Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Ну, Эллен, ты же не будешь из-за него плакать? – воскликнула она, удивленная моим искренним сочувствием. – Но погоди, и ты услышишь, выучил ли он буквы, чтобы сделать мне приятное, и стоило ли мне быть вежливой с этаким грубияном. Я вошла. Линтон лежал на скамье и, увидев меня, привстал, чтобы поздороваться.

– Сегодня мне плохо, Кэтрин, любовь моя, – сказал он. – Поэтому говорить будешь ты, а я слушать. Иди сюда, сядь рядом. Я был уверен, что ты сдержишь слово, и сегодня до твоего ухода я снова возьму с тебя обещание прийти завтра.

Теперь я понимала, что раз он болен, шутить с ним нельзя, и я говорила ласково, не задавала вопросов, всячески избегала раздражающих тем. С собой я принесла несколько замечательных книг. Он попросил немного почитать из одной, и я уже готова была начать, как в комнату, распахнув дверь, ворвался Эрншо, злой после нашей встречи. Он подбежал прямо к нам, схватил Линтона за руку и сдернул со скамьи.

– Пошел прочь в свою комнату! – закричал он с раскрасневшимся от ярости лицом, еле выговаривая слова из-за охватившей его ненависти. – И ее забери, коль она твоя гостья. По-вашему, я здеся лишний? Нет уж! Обои убирайтесь!

Он стал бранить нас и даже не дал Линтону ответить – так и вытолкнул его на кухню. Когда я кинулась за кузеном, Эрншо сжал кулак, явно желая меня прибить. На секунду я испугалась, и одна книжка выпала у меня из рук. Он пнул ее ногой нам вслед и захлопнул дверь. И тут от очага послышался ехидный, крякающий смех, и, повернувшись, я увидела этого отвратительного Джозефа – он стоял, трясясь и потирая свои костлявые руки.

– Так я и знал, что он вас вышибет оттудова! Парень что надо! Духом крепок! Он-то понимает, кому здесь быть хозяином! Хе-хе-хе! Прогнал вас взашей – и правильно! Хе-хе-хе!

– Куда же нам идти? – спросила я Линтона, не обращая внимания на издевательства гнусного старикашки.

Линтон стал белый как полотно и весь дрожал. Теперь он уже не казался мне таким хорошеньким, Эллен, совсем нет! Я даже испугалась, потому что его огромные глаза на худеньком личике горели исступленной, бессильной яростью. Он схватился за дверную ручку и стал ее трясти, да только дверь была заперта снаружи.

– Если не откроешь, я тебя убью! Если не откроешь, я тебя убью! – Он прямо-таки визжал, а не говорил. – Черт! Черт! Я убью тебя! Убью!

Джозеф снова засмеялся своим каркающим смехом:

– Ну чисто папаша! Чисто папаша! В нас всегда есть чтой-то от обоих. Не смотри, что он тут ломится, дружок мой Гэртон, и не бойся. Ему тебя нипочем не достать!

Я взяла Линтона за руки и попыталась оторвать его от двери, но он так жутко завизжал, что я отступилась. Наконец его крик перешел в страшный припадок: он закашлялся, изо рта хлынула кровь, и он упал на пол. Я выбежала во двор, чувствуя от ужаса дурноту, и стала во весь голос звать Зиллу. Вскоре она меня услышала: она доила коров в хлеву за амбаром и, когда бежала ко мне, бросив работу, все спрашивала, что ей надо делать. Но у меня не хватило духу рассказать ей о случившемся. Я втащила Зиллу за собой на кухню и стала искать глазами Линтона. Оказалось, что Эрншо пришел посмотреть на несчастье, которому был причиною, и в ту минуту как раз поднимал бедняжку Линтона наверх, в его комнату. Мы с Зиллой стали подниматься следом, но на верхней площадке Эрншо меня остановил, сказав, что дальше мне идти не надо, а надо домой. Я воскликнула, что он убил Линтона и что я непременно войду. Но Джозеф запер дверь на ключ и объявил, что я «ничиво такова» не сделаю, и спросил, может, я «тоже с придурью»? Я стояла и плакала, покуда не появилась служанка. Она уверила меня, что Линтону скоро станет лучше, но шум и крики ему только мешают, поэтому она взяла меня за руку и почти силком отвела в «дом».

Эллен, я готова была рвать на себе волосы. Я так рыдала, что глаза мои почти ослепли, а негодяй, которого ты так жалеешь, встал передо мною и имел наглость успокаивать меня, то и дело твердя: «Тише, тише!» – и отрицал, что это он во всем виноват. Наконец я нагнала на него страху, уверив, что расскажу об этом деле батюшке, что его посадят в тюрьму, а потом повесят. Тогда он сам начал всхлипывать и поспешил уйти, чтобы скрыть свое трусливое волнение. Но все-таки он от меня не отстал. Когда в конце концов мне пришлось покинуть «Грозовой перевал» и я отъехала ярдов на сто от фермы, Эрншо вдруг выступил из тени на дороге и, схватив Минни под уздцы, остановил меня.

– Мисс Кэтрин, я очинно печалюся, – начал он. – Уж как-то больно нехорошо…

Я до крови ударила его хлыстом и подумала, что теперь, наверное, он меня точно убьет. Эрншо отпустил Минни, обрушив на мою голову одно из своих ужасных проклятий, и я помчалась домой, почти ничего не соображая.

В тот вечер я не зашла к тебе пожелать спокойной ночи, а на следующий не поехала в «Грозовой перевал». Мне очень хотелось это сделать, но я была в таком странном возбуждении: то боялась услышать, что Линтон умер, то дрожала от мысли, что придется встретиться с Гэртоном. На третий день я собрала все свое мужество и вновь потихоньку убежала из дома – не было сил более пребывать в неведении. Я вышла в пять часов и отправилась пешком, предполагая, что мне удастся проскользнуть в дом и сразу же незамеченной подняться к Линтону. Но меня выдали собаки. Навстречу вышла Зилла и, сказав, что «паренек поправляется как надо», провела в небольшую аккуратно прибранную комнату с ковром на полу, где, к моей невыразимой радости, я увидела Линтона. Он лежал на маленьком диванчике и читал одну из моих книг. Но он целый час не сказал мне ни слова и даже не посмотрел в мою сторону, Эллен! Такой уж у него несчастный характер. Но меня окончательно сразило то, что, когда он все-таки открыл рот и заговорил, оказалось, что в случившемся скандале виновата я, а Гэртон вовсе ни при чем! На такую ложь я не нашлась бы, что сказать без возмущения, поэтому просто встала и пошла к двери. Он слабо позвал: «Кэтрин!» Не ожидал такого поворота. Но я не вернулась. На следующий день я опять осталась дома, почти решившись более с ним не видеться. Однако я чувствовала себя такой несчастной, когда ложилась спать и вставала, ничего не зная о нем, что мое намерение растаяло само собой, не успев обрести твердость. И если раньше мне казалось, что дурно туда ехать, то теперь я чувствовала, что дурно не ехать. Пришел Майкл и спросил, седлать ли Минни, я сказала «да» и, скача по холмам, убеждала себя, что делаю это из чувства долга. Мне пришлось проехать мимо окон, чтобы попасть во двор, так что скрывать свое присутствие не имело смысла.

– Молодой хозяин в «доме», – сказала Зилла, увидев, что я направляюсь в комнату Линтона.

Я вошла. Там был и Гэртон, но сразу же удалился. Линтон сидел в полудреме в огромном кресле. Подойдя к огню, я заговорила серьезным голосом и даже отчасти верила в то, что говорю:

– Раз я тебе не нравлюсь, Линтон, и ты думаешь, что я прихожу нарочно, чтобы нанести вред твоему здоровью, и делаешь вид, будто я всякий раз только так и поступаю, значит, это наше последнее свидание. Давай простимся. И скажи мистеру Хитклифу, что ты не желаешь меня больше видеть, чтобы он не придумывал всякие небылицы.

– Сядь и сними шляпу, Кэтрин, – ответил он. – Ты намного счастливее меня, а потому должна быть лучше. Отец столько пеняет мне на мои недостатки и выказывает такое презрение, что мне приходится постоянно в себе сомневаться – это же естественно. И я думаю, неужели я правда такой никчемный, как он частенько говорит, и тогда меня наполняют злость и горечь и я ненавижу всех вокруг! Да, я никудышный, и характер у меня скверный, и настроение почти всегда унылое, так что, если хочешь, распрощайся со мной – избавишься от столь прискорбного знакомства. Только, Кэтрин, отнесись ко мне справедливо: будь я таким же счастливым и здоровым, как ты, я охотно и даже с удовольствием тоже сделался бы милым, добрым и хорошим. Поверь, что твоя доброта заставила меня полюбить тебя еще сильнее, хотя, быть может, я недостоин твоей любви. Я не мог и не могу сдерживать свой дурной нрав, но я сожалею об этом и раскаиваюсь. И буду сожалеть и раскаиваться, пока не умру!

Я почувствовала, что он говорит правду и что надо его простить. А если он сразу же начнет мне перечить, то мне снова придется его простить. Мы помирились, но оба расплакались и плакали все время, пока я была у них – и не только от огорчения, хотя мне действительно было жаль, что у Линтона такой исковерканный нрав. Его друзьям никогда не будет с ним легко, да и ему самому никогда не будет легко. С того вечера я все время приходила в его маленькую комнатку, потому что на следующий день воротился его отец.

Пожалуй, раза три мы с Линтоном веселились и строили планы, как в тот первый вечер, остальные мои визиты были тягостными и неспокойными – иногда из-за его себялюбия и злости, иногда из-за страдания от болезни. Но я выучилась переносить первое почти так же спокойно, как второе. Мистер Хитклиф намеренно меня избегает, и я почти его не вижу. Правда, в прошлое воскресенье я пришла раньше обычного и услышала, как он жестоко ругает бедного Линтона за его поведение накануне вечером. Не знаю, как он об этом узнал – скорее всего, подслушал. Линтон и в самом деле вел себя вызывающе. Однако это никого не касалось, кроме меня, о чем я и заявила мистеру Хитклифу, когда вошла и прервала его нотацию. Он расхохотался и сказал, что рад, если я смотрю на это дело с такой стороны, после чего я посоветовала Линтону впредь говорить обидные слова шепотом. Теперь, Эллен, ты все знаешь. Запретив мне бывать в «Грозовом перевале», ты сделаешь несчастными двух человек, в то же время, если ты не выдашь меня батюшке, мои визиты никого не побеспокоят. Ты же не выдашь, правда? Это было бы жестоко.

– Как поступить, я решу завтра, мисс Кэтрин, – ответила я. – Мне надобно поразмышлять, так что оставляю вас, отдыхайте, я же пойду и обдумаю сей предмет.

Обдумывала я вслух в присутствии своего хозяина – из комнаты Кэтрин я направилась прямиком к нему и пересказала всю историю, за исключением подробностей ее разговоров с кузеном и всяких упоминаний Гэртона. Мистер Линтон был взволнован и расстроен больше, чем хотел показать. Утром Кэтрин узнала, что я предала ее доверие, а также что ее тайные визиты должны прекратиться. Напрасно она плакала и терзалась, умоляя отменить запрет и пожалеть Линтона. Единственное, что согласился сделать ее отец, – это написать племяннику и разрешить ему приходить в «Дрозды», когда тот пожелает, объяснив при этом, что Кэтрин более не появится в «Грозовом перевале». Возможно, знай он о нраве юноши и о его здоровье, он счел бы за благо отказать ему и в этом небольшом утешении.

Глава 25

– Все это случилось прошлою зимой, сэр, – сказала миссис Дин. – Чуть больше года назад. Тою зимой я и подумать не могла, что через двенадцать месяцев буду развлекать незнакомца рассказами об этом семействе. Хотя кто знает, как долго вы останетесь незнакомцем? Вы слишком молоды, чтобы довольствоваться одинокою жизнью, и мне почему-то кажется, что никто не может, увидев Кэтрин Линтон, не влюбиться в нее. Вы улыбаетесь, но только отчего сразу оживляетесь и слушаете с особенным вниманием, стоит мне о ней заговорить? И почему вы попросили меня повесить ее портрет у себя над камином? И почему…

– Довольно, милочка, – прервал я. – Вполне возможно, что я бы влюбился в нее, но полюбит ли она меня? Слишком сильны мои сомнения, чтобы, поддавшись такому искушению, рисковать своим спокойствием. И потом, дом мой не здесь. Я живу в суетном мире и должен вернуться в его лоно. Но что было дальше? Послушалась ли Кэтрин отца?

– Послушалась, – ответила миссис Дин и продолжала: – Любовь к нему все-таки главенствовала в ее сердце. К тому же он говорил с нею без гнева, но с глубокой нежностью человека, который оставляет свое сокровище среди недругов на произвол судьбы, и потому его слова, врезавшись ей в память, будут единственной путеводной нитью, которую он завещает дочери. Несколько дней спустя хозяин сказал мне:

– Хотелось бы, чтобы племянник написал мне, Эллен, или посетил нас. Скажи мне честно, что ты думаешь о нем. Изменился ли он к лучшему и есть ли надежда, что, повзрослев, он исправится?

– Он очень слаб здоровьем, сэр, – ответила я. – Едва ли ему суждено стать взрослым. Но одно могу сказать: он не похож на своего отца. И если мисс Кэтрин, к несчастью, выйдет за него замуж, то она сумеет управляться с ним, только бы она не сделала глупость и не начала ему потакать. Однако, мистер Линтон, у вас еще есть в запасе достаточно времени, чтобы познакомиться с племянником и решить, подходит ли он ей. До совершеннолетия мальчику остается четыре года с лишним.

Вздохнув, Эдгар подошел к окну и поглядел на гиммертонскую церковь. День стоял туманный, но сквозь дымку все же пробивалось февральское солнце, и мы смогли различить две ели на церковном дворе и могильные камни на погосте.

– Я часто молился, – вновь заговорил Эдгар, как будто сам с собою, – и торопил то, что сейчас грядет, но теперь в страхе начинаю гнать от себя эту мысль. Мне тогда думалось, что воспоминание о часе, когда я шел женихом по той долине, будет менее сладостным, чем предчувствие, что очень скоро, через несколько месяцев, а быть может, недель, меня пронесут по ней и погребут в одинокой могиле. Эллен, я был очень счастлив с моей малышкой Кэти; в зимние вечера и летние дни она всегда была рядом и вселяла в меня надежду. Но столь же счастлив я был, предаваясь мечтам среди тех камней у старой церкви, когда лежал на зеленом пригорке, под которым упокоилась ее мать, и всеми силами души жаждал лечь рядом, в ту же землю. Что могу я сделать для Кэти? Как мне оставить ее одну? Если бы Линтон смог утешить ее после моего ухода, для меня не важно было бы ни то, что он сын Хитклифа, ни то, что он заберет ее у меня. Не важно было бы и то, что Хитклиф достигнет своей цели и восторжествует, лишив меня последней моей радости. Но вдруг юный Линтон – человек недостойный и лишь безвольное орудие в руках отца? Как же я могу отдать ему ее? Сколь ни тяжело мне укрощать жизнелюбивый нрав Кэти, приходится, пока я жив, заставлять ее грустить, а когда я умру, оставить совсем одинокой. Девочка моя! Лучше я отдам ее Господу и сам положу в землю, пока жив.

– Вот и вверьте ее Господу, сэр, – ответила я. – И коли нам суждено потерять вас – но, надеюсь, Господь этого не допустит, – промысел Божий поставит меня ее другом и советчицей до конца моих дней. Мисс Кэтрин – хорошая девушка, и я не опасаюсь, что она намеренно пойдет по дурному пути. А люди, выполняющие свой долг, в конце концов вознаграждаются.

Приближалась весна, однако мой хозяин так и не окреп, хотя возобновил прогулки с дочерью по своим землям. Ей, неопытной в таких делах, это уже казалось признаком выздоровления. К тому же на его щеках часто играл румянец, глаза блестели. Она была уверена, что он выздоровеет.

В день ее семнадцатилетия мистер Линтон не пошел на церковное кладбище. Лил дождь, и я сказала:

– Вы, конечно, не думаете сегодня выходить, сэр?

А он ответил:

– Не думаю. В этот год немного повременю.

Он снова написал Линтону, выражая большое желание повидаться. И если бы больной был в силах наносить визиты, я уверена, отец позволил бы ему приехать. Но, видно, Линтону сильно нездоровилось, и под диктовку отца им был написан ответ, в котором сообщалось, что мистер Хитклиф возражает против визитов сына в поместье «Дрозды». Однако Линтону приятно, что дядюшка помнит о нем, и он надеется когда-нибудь встретиться с ним во время прогулки и лично попросить, чтобы они с кузиной не оставались так долго в разлуке.

Последняя часть письма была написана просто и, скорее всего, самим Линтоном. Должно быть, Хитклиф понимал, что сын и сам может весьма красноречиво просить о встрече с Кэтрин.

«Я не прошу, – писал он, – чтобы она приезжала сюда, но неужто мне никогда не увидеть ее из-за того, что мой отец запрещает мне бывать в Вашем доме, а Вы запрещаете ей посещать нас? Разве не можете Вы хоть иногда поехать с нею на прогулку верхом к «Грозовому перевалу» и позволить нам обменяться несколькими словами в Вашем присутствии? Мы не совершили ничего дурного, чтобы в наказание жить в разлуке; и Вы ведь не сердитесь на меня – признайтесь, у Вас нет причин меня не любить. Милый дядюшка, пришлите мне завтра доброе письмецо и скажите, в каком месте на Ваш выбор, кроме поместья «Дрозды», я бы мог бы встретиться с вами. Не сомневаюсь, что, беседуя со мною, вы убедитесь, что у меня не такой характер, как у отца. Он утверждает, что я больше Ваш племянник, чем его сын. И хотя у меня есть недостатки, которые делают меня недостойным Кэтрин, она простила мне их, и Вы тоже, ради нее, должны простить. Вы справлялись о моем здоровье. Сейчас мне лучше, но, оставаясь отрезанным от всякой надежды и обреченным на одиночество или же на общество людей, которые меня никогда не любили и не полюбят, как же мне быть веселым и здоровым?»

Эдгар, хоть и жалел мальчика, не мог выполнить его просьбу, потому что сам был не в состоянии сопровождать Кэтрин верхом. Он ответил, что, возможно, они встретятся летом. Между тем он не против того, чтобы время от времени племянник писал ему, и готов в ответных письмах помогать советом и утешением, хорошо понимая, каково положение Линтона в семье. Тот согласился, и, если бы ему дали волю, наверное, испортил бы все дело, наполняя свои послания сетованиями и жалобами. Но отец пристально следил за сыном и, конечно, требовал, чтобы ему показывали каждую строчку, писанную моим хозяином. Поэтому вместо того, чтобы оплакивать свои страдания и несчастья, Линтон обращался к темам, якобы для него важнейшим – то и дело повторял, что его жестоко разлучили с любимой подругой, и осторожно намекал, что мистеру Линтону следовало бы поскорее разрешить им свидание, иначе он опасается, что дядя нарочно обманывает его пустыми обещаниями.

Дома сильным союзником Линтона была Кэти. Так, вдвоем они наконец уговорили моего хозяина согласиться на их совместную прогулку пешком или верхами не чаще одного раза в неделю под моим присмотром по вересковой пустоши неподалеку от «Дроздов» – ибо в июне здоровье мистера Эдгара продолжало ухудшаться. Хотя он ежегодно откладывал часть своих доходов в качестве приданого для моей юной леди, ему, конечно, хотелось, чтобы она сохранила в собственности или, по крайней мере, в скором времени вернулась в дом своих предков. И он понимал, что единственной возможностью осуществить это был союз с наследником его имущества. Но хозяин не имел представления, что наследник угасает едва ли не быстрее, чем он сам. Да и никто, наверное, об этом не догадывался. Доктора в «Грозовой перевал» не приглашали, никто не наносил визиты мастеру Хитклифу, и потому некому было рассказать нам о его здоровье. Мне же подумалось, что мои дурные предчувствия не оправдались и мальчик поправляется, раз он предлагает ездить верхом и гулять по пустоши, да еще так уверенно настаивает на этом. Я даже вообразить не могла, что родной отец будет столь подло тиранить своего умирающего сына. Но, как я узнала впоследствии, именно в этом и было дело: Хитклиф принуждал Линтона изображать большое желание увидеться с кузиной, и усилия его возрастали по мере того, как неумолимая смерть грозила перечеркнуть вынашиваемые им алчные и жестокие планы.

Глава 26

Лето шло на убыль, когда Эдгар с неохотою дал согласие на совместные прогулки Кэти и Линтона, уступив мольбам обоих, и мы с моею подопечной в первый раз выехали на встречу с ее кузеном. День был жаркий и душный, солнце не показывалось из-за облаков, набегавших грядами друг на друга, в воздухе повисло марево, не предвещавшее, впрочем, дождя. Мы условились встретиться у камня на перекрестке дорог. Однако, прибыв туда, мы увидели мальчонку-пастушка, отправленного в качестве посыльного, который сказал нам:

– Мастер Линтон недалече, с ентой стороны холмов. Он очинно просит вас туда доехать.

– Значит, мастер Линтон забыл про первое условие своего дяди, – заметила я. – Нам разрешено ездить только по землям, принадлежащим «Дроздам». А там мы уже переходим в чужие владения.

– Мы повернем в обратный путь, как только до него доберемся, – сказала Кэтрин. – И наша прогулка состоится по дороге домой.

Но когда мы доехали до того места, где ждал нас мистер Линтон, а это было всего в четверти мили от его собственного дома, оказалось, что у него нет коня, поэтому мы были вынуждены тоже спешиться и пустить наших попастись. Линтон лежал на вересковой полянке и ждал нас, но поднялся к нам навстречу, когда между нами оставалось всего несколько шагов. Тогда он двинулся в нашу сторону, еле передвигая ноги, и лицом был так бел, что я воскликнула:

– Боже мой, мастер Хитклиф, куда вам сегодня гулять! Вы же совсем больны!

Кэтрин глядела на него с удивлением и страданием. И радостные слова привета, готовые сорваться с ее губ, превратились в тревожный возглас. Вместо того чтобы поздравить кузена с такой долгожданной встречей, она засыпала его беспокойными вопросами, волнуясь, не стало ли ему хуже.

– Нет, мне лучше, лучше! – повторял юноша, дрожа и задыхаясь, и не выпускал ее руку, словно нуждался в опоре. Его большие голубые глаза робко оглядывали Кэтрин, вокруг них пролегли глубокие тени, отчего некогда томное выражение сменилось на его лице выражением изможденным и диким.

– Но тебе явно хуже, – настаивала кузина. – Хуже, чем когда мы виделись в последний раз. Ты похудел и…

– Я устал, – торопливо прервал он ее. – Тяжело ходить в такую жару. Давай отдохнем здесь. Да и вообще мне часто нездоровится по утрам. Папа говорит, я слишком быстро расту.

Нисколько не удовлетворенная его объяснением, Кэти села, а он прилег рядом.

– Это немного похоже на твой рай, – сказала она, попытавшись изобразить веселость. – Помнишь, мы сговорились два дня провести самым приятным образом и в самом чудесном месте? Сейчас все почти как ты задумал, только в небе собрались облака, но они такие нежные и рыхлые, что это даже лучше, чем яркое солнце. На следующей неделе, если ты сможешь, поедем в наш парк и испробуем мой рай.

Линтон, казалось, не помнил, про что она говорила, и явно с огромным трудом поддерживал беседу, о чем бы ни заходила речь. Отсутствие интереса к любому предмету разговора и такая же неспособность проявить хотя бы малейшее внимание к кузине были столь очевидны, что Кэтрин не смогла скрыть разочарования. Какая-то неуловимая перемена произошла во всем его характере и поведении. Обидчивость, которую раньше лаской можно было превратить в нежность, уступила место вялому безразличию; в Линтоне теперь было меньше от капризного ребенка, который нарочно сердится и дразнится, чтобы его утешали, и больше от поглощенного собою безнадежного инвалида, исполненного угрюмости, отвергающего всякие уговоры и готового видеть в добродушном веселье других одно лишь оскорбление. Кэтрин чувствовала не хуже меня, что для него проводить время в нашем обществе было скорее наказанием, чем наградою, и вскоре она без особенных колебаний сказала, что нам пора уезжать. Ее слова неожиданно стряхнули с Линтона апатичность и привели в состояние непонятного волнения. Он со страхом посмотрел в сторону «Грозового перевала» и попросил нас остаться еще хотя бы на пол– часа.

– Но мне кажется, – сказала Кэти, – что тебе гораздо лучше лежать дома, чем сидеть здесь. И я вижу, что сегодня я не могу развлечь тебя ни сказками, ни песнями, ни разговором. Ты стал мудрее меня за прошедшие полгода, и тебе уже неинтересна моя болтовня о том о сем – но если я могу чем-нибудь увлечь тебя, то я с радостью останусь.

– Останься и отдохни, – ответил он. – И пожалуйста, не думай и не говори, что я очень плох. Я такой скучный из-за духоты и жары; к тому же до твоего прихода я прошагал пешком слишком большое для меня расстояние. Скажи дяде, что здоровье мое сносно, хорошо?

– Я передам ему твои слова, Линтон. Но сама этого утверждать не могу, – ответила моя юная леди, удивившись его упрямой настойчивости в желании скрыть правду.

– И приходи снова в следующий четверг, – продолжал он, избегая ее озадаченного взгляда. – Передай ему мою благодарность за то, что разрешил нам увидеться – большую благодарность, Кэтрин. А если тебе доведется повстречать моего отца и он спросит обо мне, не говори, что я всю нашу встречу молчал и вел себя глупо. Не будь печальной и расстроенной, как сейчас, иначе он разозлится.

– Мне все равно, разозлится он или нет, – воскликнула Кэтрин, полагая, что гнев Хитклифа может пасть на ее голову.

– Но мне не все равно, – затрепетав, проговорил ее кузен. – Не настраивай его против меня, Кэтрин, потому что он очень жесток.

– Он сурово обращается с вами, мастер Хитклиф? – спросила я. – Может, он устал потакать вам и перешел от скрытой ненависти к явной?

Линтон взглянул на меня, но не ответил. Кэтрин посидела рядом с ним еще минут десять, и все это время он, словно в полусне, со склоненной на грудь головой ничего не говорил и только иногда сдавленно стонал не то от изнеможения, не то от боли. Кэти, чтобы чем-то себя занять, стала собирать чернику и угощать меня ягодами. Она не предлагала их Линтону, ибо видела, что дальнейшее общение будет для него досадно и утомительно.

– Полчаса уже прошло, Эллен? – наконец прошептала она мне на ухо. – Не понимаю, зачем нам оставаться. Он спит, а дома нас ждет папа.

– Не следует оставлять его спящим, – ответила я. – Подождите, пока он проснется, будьте терпеливой. Вы так торопились сюда ехать, отчего же теперь ваше желание увидеться с бедняжкой Линтоном так быстро улетучилось?

– Но ему-то зачем понадобилось меня видеть? – отозвалась Кэтрин. – Раньше, когда он бывал в самом дурном расположении духа, он мне нравился куда больше, чем в теперешнем своем странном состоянии. Мне кажется, что его принудили встретиться со мною, и он боится, как бы отец не стал его бранить. Но я не собираюсь доставлять удовольствие мистеру Хитклифу, каковы бы ни были его мотивы подвергнуть Линтона такому наказанию. И хотя я рада, что здоровье кузена поправилось, мне жаль, что он не столь мил и ласков, как бывало прежде.

– Вы и впрямь думаете, что здоровье его поправилось? – удивилась я.

– Да, – ответила она. – Потому что, знаешь, он всегда с удовольствием лелеял свои страдания. Не думаю, что здоровье его сносно, как он просил передать папе, но вполне может быть, что ему стало лучше.

– Здесь я с вами не соглашусь, мисс Кэти, – заметила я. – По моим наблюдениям, ему намного хуже.

Тут Линтон, вздрогнув, очнулся от дремы в ужасном замешательстве и спросил, не звал ли его кто по имени.

– Нет, – ответила Кэтрин, – разве только во сне. Не понимаю, как ты можешь спать утром на свежем воздухе.

– Мне почудился голос отца, – задыхаясь, проговорил он, глядя на скалистый выступ над нами. – Вы уверены, что никто меня не звал?

– Абсолютно уверены, – сказала его кузина. – Только мы с Эллен спорили о твоем здоровье. Ты правда стал крепче, Линтон, чем тогда, когда мы расстались зимою? Если это и так, то я точно знаю, что кое-что другое крепче не стало – твоя любовь ко мне. Скажи, я права?

Слезы полились ручьем из глаз Линтона, и он ответил:

– Да, да, мне стало лучше!

Но все же, словно завороженный воображаемым голосом, он то и дело обращал свой взгляд на холм, чтобы увидеть того, кому голос принадлежал. Кэти встала.

– Сегодня нам пора проститься, – сказала она. – Не стану скрывать, что, к несчастью, я разочарована нашей встречей, хотя не скажу об этом никому, кроме тебя. Только не подумай, что я трепещу перед мистером Хитклифом.

– Тише! – пробормотал Линтон. – Ради бога, тише! Он идет сюда.

И он обхватил руку Кэтрин, стараясь удержать кузину, но при этом известии она торопливо высвободилась и свистом подозвала Минни, которая слушалась ее, точно собака.

– Я приеду в четверг! – крикнула она, вскочив в седло. – До свидания. Скорее, Эллен!

Мы оставили его одного, правда, едва ли он обратил внимание на наш отъезд, ибо был весь поглощен мыслью о приближении отца.

Еще до того, как мы добрались до дома, недовольство Кэтрин улеглось, и вместо него возникло недоумение, смешанное с жалостью и сочувствием, в значительной степени поддерживаемое неясными и горькими сомнениями в действительном положении Линтона – относительно его здоровья и того места, что он занимает в отцовском доме. Я их разделяла, однако посоветовала ей пока много об этом не говорить, ибо следующая встреча позволит нам лучше судить о происходящем. Хозяин попросил рассказать о нашей поездке. Кэти послушно передала ему от племянника слова благодарности и лишь слегка коснулась остального. Я также отвечала на вопросы уклончиво, ибо толком не знала, о чем лучше говорить, а о чем умолчать.

Глава 27

Промелькнула неделя, и теперь утро каждого дня было отмечено ухудшением состояния Эдгара Линтона. Если раньше здоровье его разрушалось постепенно от месяца к месяцу, то ныне он увядал ежечасно. Мы бы с радостью продолжали обманывать Кэтрин, но ее собственная живая натура не давала ей обмануться. Она втайне догадывалась и предавалась скорбным размышлениям о страшной возможности, которая постепенно превращалась в неизбежность. Когда подошел четверг, у нее не хватило духу напомнить отцу про визит к двоюродному братцу. Я сделала это за нее и получила разрешение выбраться на свежий воздух, ибо библиотека, где каждый день ее отец проводил некоторое время – совсем недолго, пока мог сидеть за книгой, – и его спальня заменили для Кэтрин весь мир. Ей было досадно, если хотя бы минуту она занималась чем-то другим, вместо того, чтобы склоняться над подушкою больного и сидеть у его постели. Ее лицо побледнело от усталости и печали, и мой хозяин с радостью отпустил ее, надеясь, что смена общества и обстановки окажет на дочь, как он уговаривал себя, благотворное действие. Он утешал себя надеждой, что после его смерти она не останется совсем одна.

В нем крепла убежденность, как я поняла по некоторым оброненным им словам, что, раз племянник так похож на него внешне, то должен походить и по характеру, тем более что по письмам Линтона нельзя было догадаться о его скверном нраве. А я, по простительной слабости, предпочла не исправлять эту ошибку, спросив себя: что хорошего будет в том, если я причиню хозяину беспокойство в последние минуты его жизни, сообщив известия, которые у него не станет ни сил, ни возможности обратить во благо?

Мы отложили поездку на несколько часов и отправились в путь золотым августовским днем, когда каждое дуновение ветерка с холмов было так наполнено жизнью, что казалось, любой, кто вдыхал этот воздух, пусть даже находясь на смертном одре, не может не возродиться. Лицо Кэтрин напоминало окружающий пейзаж – по нему то пробегали тени, то скользили солнечные лучи. Однако тени оставались дольше, а солнечный свет был мимолетен – бедное сердечко Кэти упрекало ее за то, что она даже на такое короткое время отвлеклась от домашних забот.