Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Тише, тише! Он все-таки человек, – сказала я. – Будьте милосерднее. Встречаются люди и похуже.

– Он не человек, – возразила она. – И не может ждать от меня милосердия. Я отдала ему свое сердце, а он истерзал его, убил и швырнул мне обратно. Люди чувствуют сердцем, Эллен, но мое-то разбито, значит, мне нечем сочувствовать ему, и я не буду, хоть бы он стенал до своего смертного дня и умывался из-за Кэтрин кровавыми слезами! Ни за что, ни за что не буду! – Сказав это, Изабелла расплакалась, но быстро смахнула с ресниц слезы и продолжала: – Вы спрашиваете, что толкнуло меня наконец к побегу? Мне представился случай, потому что я раздразнила в нем ярость больше обычного. Чтобы теребить нервы раскаленными щипцами, требуется куда больше хладнокровия, чем для того, чтобы просто дать дубиной по голове. Я довела его до того, что он забыл о своей дьявольской осторожности, которой перед вами так хвастался, и перешел к грубому насилию. Я получала удовольствие, доводя его до белого каления, и это удовольствие пробудило во мне инстинкт самосохранения, поэтому я и сбежала. И если когда-нибудь я попаду к нему в лапы, что ж, пусть попробует мне отомстить!

Вчера, как вам известно, мистер Эрншо должен был присутствовать на похоронах. Поэтому он старался держаться трезвым – относительно трезвым – и не свалился в постель, обезумев от выпивки, в шесть, чтобы подняться таким же пьяным в двенадцать. В результате утром он встал в безнадежно подавленном настроении, готовый к походу в церковь не более, чем к танцам. Ну и уселся у камина и стал опрокидывать один за другим стаканчики джина и бренди.

Хитклиф – меня в дрожь бросает при одном его имени! – почти не появлялся дома с прошлого воскресенья до сегодняшнего дня. Кормили его ангелы или собратья из преисподней, сказать не могу, но с нами он не ел ни разу почти всю неделю. Он приходил домой на рассвете, поднимался к себе и запирал дверь, как будто кому-то пришло бы в голову искать его общества! Там он не переставая молился – только божеством, к которому он взывал, был бесчувственный прах и пепел, а Господь, если он к нему обращался, странным образом мешался с его собственным рогатым создателем! Закончив свои непотребные молитвы – а длились они, пока он не охрипнет или вовсе не потеряет голос, – он снова уходил, и, конечно, в «Дрозды»! Удивляюсь, что Эдгар не послал за констеблем и не упрятал его за решетку. Я же, хоть и была опечалена смертью Кэтрин, воспринимала эту передышку от унизительного гнета как настоящий праздник.

Немного воспрянув духом, я уже могла без слез слушать бесконечные поучения Джозефа и ходить по дому не так, как раньше – точно я перепуганный воришка. Теперь вам бы не показалось, что я готова расплакаться в ответ на любое слово старика, но все-таки они с Гэртоном – отвратительное общество. Куда приятнее сидеть с Хиндли и слушать его жуткие речи, чем с «маленьким хозяйчиком» и его преданным слугой, этим гнусным старикашкой! Когда Хитклиф дома, мне часто приходится прятаться на кухне в их компании или бродить голодной по сырым комнатам, где давно никто не живет. Когда же Хитклифа нет, как было на этой неделе, я ставлю стол и стул в уголке, поближе к камину в гостиной, не обращая внимания на то, что делает мистер Эрншо, и он тоже не мешает мне устраиваться, как я хочу. Сейчас, если его никто не разозлит, он ведет себя спокойнее, чем раньше, – он более мрачен, подавлен, но уже не неистовствует. Джозеф утверждает, что Хиндли, несомненно, стал другим человеком, что Господь проник в его сердце, и теперь он спасся, «точно огнем очищенный». Я с удивлением наблюдаю в нем признаки перемены к лучшему. Однако не мое это дело.

Вчера вечером я сидела допоздна в своем укромном уголке и читала старинные книги. Близилась полночь. Мне так тяжко было идти наверх, когда снаружи бушевала метель, а мысли мои постоянно возвращались к погосту и свежей могиле. Едва я осмеливалась поднять глаза от страницы, как эта печальная картина немедля вставала передо мною. Напротив меня, подперев голову рукой, сидел Хиндли, возможно, думая о том же. Он прекратил беспробудно пить и часа два или три не шевелился и не говорил ни слова. В доме было слышно лишь завывание ветра, иногда сотрясавшего рамы, тихое потрескивание углей и щелканье щипцов, которыми я время от времени снимала нагар с длинного фитиля свечи. Гэртон и Джозеф, должно быть, крепко спали в своих постелях. Было очень, очень грустно. Читая, я глубоко вздыхала, ибо мне казалось, что вся радость исчезла из нашего мира и больше уже не вернется.

Наконец эту скорбную тишину нарушило звяканье щеколды на кухонной двери. Хитклиф вернулся после своего бдения раньше обычного, вероятно, из-за неожиданно грянувшей бури. Но вход через кухню был заперт, и мы услышали, как он пошел вокруг дома, чтобы войти через другую дверь. Я поднялась с восклицанием, недвусмысленно выражавшим мои чувства, что заставило Хиндли, смотревшего на дверь, перевести взгляд на меня.

– Я минут пять подержу его за дверью, – сказал он. – Вы не станете возражать?

– Нет. По мне, держите его там хоть всю ночь, – ответила я. – Очень хорошо! Вставьте ключ в замок и задвиньте засовы.

И прежде чем его гость добрался до парадного входа, Эрншо так и сделал. Потом он вернулся, перенес свой стул к столу и, наклонившись, стал искать в моих глазах сочувствие горячей ненависти, которая пылала в его собственном взгляде. Но не могу сказать, что нашел, ибо он показался мне убийцей, да и сам ощущал себя таковым. Впрочем, Хиндли увидел достаточно, чтобы решиться заговорить.

– Перед вами и мною, – сказал он, – у того человека за дверью накопился большой долг. И коли мы не трусы, нам следует объединиться и заставить его заплатить по счетам. Или вы столь же мягкотелы, как ваш брат? Собираетесь терпеть до последнего и ни разу не попытаетесь отомстить?

– Я уже устала терпеть, – ответила я. – И была бы рада возмездию, лишь бы оно меня не задело. Предательство и насилие – обоюдоострое оружие. Оно ранит того, кто к нему прибегает, сильнее, чем того, на кого направлено.

– Предательство и насилие – это справедливая плата за предательство и насилие! – вскричал Хиндли. – Миссис Хитклиф, прошу вас ничего не предпринимать, сидеть тихо и молчать. Скажите, вы готовы на это? Я уверен, что вы получите такое же наслаждение, как и я, когда у вас на глазах этот дьявол исчезнет с лица земли. Вам он принесет смерть, если вы его не перехитрите, да и меня погубит. Будь он проклят, чертов наглец! Барабанит в дверь, словно уже стал хозяином в моем доме! Обещайте держать язык за зубами, и прежде чем пробьют часы, а сейчас без трех минут час, вы станете свободной женщиной!

Хиндли вынул из-за пазухи оружие, которое я описывала вам в письме, и хотел уже потушить свечу, но я быстро отодвинула ее и схватила его за руку.

– Я не буду держать язык за зубами, – сказала я. – Не трогайте его. Просто не открывайте дверь и сидите тихо.

– Нет! Я принял решение и, клянусь Богом, выполню, что задумал! – закричал этот отчаявшийся человек. – Сделаю вам добро против вашей воли и восстановлю справедливость для Гэртона! И не надо ломать голову над тем, как помочь мне выпутаться. Кэтрин мертва. Никто на этом свете не будет обо мне сожалеть или стыдиться за меня, если я сию же минуту перережу себе горло. Пора всему положить конец!

С тем же успехом я могла бы сражаться с медведем или урезонивать сумасшедшего. Единственное, что мне оставалось, – это подбежать к окну и предупредить намеченную жертву об уготованной ей судьбе.

– Сегодня поищите себе убежище в другом месте! – крикнула я торжествующе. – Мистер Эрншо намерен застрелить вас, если вы не прекратите ломиться в дом.

– Лучше открой дверь, ты… – ответил он, наградив меня таким изысканным прозвищем, что лучше не повторять.

– Я не собираюсь вмешиваться, – парировала я. – Входите, и пускай вас пристрелят, коли желаете. Свой долг я выполнила.

С этими словами я закрыла окно и вернулась в свой угол у камина, не пытаясь лицемерно изображать беспокойство из-за грозящей Хитклифу опасности. Эрншо принялся осыпать меня проклятиями, говорил, что я все еще люблю негодяя, и нещадно бранил за малодушие. Я же в глубине души думала (и совесть меня совсем не мучила), каким благодеянием это станет для Эрншо, если Хитклиф избавит его от страданий, и каким благодеянием для меня, если Эрншо отправит Хитклифа в уготованную ему обитель! Пока я предавалась этим мыслям, на пол позади меня с грохотом рухнула выбитая негодяем оконная створка, и в комнату заглянуло его злобное черное лицо. Но слишком частый переплет окна мешал Хитклифу просунуть плечи, и я улыбнулась, радуясь воображаемой безопасности. Его волосы и одежда были белыми от снега, острые каннибальские зубы, оскаленные от холода и ярости, сверкали в темноте.

– Изабелла, впусти меня или пожалеешь! – «возопил» он, как сказал бы Джозеф.

– Я не могу потворствовать убийству, – ответила я. – Мистер Хиндли стоит наготове с ножом и заряженным пистолетом.

– Тогда впусти через дверь на кухне.

– Хиндли окажется там быстрее меня, – сказала я. – Невелика, видно, ваша любовь, раз вы так боитесь снегопада! Мы спокойно спали в своих постелях, пока светила летняя луна, но стоило подуть зимнему ветру, как вам понадобилось прятаться в доме! На вашем месте, Хитклиф, я бы пошла на кладбище, упала на ее могилу и умерла там, как верная собака. Ведь теперь вам нет смысла жить на белом свете, не правда ли? Вы очень доходчиво объяснили мне, что Кэтрин была для вас единственной радостью в жизни. Не представляю, как вы собираетесь существовать после такой утраты.

– Он там, да? – закричал Хиндли, бросившись к проему. – Мне только бы руку просунуть, и я его застрелю!

Боюсь, Эллен, вы сочтете меня дурным человеком, но вы ведь всего не знаете, так что не судите. Я бы ни за что не помогала и не потворствовала попытке отнять даже такую жизнь. Да, это правда, я желала ему смерти и поэтому была ужасно раздосадована и взволнована, испугавшись последствий своих издевательских слов, когда Хитклиф кинулся на пистолет Эрншо и вырвал оружие из его рук.

Раздался выстрел, и нож, отскочив на пружине назад, вонзился в запястье своего владельца. Хитклиф с силой выдернул его, изодрав руку нападавшего, и сунул окровавленное оружие себе в карман. Потом поднял с земли камень, разбил им деревянную перегородку, разделявшую створки, и запрыгнул внутрь. Его противник потерял сознание от ужасной боли и свалился на пол, обливаясь кровью, которая хлестала из артерии или крупной вены. Мерзавец стал его бить, пинать ногами и колотить головой о плиты пола, одновременно держа меня одной рукой, чтобы я не могла позвать на помощь Джозефа. Он проявил нечеловеческое самообладание, удержавшись, чтобы не забить Эрншо до смерти. С трудом дыша, он все же наконец остановился и перетащил с виду совершенно безжизненное тело на скамью. Там оторвал рукав от кафтана Эрншо и без церемоний, кое-как перевязал рану, не переставая плеваться и браниться с тем же ожесточением, с каким до этого избивал. Высвободившись, я, не теряя ни минуты, побежала за Джозефом, и тот, понемногу сообразив, что я торопливо ему втолковывала, поспешил вниз, перескакивая через ступеньку и охая:

– Что ж делать-то? Делать-то что?

– Вот что делать! – прогремел голос Хитклифа. – Твой хозяин спятил, и, если он протянет еще хотя бы месяц, я сдам его в сумасшедший дом. Какого дьявола ты запер дом, когда я еще не вернулся, ты, беззубый старый пес? Чего стоишь и бормочешь? Пойди сюда! Я не собираюсь с ним нянчиться. Смой кровь. И следи за свечкой – от Хиндли разит, как от винной бочки!

– Так, выходит, вы его надумали прикончить! – завопил Джозеф, в ужасе воздев к небу глаза и руки. – Никогда я такого не видывал! Господи, дай…

Хитклиф повалил старика на колени посреди лужи крови и швырнул ему полотенце, но вместо того, чтобы вытирать пол, Джозеф сложил на груди руки и принялся бубнить молитву, вызвав у меня смех своим удивительным слогом. Я пребывала в таком состоянии, когда уже ничто не может испугать. Такая бесшабашность охватывает преступника у подножия эшафота.

– Про тебя-то я и забыл! – сказал злодей. – Приберешь здесь все. А ну, вставай на колени! Значит, ты была с ним заодно? Признавайся, змея! Вот работа как раз по тебе!

Он стал трясти меня так, что зубы застучали, а потом пихнул на пол рядом с Джозефом, который дочитал, как положено, свою молитву и, поднявшись, объявил, что немедленно отправляется в «Дрозды». Мистер Линтон, мол, судья, и, пусть у него почили хоть пятьдесят жен, он обязан расследовать это дело. Старик был настолько тверд в своей решимости, что Хитклиф счел благоразумным заставить меня вкратце поведать ему, что именно только что произошло. Он стоял надо мной, дыша злобою, а я с неохотой описывала случившееся в ответ на его вопросы. Мне с трудом удалось убедить старика, особенно по причине моего крайнего нежелания отвечать, что это не Хитклиф напал на Эрншо, а наоборот. Однако вскоре мистер Эрншо подал признаки жизни, и Джозеф, уверившись, что хозяин жив, поспешил влить ему в рот немного алкоголя, благодаря чему Хиндли пришел в себя и зашевелился. Хитклиф хорошо понимал, что враг его, будучи в беспамятстве, не ведал, как он с ним обошелся, поэтому заявил, что Эрншо был мертвецки пьян и он готов оставить без внимания его отвратительное поведение, но советует лечь в постель. К моей радости, после этого разумного заявления Хитклиф удалился, Хиндли растянулся на скамье перед огнем, а я пошла к себе в комнату, удивляясь, что так легко отделалась.

Сегодня утром, когда я спустилась вниз за полчаса до полудня, мистер Эрншо сидел у огня совершенно больной. Его злой гений, почти такой же исхудавший и мертвенно-бледный, стоял, прислонясь к каминной полке. Ни тот, ни другой, казалось, не имели желания приступить к обеду. Я подождала и, когда на столе уже все остыло, в одиночестве принялась за еду. Ничто не портило мне аппетит, и я даже чувствовала удовлетворение и некоторое превосходство, когда бросала взгляд на этих двоих, не проронивших ни единого слова, и с приятностью отметила про себя, что совесть моя чиста. Закончив обед, я решилась на необычную вольность – подошла к огню, обойдя скамью мистера Эрншо, и опустилась на колени в уголке рядом с ним.

Хитклиф на меня не смотрел, и я почти без боязни вгляделась в его черты, словно окаменевшие. На его лоб, который когда-то казался мне таким мужественным, а теперь виделся дьявольским, легла неизбывная мрачная тень; глаза василиска погасли от бессонных ночей и, вероятно, слез, ибо ресницы были влажными; на губах, уже не кривившихся в злобной ухмылке, лежала печать невыразимой печали. Будь на его месте кто-то другой, я бы, видя такое горе, прониклась сочувствием. Но страдание Хитклифа вызвало у меня лишь радость, и, хотя, наверное, неблагородно оскорблять поверженного врага, я не смогла упустить возможность уколоть его еще раз. Благодаря его слабости мне выпал случай получить удовольствие, отомстив ему злом за зло.

– Ох, барышня, как вам, не стыдно! – прервала я ее. – Можно подумать, вы никогда не читали Библию. Коли Господь поражает наших врагов, мы должны этим удовлетвориться. Подло и самонадеянно добавлять свое наказание к тому, что послал Всевышний.

– Эллен, я готова признать, что так и есть, – продолжала она, – но какое несчастье, ниспосланное Хитклифу, удовлетворило бы меня, если бы я не приложила к нему руку? По мне, пусть лучше он страдает меньше, но по моей воле, и при этом знает, что именно я тому причиною. О, у меня к Хитклифу большой счет! И простить я его могу лишь при одном условии. Если это будет око за око, зуб за зуб, и за каждое мое мучение я воздам ему таким же, унизив его, как он унизил меня. А раз он первым причинил мне зло, пусть первым просит прощения, и тогда – только тогда, Эллен, – вы увидите, что во мне осталось великодушие. Но поскольку отомстить ему я не смогу, поэтому я его и не прощу. Хиндли захотел пить, я передала ему бокал и спросила, как он себя чувствует.

– Не так плохо, как хотелось бы, – был ответ. – Помимо того, что болит рука, все тело ломит так, будто я сражался с легионом бесов.

– Ничего удивительного, – отозвалась я. – Кэтрин когда-то хвалилась, что защищает вас от физического насилия. Она подразумевала, что, из боязни ее обидеть, кое-кто вас никогда не тронет. Хорошо, что мертвецы не встают из могил, иначе прошлой ночью дух Кэтрин стал бы свидетелем отвратительной сцены! Нет ли у вас синяков и ссадин на груди и плечах?

– Не знаю, – ответил он. – Но что вы хотите сказать? Он осмелился бить меня, лежачего?

– Он швырнул вас на пол, топтал и пинал, – прошептала я. – И с пеной у рта готов был растерзать вас зубами, потому что он человек лишь наполовину, а может, и того меньше – остальное в нем от сатаны.

Мистер Эрншо, как и я, поднял взгляд на нашего общего недруга, который, поглощенный своим страданием, казалось, не замечал ничего вокруг. Чем дольше он стоял там, тем яснее проявлялось в его чертах злодейство помыслов.

– О, если бы бог дал мне силы задушить его в моей предсмертной агонии, я бы с радостью отправился в ад! – нетерпеливо простонал Эрншо и, корчась от боли, попробовал подняться, но, осознав невозможность борьбы, в отчаянии рухнул на скамью.

– Нет, достаточно того, что он уже убил одного человека из вашей семьи, – громко сказала я. – В «Дроздах» все знают, что, если бы не мистер Хитклиф, ваша сестра сейчас была бы жива. Выходит, лучше, чтобы он кого-то ненавидел, а не любил. Только вспомню, как мы были счастливы раньше и как счастлива была Кэтрин, так и хочется проклясть тот день, когда он появился.

Вероятно, Хитклиф осознал скорее правоту моих слов, чем то, с каким настроением они были сказаны. Я видела, что до него дошел их смысл, ибо он глубоко вздохнул, силясь подавить рыдания, а из глаз на пепел в камине полились слезы. Я взглянула на него в упор и презрительно рассмеялась. Мгновенно две черные адские пропасти уставились на меня, однако черт, обычно таившийся в них, был на этот раз скрыт влагою и едва различим. Посему я отважилась снова издевательски рассмеяться.

– Встань и скройся с глаз моих, – произнес этот человек, охваченный горем.

Вернее, я догадалась, что он так сказал, потому что его голос был еле слышен.

– Прошу прощения, – отозвалась я, – но я тоже любила Кэтрин; и ее брат нуждается в уходе, который, ради нее, я ему обеспечу. Теперь, когда Кэтрин больше нет с нами, я вижу ее в Хиндли. Он такой же, как она, черноглазый, хотя вы пытались выбить ему глаза, и поэтому сейчас они красные. И у него…

– Поднимайся, подлая бестолочь, пока я не забил тебя до смерти! – заорал он, сделав движение, которое заставило меня встать.

– Но знаете, – продолжала я, приготовившись, если понадобится, отскочить, – если бы бедняжка Кэтрин доверилась вам и согласилась зваться нелепым, презренным, унизительным именем миссис Хитклиф, то вы вскоре наблюдали бы ту же картину. Уж она бы не терпела молча ваши гнусные выходки. Ее отвращение и ненависть обрели бы голос.

Спинка скамьи, на которой сидел Эрншо, не давала Хитклифу до меня добраться, тогда он схватил со стола нож и метнул мне в голову. Острие вонзилось чуть ниже уха и прервало меня на полуслове. Выдернув нож, я отбежала к двери и бросила ему еще несколько слов, надеюсь, ранивших его сильнее, чем посланное в меня оружие. Последнее, что я увидела, – это то, как он в ярости ринулся следом, но попал в объятия хозяина дома и они оба, сцепившись, покатились по полу перед камином. Убегая через кухню, я велела Джозефу поспешить на помощь хозяину. Потом чуть не сбила с ног Гэртона, который, стоя в дверях, подвешивал на спинку стула новорожденных щенков. И счастливая, словно вырвавшаяся из чистилища душа, я понеслась, перепрыгивая через ямы, вниз по крутой дороге, но потом, когда дорога стала петлять, бросилась напрямик через вересковую пустошь, то скатываясь с насыпей, то увязая в болоте, неизменно подгоняя себя и приближаясь, точно на свет маяка, к поместью «Дрозды». Я скорее согласилась бы терпеть вечные муки в аду, чем еще на одну ночь оставаться под крышей «Грозового перевала».

Изабелла закончила рассказ и выпила чаю; затем встала, попросила меня помочь надеть принесенные ей шляпу и шаль, и, не обращая внимания на мои мольбы остаться у нас хотя бы на часок, поднялась на стул, поцеловала портреты Эдгара и Кэтрин, а следом и меня, и спустилась к карете в сопровождении Фанни, визжавшей от радости, что вновь она обрела свою госпожу. Изабелла уехала и больше никогда не появлялась в наших краях, но, когда все улеглось, между нею и хозяином наладилась постоянная переписка. Думаю, она обосновалась на юге, неподалеку от Лондона; там через несколько месяцев после побега, она родила сына. Мальчика окрестили Линтоном, и с самого начала мать писала о нем, как о больном и капризном ребенке.

Мистер Хитклиф, однажды повстречав меня в Гиммертоне, спросил, где живет Изабелла. Я отказалась ему сообщить. Он заметил, что большого значения это не имеет, однако ей следует держаться подальше от брата. Она не должна быть с ним, если рассчитывает, что Хитклиф будет ее содержать. Хотя я ничего ему не открыла, от какого-то слуги он все же узнал и где проживает Изабелла, и что она родила ребенка. Хитклиф не досаждал жене, но, думаю, такой подарок она получила лишь благодаря его отвращению к ней. Хитклиф, встречаясь со мною, часто спрашивал о младенце и однажды, услышав его имя, мрачно усмехнулся и спросил:

– Значит, они хотят, чтобы я и его ненавидел?

– По-моему, они хотят, чтобы вы вовсе ничего о нем не знали, – ответила я.

– Я получу его, когда пожелаю. Им следует иметь это в виду.

К счастью, мать ребенка умерла до того, как Хитклиф осуществил свою угрозу – лет через тринадцать после смерти Кэтрин. Линтону тогда было двенадцать или чуть больше.

На следующий день после неожиданного появления Изабеллы в поместье у меня не было возможности поговорить с хозяином. Он пресекал все попытки разговора, ибо был не в состоянии ничего обсуждать. Когда же я смогла добиться, чтобы он выслушал меня, я поняла, что он рад уходу сестры от мужа – человека этого он ненавидел с особой силой, несмотря на свою мягкую натуру. Столь глубоким и болезненным было его отвращение к Хитклифу, что он избегал мест, где мог увидеть его или услышать о нем. Это обстоятельство вместе с горем утраты сделали мистера Линтона настоящим отшельником. Он перестал исполнять судейские обязанности, даже бросил посещать церковь, избегал появляться в Гиммертоне и вел совершенно уединенную жизнь, ограниченную угодьями «Дроздов» и парком, лишь иногда бродя по пустоши или навещая могилу жены – чаще вечером или ранним утром, пока не вышли на прогулку другие. Но Линтон был слишком хорошим человеком, чтобы бесконечно предаваться унынию. Он не молил, чтобы ему являлся дух Кэтрин. Время принесло ему смирение и печаль более сладостные, чем обычная радость. Линтон хранил память жены с горячей и нежной любовью и надеялся, что они встретятся в лучшем мире, где – он в этом не сомневался – пребывала покойная.

Оставались у него и земные утешения и привязанности. Несколько дней, как я вам рассказывала, Линтон как будто не замечал маленькую девочку, оставленную ему покойной. Но скоро его холодность растаяла, как апрельский снег, и малышка научилась вить из отца веревки, прежде чем пролепетала первое слово или сделала первый шаг. Девочку назвали Кэтрин, правда отец никогда не называл ее полным именем, как никогда не называл первую Кэтрин сокращенным, возможно, потому что такова была привычка Хитклифа. Малютка была для него Кэти – так он отличал ее от матери и вместе с тем видел между ними связь. И его нежность питалась, скорее, этой связью, чем отцовским чувством.

Бывало, я сравнивала Эдгара Линтона с Хиндли Эрншо и не могла объяснить себе, почему они вели себя так по-разному в схожих обстоятельствах. Оба были любящими мужьями, привязанными к своим детям. И я никак не могла взять в толк, почему они не пошли, к счастью или к несчастью, одною дорогой. В глубине души я понимала, что Хиндли, с виду такой самоуверенный, на поверку, как это ни печально, оказался более слабым и недобрым. Когда корабль его разбился, капитан покинул свой мостик, а команда, вместо того чтобы спасать судно, начала бунтовать и безобразничать, не оставив надежд злополучному кораблю. Линтон же, напротив, проявил истинное мужество верной и преданной души. Он веровал в нашего Создателя, и Создатель послал ему утешение. Один лелеял надежду, другой – отчаяние. Каждый избрал свой удел и был по справедливости обречен нести свою ношу. Но вам ни к чему слушать мои разглагольствования на моральные темы, мистер Локвуд; вы не хуже моего можете судить о подобных предметах. Во всяком случае, вам кажется, что можете, а это одно и то же. Кончина Эрншо была вполне ожидаема и последовала вскоре после смерти сестры – не прошло и полугода. Мы в «Дроздах» не имели даже самых кратких сведений о состоянии Хиндли, предшествующем этому событию. Кое-что удалось мне узнать, лишь когда я помогала готовиться к похоронам. Хозяину о смерти Эрншо объявил мистер Кеннет.

– Так-так, Нелли, – сказал он, однажды поутру въехав в наш двор, и этот слишком ранний визит сразу же встревожил меня предчувствием дурных новостей. – Пришла наша с тобой очередь горевать по усопшему. И кто, по-твоему, на сей раз ушел в мир иной?

– Кто? – в волнении спросила я.

– Догадайся! – отозвался он, слез с лошади и накинул поводья на крюк у двери. – И держи наготове уголок передника – уверен, он тебе понадобится.

– Не мистер же Хитклиф! – воскликнула я.

– Что? Разве ты станешь о нем плакать? – сказал доктор. – Нет, Хитклиф – крепкий парень. Сегодня он прямо расцвел. Я только что его видел. Он быстро набирает жирок после того, как расстался с лучшей своей половиной.

– Но кто же тогда, мистер Кеннет? – нетерпеливо повторила я.

– Хиндли Эрншо, твой старинный приятель Хиндли, – ответил он. – И мой грешный подопечный. Хотя он уже давно стал для меня слишком буен. Ну вот! Говорил же, что придется вытирать слезы. Но не горюй, он умер, верный своим привычкам – пьяный как сапожник. Бедолага! Мне тоже его жаль. Все равно печалишься по старым знакомым, хоть Хиндли и творил такое, что даже трудно вообразить, а со мной так и вовсе откалывал подлые номера. Кажется, ему едва стукнуло двадцать семь. Вы ведь с ним одногодки. Кто бы подумал, что вы родились в один год!

Признаюсь, для меня этот удар был тяжелее, чем смерть миссис Линтон. Мое сердце исполнилось давними воспоминаниями. Я присела на крыльцо и заплакала, точно по кровному родственнику, попросив мистера Кеннета, чтобы он послал другого слугу сообщить хозяину об его визите. Меня все время мучил вопрос: своей ли смертью умер Хиндли? Чем бы я ни занималась, эта мысль постоянно преследовала меня. Она была такой изнурительно-неотступной, что я решила отпроситься и сходить в «Грозовой перевал», дабы отдать покойному последний долг. Мистер Линтон не хотел меня отпускать, но я так красноречиво упрашивала, расписывая, в каком недобром окружении лежит покойник, и еще сказала, что мой бывший хозяин и молочный брат имеет право ожидать от меня услуги не меньше, чем хозяин нынешний. Кроме того, я напомнила, что мальчик Гэртон – племянник его жены и при отсутствии других близких родственников мистер Линтон должен стать его опекуном, а потому ему следует знать, какое имущество оставил Хиндли, и подробно изучить состояние дел своего шурина. Линтон тогда был не в состоянии заниматься такими вещами, но велел мне переговорить с поверенным и в конце концов позволил уйти. У них с Хиндли был общий поверенный. Я отправилась в Гиммертон к этому человеку и попросила его меня проводить. Он покачал головой, посоветовав оставить Хитклифа в покое, и сообщил, что, если правда всплывет наружу, Гэртон окажется почти нищим.

– Его отец умер весь в долгах, – сказал он. – Все имущество заложено. Наследнику остается единственная возможность – пробудить в сердце кредитора хоть какой-то интерес к своей персоне и рассчитывать на его снисходительность.

Явившись в «Грозовой перевал», я сказала, что хочу проследить, чтобы все прошло, как подобает, и Джозеф, будучи в сильном расстройстве, обрадовался моему участию. Мистер Хитклиф ответил, что не видит во мне никакой надобности, но разрешил остаться и сделать необходимые распоряжения, раз уж мне так хочется.

– Правильно было бы, – заметил он, – похоронить болвана на перекрестке без всякой церковной службы. Вчера после полудня я оставил его всего на десять минут, но он ухитрился запереть на засов обе двери и всю ночь нарочно беспробудно пил, чтобы помереть. Утром мы выломали дверь, услышав, что он храпит, как лошадь. Вот тут он и лежал, на скамье, и не поднялся бы ни за что, хоть сдирай с него кожу, хоть снимай скальп. Я послал за Кеннетом, и тот пришел, но не раньше, чем животное превратилось в падаль. Он был мертвый, холодный, окоченелый, так что, согласись, возиться с ним уже не имело смысла.

Старик слуга подтвердил слова Хитклифа, однако пробормотал:

– Хитклифу самому надо было идти за доктором, а я бы уж позаботился о хозяине куда лучше его. И вовсе он не был мертвый, как я уходил, совсем не был!

Я настояла, чтобы похороны прошли с должным уважением к покойному. Мистер Хитклиф сказал, что и тут предоставляет мне действовать по моему разумению, однако желает напомнить, что деньги идут из его кармана. Он держал себя со строгостью и равнодушием, не говорившими ни о радости, ни о печали. Если в нем и скрывалось какое-то чувство, то скорее суровое удовлетворение от удачно выполненного нелегкого дела. Один раз я и в самом деле заметила в его лице некое подобие торжества – это случилось, когда из дома выносили гроб. Хитклиф лицемерно изображал, что оплакивает покойного, но прежде чем пойти за гробом вместе с Гэртоном, он поднял несчастного ребенка на стол и прошептал с особенным удовольствием: «Ну, теперь, милый мальчик, ты мой! Посмотрим, вырастет ли это дерево таким же кривым, как другое, если гнуть его будет такой же ветер!» Ничего не подозревающий мальчик был доволен, слушая эти речи, играл с бакенбардами Хитклифа и гладил его по щеке, но я поняла смысл сказанных Хитклифом слов и резко возразила:

– Ребенок пойдет со мной в поместье «Дрозды», сэр. Он вовсе не ваш, и вашим никогда не будет.

– Это Линтон так говорит? – спросил Хитклиф.

– Конечно. Он велел мне забрать парнишку, – ответила я.