой комнате, скажи я еще хоть полслова.

Смеркалось. Вдруг у садовых ворот послышались голоса. В ту же секунду хозяин дома поспешил выйти во двор. В отличие от нас он не терял головы. Две или три минуты он с кем-то разговаривал, а затем вернулся один.

– Мне показалось, это ваш кузен Гэртон, – заметила я, обращаясь к Кэтрин. – Хорошо бы он пришел. Кто знает, может, он принял бы нашу сторону?

– Приходили трое слуг из поместья искать вас, – сказал Хитклиф, услышав мои слова. – Вы могли бы открыть окно и позвать на помощь, но, готов поклясться, девчонка рада, что вы этого не сделали. Я уверен, она счастлива, что ей пришлось остаться.

Узнав, что мы упустили такую возможность, мы обе дали волю своим чувствам и рыдали в голос до девяти часов. Хитклиф нас не прерывал, но потом велел подниматься наверх через кухню в комнату Зиллы. Я прошептала Кэтрин, что лучше не спорить: может, получится вылезти из окна или пробраться на чердак, а оттуда через световой люк на крышу. Однако окно было таким же узким, как и окна внизу, а люк, несмотря на все наши усилия, не поддавался. Мы вновь оказались взаперти. Лечь мы не смогли. Кэтрин расположилась у окна и в волнении ожидала утра, и на все мои уговоры хоть немного отдохнуть я получала в ответ лишь глубокие вздохи. Я села на стул и раскачивалась взад-вперед, сурово осуждая себя за то, что столько раз пренебрегала своими обязанностями, из-за чего, как думалось мне тогда, проистекали все несчастья моих хозяев. Сейчас я понимаю, что на самом деле это было не так, но в ту ужасную ночь я видела происходящее именно в таком свете. Даже Хитклиф казался мне менее виноватым, чем я сама.

В семь часов он пришел и спросил, встала ли мисс Кэтрин. Она тут же подбежала к двери и ответила:

– Да.

– Тогда пойдем, – сказал он, открыл дверь и вытащил ее из комнаты.

Я поднялась, чтобы выйти следом, но Хитклиф снова повернул ключ в замке. Я потребовала, чтобы меня выпустили.

– Потерпи, – ответил он. – Скоро пришлю завтрак.

Я принялась колотить в дверь и яростно дергать щеколду. Кэтрин спросила, почему я остаюсь взаперти. Он ответил, что придется мне потерпеть еще час, и они ушли. Терпела я часа два или три. Наконец послышались шаги, но не Хитклифа.

– Я поесть принес, – произнес чей-то голос. – Откройте.

С радостью послушавшись, я увидела Гэртона, который стоял, держа гору всякой снеди, которой хватило бы на целый день.

– Берите, – сказал он, сунув мне в руки поднос.

– Погоди минутку, – начала я.

– Не-е, – ответил он и ушел, не обращая внимания на мои слезные просьбы остаться.

Я просидела взаперти весь тот день, потом всю ночь, потом еще день и еще. Всего пять ночей и четыре дня просидела я там и не видела никого, кроме Гэртона, – он приходил один раз по утрам, являя собой образец истинного тюремщика: угрюмого, немого и глухого ко всем моим попыткам пробудить в нем справедливость или сочувствие.

Глава 28

На пятое утро или, точнее, день послышались другие шаги – более легкие и частые, и на этот раз кто-то вошел в мою комнату. Это была Зилла, закутанная в алую шаль, в черной шелковой шляпе и с висевшей на руке плетеной корзинкой.

– Ах, душенька миссис Дин! – воскликнула она. – В Гиммертоне только и разговоров что о вас. Я уж думала, вы утопли в болоте Вороного Коня, и барышня с вами, покуда хозяин не сказал, что нашел вас и приютил! Это ж надо! Вы, должно быть, на островок выбрались. А в трясине сколько просидели? Так это верно, что вас хозяин спас, миссис Дин? Но вы не исхудали – знать, не совсем уж плохо вам пришлось, да?

– Ваш хозяин – истинный мерзавец! – ответила я. – Но он за все ответит. Не надо было ему пускать этот слух. Правда все равно скоро откроется!

– О чем это вы? – удивилась Зилла. – Он никаких слухов не распускал. В деревне все говорят, что вы пропали в болоте. Я, как пришла, говорю Эрншо: «Ох, что тут случилось, мистер Гэртон, после моего ухода! Ужасно жалко молодую барышню и такую милую Нелли Дин». А он на меня глаза как выпучит! Я подумала, он ничего не знает, и все ему рассказала. А хозяин-то услышал и про себя заулыбался, а потом и говорит: «Ежели они и были в болоте, то теперь выбрались, Зилла. В эту минуту Нелли Дин сидит в вашей комнате. Когда подниметесь к себе, скажите ей, что может уходить, вот вам ключ. Она надышалась болотными испарениями. Хотела опрометью бежать домой, но я запер ее, чтобы сначала пришла в чувство. Пусть тотчас идет в «Дрозды», коли может, и передайте от меня, что ее молодая леди явится вслед за ней, чтоб успеть на похороны сквайра».

– Неужели мистер Эдгар умер? – ахнула я. – О, Зилла, Зилла!

– Нет-нет! Сядьте, моя добрая миссис Дин, – ответила она. – Вам нездоровится. Он покамест не умер. Доктор Кеннет говорит, что еще денек проживет. Я встретила доктора на дороге и спросила.

Но я не села. Вместо этого схватила накидку и шляпу и поспешила вниз, ибо путь наконец был открыт. Оказавшись в «доме», я огляделась в поисках кого-нибудь, кто мог бы сказать, где Кэтрин. Комнату заливал солнечный свет, дверь была распахнута настежь, но я никого не увидела. Покуда я раздумывала, бежать ли мне сразу домой или вернуться и искать свою барышню, мое внимание привлекло тихое покашливание, доносившееся от камина. На скамье лежал Линтон, единственный обитатель комнаты, и, посасывая леденец, с апатичным видом следил за мной.

– Где мисс Кэтрин? – строго спросила я, надеясь, пока он один, взять его испугом и выведать, куда они спрятали барышню.

Он продолжал сосать леденец, прямо как невинный младенец.

– Она ушла? – снова спросила я.

– Нет, – ответил он. – Она наверху. Ей не уйти. Мы ее не отпустим.

– Вы ее не отпустите? Безмозглый кретин! – вскричала я. – Немедленно скажите, где ее комната, или вы у меня сейчас по-другому запоете!

– Это вы по-другому запоете, если папа узнает, что вы пытались проникнуть к Кэтрин, – ответил он. – Он говорит, что мне нечего ее жалеть. Она моя жена, и это позор, если она захочет от меня уйти. Он говорит, что она меня ненавидит и желает мне смерти, потому что рассчитывает забрать мои деньги. Но она их не получит и домой не пойдет – никогда! Может плакать и в обморок падать сколько душе угодно!

И он снова принялся за леденец, смежив веки, как будто собирался заснуть.

– Мастер Хитклиф, – вновь приступила я к нему, – неужто вы позабыли о доброте Кэтрин в прошлую зиму, когда вы утверждали, будто любите ее, когда она приносила вам книги и пела песенки, когда она навещала вас и в снег, и в холод? Она плакала, если приходилось пропустить встречу с вами, ибо боялась вас огорчить. И тогда вы чувствовали, что она в сто раз лучше вас, а теперь верите в лживые измышления своего отца, хотя прекрасно знаете, что он питает отвращение к вам обоим. Да еще объединились с ним против нее. Хороша же ваша благодарность, нечего сказать!

Уголки губ Линтона опустились, и он вынул изо рта леденец.

– Разве она пришла в «Грозовой перевал» из ненависти к вам? – продолжала я. – Сами подумайте! Что до денег, то она даже не знает, получите вы их или нет. Говорите, она падает в обморок, а сами оставляете ее одну в чужом доме – вы, кто испытал на себе, что значит быть одиноким, всеми покинутым! Вы жалели самого себя, но и она тоже жалела вас, однако ее вы нынче пожалеть не можете! Видите, мастер Хитклиф, я плачу – я, пожилая женщина и простая служанка. А вы, после того как притворялись, что любите ее, и должны были бы ее боготворить, приберегли свои слезы лишь для себя одного и преспокойно лежите здесь, бессердечный, эгоистичный мальчишка!

– Я не могу оставаться с ней, – сердито ответил он. – По своей воле ни за что не останусь. Она плачет, а я этого не выношу. И все никак не перестанет, хотя я говорю, что позову отца. Однажды я даже его позвал, и отец пригрозил, что задушит ее, если она не утихнет, но как только он вышел из комнаты, она начала снова. Стенала и страдала всю ночь, хотя я с досады кричал на нее и говорил, что она мешает мне спать.

– Мистер Хитклиф ушел? – спросила я, поняв, что это подлое создание не способно сочувствовать нравственным мучениям своей кузины.

– Он во дворе, – ответил Линтон. – Беседует с доктором Кеннетом. Тот говорит, что дядя наконец-то действительно умирает. Я рад, потому что после него стану хозяином «Дроздов». Кэтрин всегда называла поместье своим домом. Но «Дрозды» не ее. Они мои. Папа говорит, что все, что есть у Кэтрин, теперь принадлежит мне. Все ее чудесные книжки – мои. Она предлагала их мне, и своих славных птичек тоже, и свою лошадку Минни, если я достану ключ от нашей комнаты и выпущу ее. Но я сказал, что у нее ничего нет – все это и так мое. Тогда она заплакала и сняла с шеи маленький медальон. Сказала, что отдаст мне его – два портрета в золотой оправе: с одной стороны – ее мать, с другой – отец, когда они оба были молодыми. Это случилось вчера. Но я сказал, что и они тоже мои, и хотел их отобрать. А противная злючка не отдавала – оттолкнула меня и сделала мне больно. Тогда я закричал, а она боится, когда я кричу. Тут послышались шаги отца, и она, сломав петли, разделила медальон надвое. Мне дала портрет своей матери. А второй думала спрятать, но папа спросил, в чем дело, и я объяснил. Он забрал тот, что у меня, и приказал Кэтрин отдать мне второй. Она не послушалась, и он… он ударил ее, сорвал портрет с цепочки и раздавил ногой.