Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

В понедельник Светлой седмицы Джозеф погнал скот на ярмарку в Гиммертон, а я занялась бельем на кухне. Эрншо, как всегда, хмурый сидел в углу у огня, а моя маленькая леди коротала время, рисуя картинки на запотевших оконных стеклах, иногда прерываясь, чтобы приглушенным голосом промурлыкать обрывок какой-нибудь песенки, многозначительно что-то прошептать или с раздражением или с нетерпением бросить быстрый взгляд в сторону своего кузена, который беспрерывно курил, глядя в огонь. Я посетовала, что она заслоняет свет и мне толком ничего не сделать, и Кэтрин тотчас отошла к очагу. Я мало обращала внимания на то, чем она там занялась, но вскоре услышала ее голосок:

– Я поняла, Гэртон, что хочу… что буду рада… что мне приятно будет иметь такого кузена, как вы, если вы на меня не очень обижаетесь и злитесь.

Гэртон ничего не ответил.

– Гэртон, Гэртон, Гэртон! Вы слышите? – настаивала она.

– Подите прочь! – огрызнулся он с упрямою злобой.

– Дайте мне вашу трубку, – сказала она, осторожно протянув руку и вынув трубку у него изо рта.

Не успел он отобрать ее назад, как трубка была сломана и брошена за очаг. Гэртон выругался и схватил другую.

– Погодите! – воскликнула она. – Сначала выслушайте меня. А я не могу говорить, когда клубы дыма плывут мне прямо в лицо.

– Убирайтесь к дьяволу! – с яростью крикнул он. – И оставьте меня в покое!

– Нет, – продолжала она. – Не оставлю. Я не знаю, что еще сделать, чтобы вы со мной заговорили, а вы нарочно притворяетесь, что не понимаете. Когда я назвала вас глупым, это ничего не значило. Я не имела в виду, что презираю вас. Ну же, Гэртон, посмотрите на меня! Вы мой кузен, и я хочу, чтобы вы это признали.

– А я хочу, чтобы вы убирались со своей треклятой гордостью и подлыми шуточками! – ответил он. – Пусть меня черти утащат в преисподнюю, ежели еще раз гляну в вашу сторону! А ну, проваливайте! Чтобы я вас не видел!

Кэтрин нахмурилась и отошла к окну, закусив губу и напевая какую-то развеселую песенку, желая скрыть подступившие слезы.

– Вам бы следовало помириться со своей кузиной, мистер Гэртон, – вмешалась я, – раз уж она сожалеет о своем дерзком поведении. И вам это только на пользу пойдет. Вы станете другим человеком, когда подружитесь с нею.

– Подружусь! – воскликнул он. – Да она же меня ненавидит, думает, я не гожусь даже башмаки ей чистить! Нет уж! Хоть обещайте мне королевский трон, не стану я терпеть ее насмешки из-за того, что ищу ее дружбы.

– Это не я вас ненавижу, это вы меня ненавидите! – заплакала Кэти, не скрывая более свое горе. – Ненавидите так же, как мистер Хитклиф, даже больше.

– Вот чертова лгунья! А почему я сто раз выводил его из себя, когда принимал вашу сторону, а вы насмехались надо мной и презирали… Давайте, изводите меня! А я пойду к нему и скажу, что вы выжили меня из кухни.

– Я не знала, что вы принимали мою сторону, – ответила она, вытирая глаза. – Просто мне было очень плохо, и я была зла на всех. Но теперь я вам благодарна и прошу у вас прощения. Что я могу еще сделать?

Она вновь подошла к очагу и с искренним чувством протянула Гэртону руку. Тот нахмурился и сидел мрачнее тучи, решительно сжав кулаки и глядя в пол.

Кэтрин, вероятно, внутренним чутьем поняла, что его несговорчивость происходит не из ненависти к ней, а из ожесточенного упрямства, ибо, секунду поколебавшись, она наклонилась и тихонько поцеловала его в щеку. Маленькая шалунья думала, что я не замечу, и, отойдя, вновь встала у окна с видом истинной скромницы. Я с осуждением покачала головой, и тогда, покраснев, она прошептала:

– А что мне оставалось делать, Эллен? Он отказывался пожать мне руку, не желал смотреть на меня. Нужно же было как-то показать ему, что он мне приятен, что я хочу с ним дружить.

Не могу сказать, убедил ли Гэртона ее поцелуй. Несколько минут он тщательно прятал свое лицо, а когда поднял голову, то не знал, куда девать глаза.

Кэтрин придумала, что делать: она аккуратно завернула в белую бумагу красивую книгу и, перевязав ленточкой, надписала: «Мистеру Гэртону Эрншо». Затем попросила меня выступить в роли посла и передать подарок означенному господину.

– И скажи ему, что если он примет его, то я стану учить его правильно читать, – сказала она. – А если не примет, то я уйду к себе наверх и больше не буду его дразнить.

Я передала книгу и повторила сказанное, а отправительница с волнением следила за происходящим. Гэртон так и не разжал кулак, и посему я положила книгу ему на колени. Однако ж он ее не сбросил. Я вернулась к своей работе, а Кэтрин склонила голову на сложенные на столе руки. Но как только она услышала негромкий шелест разворачиваемой бумаги, тотчас спорхнула со своего места и уселась рядом с кузеном. Он дрожал, лицо его горело. Вся его грубость и мрачная непреклонность исчезли. Поначалу он никак не мог набраться мужества, чтобы сказать хоть слово в ответ на ее вопросительный взгляд и тихую просьбу:

– Скажите, что прощаете меня, Гэртон, ну, пожалуйста. Я буду очень счастлива, если вы скажете одно лишь словечко.

Он пробормотал что-то невнятное.

– И вы будете моим другом? – спросила она.

– Не-е, вы станете вечно меня стыдиться, – ответил он. – И чем лучше вы меня узнаете, тем больше станете стыдиться. А я такого не вынесу.

– Так вы не согласны быть моим другом? – снова спросила она с нежнейшей улыбкой и придвинулась ближе.

Больше я не смогла ничего расслышать, но, обернувшись, увидела склоненные над книгой такие сияющие лица, что сомнений у меня не осталось: договор скреплен обеими сторонами, и былые враги превратились в верных союзников.

В книге, которую они читали, было много чудесных картинок, и это не давало им от нее оторваться, как, впрочем, и удовольствие сидеть рядом. Наконец вернулся Джозеф. Бедняга чуть с ума не сошел при виде Кэтрин, которая оказалась на одной скамье с Гэртоном Эрншо, да еще положила руку ему на плечо. Старика наповал сразило то, что его любимец не воспротивился этой близости. Столь глубоко был он потрясен, что в тот вечер даже не смог ничего высказать. Его чувства проявились лишь в долгих вздохах, с которыми он торжественно выложил на стол огромную Библию, а за ней грязные банкноты из кошелька – выручку от торговли на ярмарке. И наконец подозвал Гэртона.

– Отнеси их хозяину, мальчик, – сказал Джозеф. – У него и останься. Ну а я уж к себе пойду. Не подобно и не благопристойно пребывать нам в сем вертепе. Надобно утекать отсель и искать другой.

– Пойдемте, Кэтрин, – сказала я. – И нам с вами тоже пора «утекать». Я уже все перегладила. Вы готовы?

– Еще нет восьми, – ответила она, неохотно подымаясь. – Гэртон, я оставлю книгу на полке и завтра принесу еще.

– Токмо книжки ваши я снесу в «дом», – вмешался Джозеф, – и вам еще сильно повезет, коли вы их потом найдете. Оставляйте, сделайте милость!

Кэти пригрозила, что тогда Джозефу придется возместить утрату книгами из его собственной библиотеки, и, с улыбкой пройдя мимо Гэртона, поднялась, напевая, к себе. Осмелюсь предположить, что на сердце у нее было легко – впервые под этой крышей, если не считать, быть может, ее первых визитов к Линтону.

Близость между ней и Гэртоном, зародившаяся в тот день, становилась все прочнее, хотя и не без труда. Невозможно было привить Эрншо изящные манеры как по мановению волшебной палочки, да и моя юная леди не была ни философом, ни образцом терпения. Но поскольку мысли их были направлены к единой цели: одна любила и желала уважать любимого, а другой любил и желал, чтобы его уважали, в конце концов им удалось этого достичь.

Как видите, мистер Локвуд, не так уж трудно оказалось завоевать сердце миссис Хитклиф. Но сейчас я рада, что вы не стали пытаться. Союз этих двоих будет верхом моих желаний. И в день их свадьбы мне некому будет завидовать, потому что тогда я стану самой счастливой женщиной в Англии!

Глава 33

Следующим утром Эрншо все еще не мог приступить к своим обычным обязанностям и потому не отходил далеко от дома, а я быстро поняла, что мне ни за что не удержать мою подопечную рядом с собой, как это бывало прежде. Она спустилась вниз еще раньше меня и побежала в сад, где, как она заметила, ее кузен выполнял какую-то несложную работу. Когда же я вышла позвать их к завтраку, то выяснилось, что она попросила его очистить большой участок земли от кустов смородины и крыжовника, и они вдвоем обсуждают, какие растения пересадить сюда из «Дроздов».

Я пришла в ужас от разорения, произведенного ими всего за полчаса. Черная смородина была любимым детищем Джозефа, а Кэти надумала разбивать свои клумбы прямо среди кустов.

– Ну и ну! – воскликнула я. – Обо всем этом, как только обнаружится, будет немедля доложено хозяину! И как вы станете оправдываться, что взялись без разрешения творить подобное в хозяйском саду? Теперь бури не миновать – помяните мое слово! Мистер Гэртон, неужели вы не могли проявить благоразумие и не устраивать такой разгром, поддавшись на ее просьбы!

– Я и забыл, что кусты Джозефа, – ответил он, весьма озадаченный, – но скажу ему, что это я виноват.

Мы всегда ели вместе с мистером Хитклифом. Я выступала в роли хозяйки, когда приходило время разливать чай или нарезать кекс, поэтому за столом без меня было не обойтись. Кэтрин обыкновенно сидела рядом со мной, но в тот день пересела поближе к Гэртону, и вскоре я заметила, что она вовсе не собирается осторожничать в этой дружбе, как раньше не осторожничала во вражде.

– Смотрите, не болтайте с кузеном слишком часто и не уделяйте ему много внимания, – таковы были мои наставления, сказанные шепотом, когда мы шли к столу. – Это разозлит мистера Хитклифа, и он обрушится на вас обоих.

– Я и не собираюсь, – ответила она.

Через мгновение она придвинулась к Гэртону и начала втыкать цветочки примулы в его кашу.

Он не осмеливался ничего сказать – едва решался взглянуть на нее, и все же она продолжала свои поддразнивания, отчего он дважды чуть не прыснул со смеху. Я нахмурилась, и тогда Кэти взглянула в сторону хозяина, чьи мысли были заняты не сидевшими за столом, а совсем иными предметами – это ясно читалось по его лицу. На мгновение Кэтрин стала серьезнее и принялась внимательно его разглядывать. Потом, отвернувшись, продолжила свои шалости. В конце концов у Гэртона вырвался сдавленный смешок. Мистер Хитклиф вздрогнул и быстро пробежал глазами по нашим лицам. Кэтрин встретила его взгляд со своим обычным выражением беспокойства и вместе с тем вызова, которое он так ненавидел.

– Тебе повезло, что мне до тебя не достать! – вскричал он. – Какого дьявола ты уставилась на меня своими ведьминскими глазами? Опусти их и не напоминай мне больше о своем существовании. Я думал, что отучил тебя смеяться.

– Это я смеялся, – пробормотал Гэртон.

– Что ты сказал? – сурово спросил хозяин.

Гэртон опустил голову и не стал повторять своего признания. Мистер Хитклиф ненадолго задержался на нем взглядом, а потом продолжил завтракать, предаваясь прерванным размышлениям. Мы почти покончили с едой, причем молодые люди предусмотрительно отодвинулись подальше друг от друга, так что теперь я не ожидала никаких неприятностей, но тут в дверях появился Джозеф, чьи трясущиеся губы и пылавшие гневом глаза свидетельствовали, что бесчинство, совершенное с его драгоценными кустами, обнаружено. Должно быть, он еще раньше заметил Кэти и ее кузена на том участке сада, а уж потом пошел проверить, чем это они там занимались. Войдя, он заговорил, работая челюстями, словно корова, жующая жвачку, отчего его речь была не слишком разборчивой:

– Пора мне получить жалованье и уйти отсель. Собирался я помереть там, где прослужил шестьдесят лет верой и правдой. Думал, уберу книги и пожитки свои к себе на чердак, а им оставлю кухню, ради тишины и спокойствия. Тяжко мне было расставаться с родным очагом, но я решил, что так потребно. Но она забрала себе мой сад, и, положа руку на сердце, хозяин, того мне уж не снести. Вы можете согнуться под этим бременем, и согнетесь, только я к таким делам непривычен: старый человек не скоро привыкает к новому бремени. Лучше пойду дороги мостить – зарабатывать себе на хлеб насущный.

– Ну-ну, дурень, – прервал его Хитклиф, – говори короче! Чего ты надулся? Я не стану встревать в твои ссоры с Нелли. Пусть она хоть в угольный подвал тебя спихнет – меня это не касается.

– Это не Нелли, – ответил Джозеф. – Не стал бы я уходить из-за Нелли, хоть она и злая грешница… но, слава богу, ничью душу не украдет! И такой красивой никогда не была, чтобы глазеть на нее не отрываясь. Это ваша мерзкая, бесстыжая распутница, которая околдовала нашего мальчика своими наглыми глазами и развратным нравом, и он… Нет, сердце мое разрывается! Он все забыл, что я для него делал, как ради него старался! Пошел и вырвал целый ряд смородиновых кустов в саду!

С этими словами старик расплакался, лишившись твердости духа из-за своей горькой обиды, неблагодарности Эрншо и крайне опасного положения, в коем тот оказался.

– Болван пьян? – спросил мистер Хитклиф. – Гэртон, он обвиняет тебя?

– Я выкопал два-три куста, – ответил молодой человек, – но я их после пересажу.

– А зачем ты их выкопал? – спросил хозяин.

Тут Кэтрин решила прийти Гэртону на помощь.

– Мы хотели посадить там цветы, – во всеуслышание объявила она. – Это я виновата, потому что я его попросила.

– А кто, черт возьми, дал тебе право трогать здесь хотя бы стебелек? – изумленно спросил ее свекор. – И кто велел тебе ее слушаться? – добавил он, обращаясь к Гэртону.

Тот промолчал. Но его кузина ответила:

– Не пристало вам жалеть несколько ярдов земли для моей цветочной клумбы, коль скоро вы присвоили всю мою землю!

– Твою землю, наглая девчонка? У тебя ее никогда не было!

– И мои деньги, – продолжала она, встретив его гневный взгляд и между делом откусив кусочек корочки, оставшейся от завтрака.

– Замолчи! – крикнул Хитклиф. – Доедай и убирайся!

– А еще землю Гэртона и его деньги, – продолжала безрассудная спорщица. – Мы с Гэртоном теперь друзья, и я все ему про вас расскажу.

Казалось, хозяин на мгновение растерялся. Он побледнел и встал, глядя на нее со смертельной ненавистью.

– Если вы ударите меня, то Гэртон ударит вас, – заявила она. – Так что можете сесть.

– Если Гэртон не выдворит тебя из комнаты, то я его так ударю, что он очнется в аду! – прогремел Хитклиф. – Проклятущая ведьма! Ты смеешь настраивать его против меня? Убери ее отсюда! Слышишь? Вышвырни на кухню! Я ее убью, Эллен Дин, если ты позволишь ей еще хоть раз попасться мне на глаза!

Гэртон еле слышно старался убедить Кэти уйти.

– Тащи ее волоком! – закричал Хитклиф с дикою злобою. – Или ты решил еще побеседовать с ней?

И он подошел, чтобы самому выполнить свой приказ.

– Он больше не будет вас слушать, злой вы человек, – сказала Кэтрин. – И вскоре станет презирать вас не меньше, чем я.

– Тише, тише! – с упреком пробормотал Гэртон. – Не надо так с ним говорить. Перестаньте.

– Но вы ведь не позволите ему меня ударить? – воскликнула Кэтрин.

– Тогда пойдемте, – серьезным голосом прошептал он.

Но было поздно. Хитклиф схватил Кэтрин за руку.

– Теперь уходи! – обратился он к Эрншо. – Треклятая колдунья! На этот раз она разозлила меня всерьез – и я ей не спущу! Будет потом всю жизнь каяться!

Его рука вцепилась ей в волосы, и Гэртон попытался высвободить их, упрашивая Хитклифа не наказывать Кэтрин на этот раз. Глаза Хитклифа горели – казалось, он был готов разорвать ее на куски. Собравшись с духом, я уже приготовилась броситься на помощь, как вдруг пальцы Хитклифа разжались, рука соскользнула с головы на плечо невестки, и он пристально взглянул ей в лицо. Потом прикрыл ладонью ее глаза, постоял, верно, чтобы окончательно овладеть собой, и, вновь обратившись к Кэтрин, произнес спокойным голосом:

– Научись не выводить меня из себя, иначе когда-нибудь я тебя и вправду убью. Отправляйся отсюда вместе с миссис Дин, не отходи от нее и делись своими наглыми россказнями с ней. Что до Гэртона Эрншо, то если увижу, что парень тебя слушает, он пойдет зарабатывать свой хлеб, куда глаза глядят. Твоя любовь сделает его изгоем и нищим. Нелли, забери ее! И оставьте меня – все оставьте!

Я вывела мою молодую леди. Она не противилась, ибо слишком была рада освобождению. Остальные вышли следом, так что до самого обеда мистер Хитклиф оставался в комнате один. Я посоветовала Кэтрин обедать наверху, но, заметив, что ее место пустует, Хитклиф послал меня за нею. Он ни с кем не говорил, ел мало и сразу после обеда ушел, объявив, что до вечера не вернется.

В его отсутствие двое новоявленных друзей расположились в «доме», где, как я слышала, Гэртон твердо пресек все попытки кузины раскрыть ему глаза на то, как поступил ее свекор с его отцом. Гэртон сказал, что не потерпит ни одного оскорбительного слова в адрес мистера Хитклифа. Будь он сам дьявол во плоти – это ничего не значит, он все равно на его стороне, так что пусть она лучше честит его, как бывало раньше, чем примется за своего свекра. Кэтрин страшно разгневалась, но Гэртон нашел способ заставить ее придержать язычок – спросил, как бы ей понравилось, если бы он плохо отозвался об ее отце. Тогда она поняла, что порочить хозяина для Эрншо все равно что порочить его самого, что он привязан к Хитклифу узами более сильными, чем те, что можно разорвать силою разумных доводов – цепями, выкованными привычкою, и, с ее стороны, жестоко будет пытаться их ослабить. Она проявила добросердечие и с тех пор избегала жаловаться на Хитклифа и выказывать к нему неприязнь, и даже призналась мне, что сожалеет о своих попытках поссорить Хитклифа с Гэртоном. И право слово, с тех пор она ни полсловечка не произнесла против своего мучителя, если Эрншо был рядом.

Уладив это небольшое разногласие, они снова стали друзьями и с усердием, как ученик и учительница, принялись за разнообразные занятия. Закончив работу, я пришла посидеть с ними, и мне было так спокойно и приятно смотреть на них, что я потеряла счет времени. Знаете, они ведь оба в каком-то смысле мои дети. Я давно гордилась одной, а ныне чувствовала, что и второй будет источником неменьшей радости. Его честная, добрая натура и природный ум быстро разогнали тучи невежества и униженности, под которыми он был взращен, а искренняя похвала Кэтрин подхлестывала его прилежание. Чем более просветлялся ум Гэртона, тем светлее становилось и его лицо, добавляя его чертам одухотворенности и благородства. Мне едва верилось, что это тот же самый человек, с которым мы встретились, когда я отыскала свою маленькую барышню в «Грозовом перевале» после ее путешествия к Пенистон-Крэгу. Пока я за них радовалась, а они трудились над книгами, спустились сумерки, и с ними вернулся домой хозяин. Он появился неожиданно, войдя через парадную дверь, и сразу увидел нас троих, прежде чем мы успели поднять головы и, в свою очередь, посмотреть на него. Что ж, подумала я, нет ничего более приятного и безобидного, чем эта картина, и весьма стыдно будет ему начинать браниться. Красные отблески огня освещали их красивые головы и выхватывали из тени лица, оживленные живой детской любознательностью, ибо, хотя Гэртону было двадцать три, а Кэтрин восемнадцать, каждый из них еще не испытывал и не выказывал чувств, свойственных трезвой, лишенной иллюзий зрелости, и столько нового им еще предстояло узнать и ощутить.

Они вместе подняли на него взгляд. Возможно, вы не замечали, что глаза у них очень похожи – и это глаза Кэтрин Эрншо. Наша юная Кэти не имеет другого сходства с ней, кроме разве что широкого лба и некоего изгиба ноздрей, который, хочет она того или нет, придает ей высокомерный вид. Но сходство Гэртона сильнее. Оно заметно всегда, но в тот раз казалось особенно разительным, потому что все чувства юноши были обострены, а ум направлен на непривычную деятельность. Думаю, это сходство и обезоружило мистера Хитклифа. Он подошел к камину с заметным волнением, но оно быстро улеглось, стоило ему посмотреть на молодого человека – или, скорее всего, оно изменило свою природу, ибо никуда не исчезло. Он взял из рук Гэртона книгу и взглянул на открытую страницу, затем вернул ее безо всяких слов и сделал знак Кэтрин удалиться. Ее товарищ, немного помедлив, вышел следом, да и я собралась было за ними, но Хитклиф попросил меня остаться сидеть, где сижу.

– Как плачевно все кончилось, да? – заметил он, поразмыслив над увиденным. – Абсурдное завершение моих неимоверных усилий. Я нахожу рычаги и мотыги, дабы разрушить оба дома, работаю над собой в надежде совершить подвиг Геракла и, когда все готово и все в моей власти, вдруг обнаруживаю, что мое желание сорвать кровлю с обеих крыш улетучилось! Мои старые враги так и не одержали надо мною победы. И теперь бы самое время отомстить и их потомкам. Я могу это сделать, и ничто меня не остановит. Но что в том проку? Мне не хочется наносить удар. Лень даже поднять руку. Выходит, что все это время я так старался лишь для того, чтобы проявить одно чудесное качество – великодушие. Однако дело вовсе не в этом: я утратил способность наслаждаться разрушением и слишком ленив, чтобы разрушать просто так.

Нелли, близится какая-то странная перемена, и нынче я пребываю под ее сенью. Меня почти перестала интересовать моя повседневная жизнь, я едва вспоминаю, что надо есть и пить. Те двое, что только что вышли из комнаты, – единственные, кто сохраняет для меня материальную сущность, и сущность эта причиняет мне боль, доходящую до агонии. О Кэтрин я говорить не буду и даже думать не хочу, но, честное слово, лучше бы она исчезла. Ее присутствие приводит меня в исступление. А вот Гэртон вызывает иные чувства, и все же, если бы я мог, не показавшись сумасшедшим, никогда не видеть его, я бы это устроил. Ты, наверное, решишь, что я и впрямь склонен к безумию, – добавил он, попытавшись усмехнуться, – если я опишу тебе тысячи видов былых ассоциаций и идей, которые он пробуждает во мне или же воплощает собою. Но ведь ты не станешь никому передавать того, что я скажу, а мысли мои всегда столь потаенны, что хочется наконец поддаться искушению с кем-то их разделить.

Пять минут назад Гэртон показался мне не живым человеком, а воплощением моей юности. Такие разные ощущения вызвал он у меня, что я не в силах был с ним разумно заговорить. Во-первых, его поразительное сходство с Кэтрин так страшно связывает его с нею. Однако это отнюдь не самое главное, хотя ты, может, считаешь, что именно в нем кроется сильнейшее его воздействие на мое воображение. Но, скажи, есть ли на свете то, что не связано для меня с Кэти, что не напоминает мне о ней? Даже когда я смотрю на этот пол, то вижу, как на плитах проступают черты ее лица. В каждом облаке, в каждом дереве – в ночном воздухе и в мелькающих перед глазами дневных предметах – меня преследует ее образ. Самые обычные лица мужчин и женщин – и мое собственное лицо – дразнят меня этим сходством. Весь мир – это жуткое скопище примет, говорящих мне, что она жила когда-то, но я ее потерял!

Так вот, самый вид Гэртона был призраком моей бессмертной любви, моих яростных усилий удержать то, что принадлежит мне по праву, моего унижения, моей гордости, моего счастья и моей муки…

Но пересказывать тебе свои мысли – чистое безумие, разве что они помогут тебе лучше понять, отчего, не склонный к вечному одиночеству, я вижу в обществе Гэртона не благо, а пагубное умножение непрестанных своих мучений. Отчасти это объясняет, почему мне безразлична их дружба с кузиной. Они оба меня более не интересуют.

– Но что вы имели в виду, сказав о перемене, мистер Хитклиф? – спросила я, встревоженная его тоном, хотя у меня не было опасений, что он лишится разума или умрет; судя по всему, хозяин был вполне крепок и здоров. Что до его рассудка, то ему с детства нравилось задумываться о мрачных предметах и предаваться странным фантазиям. Да, у него была одна неотвязная мысль – о его почившем идеале, но во всех других отношениях ум Хитклифа был так же ясен, как мой.

– Я не узна́ю, пока она не наступит, – ответил он. – Сейчас я только предчувствую.

– Может, вам нездоровится? – спросила я.

– Нет, Нелли, я здоров.

– И вы не боитесь умереть? – продолжала я.

– Боюсь? Нет! – ответил он. – У меня нет ни боязни, ни предчувствия, ни надежды умереть. С чего бы? С моим крепким сложением, умеренным образом жизни, безвредными занятиями я должен топтать эту землю – и, скорее всего, так оно и будет, – пока моя голова не побелеет. И все же так жить дальше я не могу. Мне почти приходится напоминать самому себе, что надо дышать, а сердцу – что надо биться. Это как сгибать тугую пружину. Лишь принуждением заставляю я себя совершать самые ничтожные поступки, не подкрепленные ни единой мыслью, принуждением заставляю я себя замечать живых и неживых, если они не сопряжены с одной моей всеохватной мыслью. У меня есть только одно желание, и все мое существо и способности нацелены на его достижение. Я жаждал так долго и непоколебимо, что убежден, мое желание осуществится – и скоро, потому что оно пожрало всю мою жизнь. Меня снедает предчувствие его свершения. От этих признаний мне легче не стало, но они могут сделать понятными некоторые без того необъяснимые перепады в моем настроении. О Боже! Как долго тянется битва, скорей бы уж пришел ей конец!

Он зашагал по комнате, бормоча себе под нос ужасные вещи, пока я не склонилась к мысли, что, как утверждал Джозеф, совесть заставила его сердце терзаться, точно в аду. И мне очень захотелось узнать, чем же все это кончится. Хотя раньше Хитклиф почти всегда скрывал свое душевное состояние, и даже по его виду мало что можно было понять, я не сомневалась, что именно эти ощущения носил он в себе, как сам только что признался. Однако ни одна душа по его повадке не догадалась бы об этом. Ведь и вы тоже не догадались, мистер Локвуд, когда встретились с ним. В ту пору, о которой я веду речь, он ничуть не изменился, только больше времени проводил в одиночестве, а в обществе других людей меньше говорил.

Глава 34

Несколько дней после того вечера мистер Хитклиф избегал встречаться с нами за столом, однако не поддался желанию открыто прогнать Гэртона и Кэти. Ему не хотелось идти на поводу у своих чувств, и он предпочел сам держаться подальше от молодых людей. Есть раз в сутки представлялось ему достаточным для поддержания сил.

Однажды ночью, когда все уже легли спать, я услышала, как он, спустившись, вышел через парадную дверь. Но возвращения его я не заметила, и утром обнаружилось, что его все еще нет дома. Тогда был апрель. Погода стояла мягкая, теплая, от дождей и солнца вовсю зазеленела трава, а у южной стены дома полным цветом зацвели две карликовые яблоньки. После завтрака Кэтрин настояла, чтобы я взяла стул и устроилась с работой под елями в конце дома. Гэртона, который окончательно поправился после несчастного случая, она уговорила вскопать землю для ее маленького садика, перенесенного из-за жалоб Джозефа в тот же уголок. С наслаждением вдыхала я весенние ароматы, струившиеся вокруг, и любовалась нежной голубизной неба над головой, но вот моя молодая леди, убежавшая к воротам выкопать ростки примулы для обрамления клумбы, вернулась всего с несколькими побегами и сообщила, что сюда идет мистер Хитклиф.

– Он со мной говорил, – в замешательстве добавила она.

– И что он сказал? – спросил Гэртон.

– Чтоб я немедля скрылась с глаз, – ответила она. – Но он был совсем непохож на себя, так что я даже остановилась и посмотрела на него.

– Почему непохож? – поинтересовался Гэртон.

– Знаете, он был почти довольный и веселый. Нет, вовсе не почти – очень возбужденный, какой-то безумный и радостный!

– Выходит, ночные прогулки его развлекают, – заметила я небрежным тоном. На самом же деле я удивилась не меньше Кэтрин, и мне захотелось получить подтверждение ее словам, ибо нечасто приходилось нам наблюдать довольного хозяина.

Я выдумала причину, чтобы вернуться в дом. Хитклиф стоял у открытой двери. Он был бледен и дрожал, однако глаза его действительно блестели странным, веселым блеском, что придавало всему его лицу необычное выражение.

– Вы будете завтракать? – поинтересовалась я. – Должно быть, вы голодны, ведь бродили всю ночь.

Я хотела узнать, где он был, но опасалась спросить напрямую.

– Нет, я не голоден, – ответил он, с презрением отвернувшись, словно догадался, что я пытаюсь распознать причину его радости.

Я недоумевала и не могла решить, уместно ли сейчас приставать к нему с увещеваниями.

– По-моему, нехорошо гулять по холмам, – все же заметила я, – когда положено лежать в постели. По крайности, это неразумно, особенно сейчас, ведь на дворе так сыро. Боюсь, не схватить бы вам простуду или лихорадку. Что-то неладное творится с вами.

– Ничего такого, что я не смог бы вынести, – ответил он, – да еще и с превеликим удовольствием, если только ты оставишь меня одного. Иди в дом и не досаждай мне.

Я повиновалась и, проходя мимо, заметила, что дыхание у него учащенное, как у кошки.

«Да, – подумала я, – ждать нам болезни. Ума не приложу, что он делал ночью».

В полдень он сел с нами обедать и получил от меня полную тарелку, словно намеревался восполнить упущенное за время предыдущих постов.

– У меня нет ни простуды, ни лихорадки, Нелли, – между прочим заметил он, вспомнив слова, сказанные мною утром. – И я готов отдать должное твоей стряпне.

Он взял нож и вилку и собирался начать есть, как вдруг его намерение в одночасье исчезло. Он положил приборы обратно на стол, жадно посмотрел куда-то в окно, встал из-за стола и вышел. Продолжая обедать, мы видели, как он ходит туда-сюда по саду, тогда Эрншо сказал, что пойдет и справится у Хитклифа, почему тот отказался от обеда, может, мы его чем-то обидели.

– Так он придет? – спросила Кэтрин, когда кузен вернулся.

– Нет, – ответил он. – Но он не сердится. Наоборот, кажется, что на редкость счастлив. Правда, я вывел его из терпения, когда дважды заговорил с ним, и он отправил меня к вам, Кэтрин. Сказал, что удивляется, как это я могу искать иного общества, кроме вашего.

Я поставила тарелку Хитклифа на полочку у камина, чтобы еда не остыла. Через час или два он вернулся, когда в комнате уже никого не было, но спокойнее не стал – та же неестественная (именно неестественная) радость сияла в глазах под черными бровями, то же бескровное лицо, зубы, иногда обнажавшиеся в подобии улыбки. Все тело его дрожало, но не так, как дрожит от слабости или от простуды, а точно натянутая струна – это трепет сильных эмоций, а не обычная дрожь.

«Спрошу, что с ним, – решила я, – больше ведь некому». И я сказала: