Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Сейчас же убирайтесь! Как вы смеете меня трогать? Зачем вы там встали? – закричала она с отвращением. – Вы мне противны! Только приблизьтесь – и я уйду к себе наверх!

Мистер Гэртон отпрянул с исключительно дурацким видом. Тихонько сел на скамью, а она еще с полчаса листала свои тома. Наконец Эрншо подошел ко мне и прошептал:

– Зилла, попросите ее почитать нам. Я намаялся сидеть тут и ничего не делать. И мне хочется… я бы не прочь послушать, как она читает. Не говорите, что я прошу, скажите, что это вы сами…

– Мистер Гэртон просит вас почитать вслух, мэм, – тут же сказала я. – Он примет это с радостью и будет очень признателен.

Она нахмурилась и, оторвавшись от книг, ответила:

– Мистер Гэртон и все вы сделаете мне большое одолжение, если поймете, что я отвергаю всякую признательность, которую вы мне лицемерно предлагаете! Я вас презираю, и мне нечего вам сказать! Когда я все отдала бы, чтобы услышать доброе слово или хотя бы увидеть хоть чье-то лицо, вы от меня прятались. Но я не стану жаловаться. Я спустилась вниз, чтобы согреться, а не чтобы развлекать вас или наслаждаться вашим обществом.

– Да что я-то мог поделать? – начал Эрншо. – За что вы меня вините?

– Ах, вы исключение, – ответила миссис Хитклиф. – Уж без вашего участия я действительно могла бы обойтись.

– Но я много раз предлагал и просил, – сказал он, вспыхнув от ее издевки. – Просил мистера Хитклифа пустить меня посидеть с больным вместо вас…

– Замолчите! Я уйду из комнаты или вовсе куда глаза глядят, лишь бы не слышать ваш отвратительный голос, – сказала Кэти.

Гэртон пробормотал, что она может идти к черту – он не против, и, сняв со стены ружье, вновь занялся своими обычными воскресными делами. Он говорил свободно, и она поняла, что отныне предоставлена самой себе. Но начались морозы, и, несмотря на свою гордость, ей приходилось все чаще и чаще снисходить до нашего общества. Однако я постаралась, чтобы мои добрые намерения больше не получали презрительной отповеди. С тех пор я веду себя так же чопорно, как она, и никто из нас ее не любит и ей не сочувствует. Да она того и не заслуживает: ей слово не скажи – сразу дает отпор безо всякого уважения. Даже на хозяина огрызается, сама напрашивается, чтобы ее взгрели, и чем больше получает побоев, тем ядовитей становится.

Сначала, услышав рассказ Зиллы, я подумала оставить работу, снять домик и забрать Кэтрин к себе; но мистер Хитклиф никогда не согласится на это, как не согласится выделить Гэртону отдельное жилье. И нынче я не вижу никаких способов исправить положение, если только Кэтрин не выйдет снова замуж, однако устроить это не в моей власти.

На этом миссис Дин закончила свою историю. Вопреки предсказаниям доктора, силы мои быстро восстанавливаются, и, хотя на дворе лишь вторая неделя января, через день-другой я предполагаю отправиться верхом в «Грозовой перевал», дабы сообщить моему хозяину, что ближайшие полгода проведу в Лондоне, а он, коли желает, может подыскать другого жильца, начиная с октября. Ни за что я не соглашусь провести здесь еще одну зиму.

Глава 31

Вчера погода была ясная, безветренная и морозная. Я отправился в «Грозовой перевал», как и предполагал накануне. Ключница моя попросила передать юной леди маленькую записочку, и я согласился, ибо достойная женщина не видела ничего необычного в такой просьбе. Парадная дверь была открыта, но ворота бдительно заперты, как и в прошлое мое посещение. Я постучал, и стук мой услышал Эрншо, возившийся с садовыми клумбами. Он снял цепь и впустил меня. Любо-дорого смотреть, как хорош собою этот селянин! На этот раз я особенно внимательно его разглядел, но, похоже, он делает все, чтобы скрыть свои достоинства.

Я спросил, дома ли мистер Хитклиф. Он ответил, что нет, но его ожидают к обеду. Было одиннадцать часов. Я объявил, что намерен зайти в дом и подождать, после чего юноша тотчас отбросил свои орудия и сопроводил меня, точно сторожевой пес, а вовсе не заместитель хозяина.

Мы вместе вошли в дом и там увидели Кэтрин, которая тоже занималась делом – готовила овощи для предстоящего обеда. Она казалась более хмурой и менее оживленной, чем когда я увидел ее впервые. Она едва подняла на меня взгляд и продолжала свое занятие с тем же презрением к принятым выражениям вежливости, что и раньше, никак не ответив ни на мой поклон, ни на пожелание доброго утра.

«Не так уж она благожелательна, – подумал я, – как хотела представить ее миссис Дин. Красавица – что правда, то правда, но отнюдь не ангел».

Эрншо с угрюмым видом велел ей отнести овощи на кухню.

– Сами отнесите, – ответила она, закончив работу и оттолкнув от себя миску. Потом села на стул у окна и принялась вырезать из собранной в передник брюквенной кожуры фигурки зверей и птиц. Я подошел к ней, притворившись, что желаю насладиться видом сада, и, покуда Гэртон на нас не смотрел, довольно ловко, как мне казалось, уронил ей на колени записку от миссис Дин. Но Кэтрин громко спросила: «Что это такое?» – и смахнула листок.

– Письмо от вашей давней знакомой, ключницы в «Дроздах», – ответил я, раздосадованный тем, что она разоблачила мой добрый поступок, и испуганный, что послание могут принять за мое собственное. Узнав, от кого письмо, она с радостью бросилась его поднимать, однако Гэртон оказался проворнее. Схватив листок, он сунул его в жилетный карман со словами, что сперва его надобно показать мистеру Хитклифу. Кэтрин молча отвернулась и, достав платок, тихонько поднесла его к глазам, а ее кузен, поборовшись некоторое время со своими добрыми чувствами, все-таки вынул письмо и швырнул его ей под ноги – со всею грубостью, на какую был способен. Кэтрин подняла листок и с жадностью принялась читать, потом задала мне несколько вопросов, разумных и неразумных, об обитателях бывшего своего дома и, глядя на холмы, заговорила как будто сама с собой:

– Как бы мне хотелось поскакать туда на Минни! Как бы мне хотелось забраться на те откосы! О, как я устала… как я намаялась, Гэртон!

И она положила свою хорошенькую головку на подоконник не то зевнув, не то вздохнув, и погрузилась в какую-то рассеянную печаль, не зная и не желая знать, смотрим мы на нее или нет.

– Миссис Хитклиф, – начал я, просидев некоторое время в молчании, – вы, верно, не знаете, что мы с вами знакомы – довольно хорошо знакомы, и мне кажется странным, что вы не хотите поговорить со мною. Моя ключница без устали рассказывала мне о вас и так расхваливала! Она очень расстроится, если я, вернувшись, сообщу ей лишь то, что вы получили ее письмо и промолчали.

Мне показалось, что моя речь произвела впечатление, потому что Кэтрин спросила:

– Эллен благоволит к вам?

– Да, и весьма, – не без колебаний ответил я.

– Передайте ей, что я бы ответила на ее письмо, но мне не на чем писать – нет даже книги, из которой можно вырвать листок.

– Нет книги! – воскликнул я. – Как же вы ухитряетесь жить здесь без книг? Простите мой слишком смелый вопрос. Но имея в «Дроздах» большую библиотеку, я и то частенько скучаю. Заберите у меня книги – и я впаду в отчаяние.

– Я всегда читала, когда было что читать, – ответила Кэтрин. – А мистер Хитклиф не читает вовсе, поэтому ему пришло в голову уничтожить мои книги. Вот уже несколько недель я ни одной не могу найти. Однажды, правда, я исследовала богословский запас книг Джозефа – к крайнему его неудовольствию. И еще один раз наткнулась на припрятанные книжки в вашей комнате, Гэртон, на моих старых друзей: несколько латинских и греческих томов, повестей и стихотворений. Я принесла их сюда, а вы утащили как сорока крадет серебряные ложки просто потому, что ей нравится воровать. Они ведь вам не нужны. Или вы спрятали их из злобного чувства: раз вы сами не можете наслаждаться ими, то и другим не дадите. Быть может, ваша зависть и подсказала мистеру Хитклифу лишить меня этих сокровищ? Но они почти все записаны в моей памяти и запечатлены в сердце – оттуда их вам не выкрасть!

Эрншо побагровел, когда кузина во всеуслышание заявила, что осведомлена о его тайных литературных занятиях, и, запинаясь, стал негодующе отрицать ее обвинения.

– Мистер Гэртон желает пополнить свои знания, – вмешался я, поспешив ему на выручку. – Он не завидует вашему образованию, а стремится догнать вас. Через несколько лет он будет ученым человеком.

– А я, по его милости, за это время совсем отупею, – ответила Кэтрин. – Да, я слышу, как он разбирает слова по буквам и силится их выговорить. И что за ошибки он делает – просто прелесть! Хорошо бы вы, Гэртон, прочли «Чевиотскую охоту»^[11], как читали вчера – смешнее не придумаешь! Я все слышала, и еще слышала, как вы листали словарь, стремясь понять значение трудных слов, а потом ругались, потому что не могли прочесть объяснение.

Молодому человеку показалось крайне несправедливым, что сначала она смеялась над его невежеством, а потом над тем, что он взялся его преодолеть. И я был с ним согласен. Вспомнив историю миссис Дин про то, как в первый раз Гэртон пытался рассеять тьму, в коей был взращен, я заметил:

– Но, миссис Хитклиф, каждый из нас когда-то начинал учиться, и каждый из нас запинался и топтался на месте. И если бы наши учителя вместо того, чтобы помогать, насмехались над нами, мы бы до сих пор запинались и топтались.

– О, я не хочу ограничивать его образование, – сказала она. – И все же у него нет права присваивать себе то, что принадлежит мне, и своими гнусными ошибками и выговором превращать написанное в сплошную нелепость. Те книги – и стихи, и проза – освящены для меня иными воспоминаниями, и я не в силах вынести, когда он оскверняет их своим голосом. К тому же он, как нарочно, выбирает те места, что я больше всего люблю повторять. Наверное, из особого зловредства.

Гэртон с минуту молчал, грудь его высоко вздымалась. Он пытался подавить в себе горькое чувство обиды и ярости, а это было делом нелегким. Я встал и, следуя благородному порыву избавить его от неловкости, отошел к двери и стал смотреть на двор. Гэртон последовал за мной и вышел из комнаты, но вскоре вернулся, держа в руках с полдюжины томов. Бросив их на колени Кэтрин, он воскликнул:

– Забирайте! Я больше не хочу ни читать, ни слышать, ни думать о них!

– Теперь они мне не нужны, – ответила она. – В моем сознании они связаны с вами, и за это я их ненавижу.

Кэтрин открыла одну из книг – ту, что, судя по виду, частенько листали, – и прочла несколько строк, растягивая слова, как начинающий ученик; потом рассмеялась и отбросила книгу в сторону.

– Вот, послушайте, – продолжала она издевательским тоном и принялась в такой же манере декламировать старинную балладу.

Самолюбие Гэртона такого мучения не снесло. Я услышал, причем не скажу, что с неодобрением, как быстрым движением руки он заставил замолчать ее дерзкий язык. Маленькая насмешница сделала все, чтобы ранить чувства своего кузена, не отягощенного излишней обходительностью, и физический довод остался для него единственной возможностью свести с обидчицей счеты. Затем он собрал книги в кучу и кинул в огонь. По его лицу я прочел, как мучительно было для него принести эту жертву своей злобе. И пока пламя пожирало страницы, я представлял себе, как он думает об удовольствии, которое эти тома успели ему принести, а также о победном восторге и еще большем удовольствии, которого он ожидал от них в будущем. И мне показалось, что я также догадался о побуждении, заставившем его взяться за тайные занятия. Он был вполне доволен своими ежедневными трудами и примитивными животными радостями, пока на его пути не появилась Кэтрин. Стыд, вызванный ее презрением, и надежда на одобрение – вот что поначалу подвигло его на стремление достичь чего-то большего, но вместо того, чтобы уберечь его от первого и добиться второго, предпринятые им усилия привели к противоположному результату.

– Да, это единственное, на что может их употребить такой дикарь, как вы! – вскричала Кэтрин, прикусив разбитую губу и с негодованием глядя на полыхающее пламя.

– Лучше помолчите! – в бешенстве выговорил он.

Волнение не дало Гэртону произнести больше ни слова. Он торопливо подошел к двери, и я, отойдя в сторону, дал ему выйти. Но как только он ступил за порог, ему навстречу попался мистер Хитклиф, который шел к дому по мощеной дорожке.

– Что случилось, мой мальчик? – спросил он, положив руку ему на плечо.

– Ничего, ничего, – ответил тот и, вырвавшись, ушел, чтобы без чужих глаз предаться горю и ярости.

Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.

– Странно будет, если я наврежу собственным замыслам, – пробормотал он, не подозревая, что я стою позади него. – Пытаясь найти на его лице отцовские черты, я с каждым днем все больше вижу ее. Как вышло, что он так чертовски на нее похож? Нет сил смотреть.

Хитклиф опустил голову и в задумчивости вошел в дом. На лице его было беспокойное, тревожное выражение, которого я раньше не примечал, да и сам он исхудал. Его невестка, увидев свекра в окно, тотчас скрылась на кухню, так что я оказался в одиночестве.

– Рад видеть вас снова на свежем воздухе, мистер Локвуд, – сказал он в ответ на мое приветствие, – отчасти по эгоистичным соображениям. Сомневаюсь, что легко найду вам замену в этой глуши. Не раз задумывался я над вопросом, что могло привести вас сюда.

– Боюсь, это был праздный каприз, сэр, – ответил я. – И праздный каприз гонит меня отсюда. На следующей неделе я отбываю в Лондон и должен упредить вас, что не имею намерения оставлять за собой поместье «Дрозды» дольше чем на двенадцать месяцев, о коих было между нами договорено. Думаю, более я там жить не буду.

– Ах, вот как! Устали жить оторванным от мира, да? – сказал он. – Однако ежели вы пришли просить, чтобы я не брал с вас денег за дом, в котором вы жить не намерены, то визит ваш бесполезен. Я никогда никому не уступаю того, что мне причитается.

– Ничего подобного я просить не собирался! – воскликнул я, изрядно разозлившись. – Коли желаете, я разочтусь с вами сейчас же.

И я достал из кармана чековую книжку.

– Нет-нет, – холодно ответил он. – Перед отъездом вы оставите достаточную сумму для покрытия долга, если более не вернетесь в поместье. Мне спешить некуда. Сядьте и пообедайте с нами. Гостя, который вряд ли повторит свой визит, обыкновенно принимают с радостью. Кэтрин, накрой на стол. Где ты?

Кэтрин вновь вошла в комнату с подносом, где лежали ножи и вилки.

– Можешь пообедать с Джозефом, – тихо сказал он ей. – Сиди на кухне, пока он не уйдет.

Кэтрин исполнила распоряжение Хитклифа очень точно – возможно, у нее просто не возникло искушения его нарушить. Живя среди мужланов и мизантропов, она, вероятно, не была способна при знакомстве оценить людей, отличающихся лучшим воспитанием и нравом.

С мистером Хитклифом, угрюмым и мрачным, по одну сторону, и Гэртоном, не проронившим ни слова, – по другую, я пообедал в довольно унылой обстановке и вскоре попрощался. Я бы ушел через кухню, чтобы в последний раз взглянуть на Кэтрин и позлить старого Джозефа, но Гэртону было велено привести мою лошадь, и хозяин сам проводил меня до двери, так что намерение свое я исполнить не смог.

«Как безрадостна жизнь в этом доме! – думал я, направив лошадь в обратный путь. – И какой сказочной, а может, и весьма романтичной она могла бы стать для миссис Линтон Хитклиф, случись нам с ней соединить свои сердца, как мечтала ее добрая няня, и окунуться вместе в волнующую атмосферу большого города».

Глава 32

1802 год. В сентябре я был приглашен опустошить охотничьи угодья одного моего приятеля, расположенные на северных вересковых болотах, и по дороге к месту его обитания неожиданно оказался в пятнадцати милях от Гиммертона. Конюх постоялого двора поил из ведра моих лошадей, когда мимо проехала телега, груженная только что собранным ярко-зеленым овсом.

– Это, поди, гиммертонские! Вечно позже других урожай убирают – недели на три.

– Гиммертонские! – повторил я. Воспоминания о моей жизни в тех краях были уже смутны и туманны. – Ах да, знаю! Далеко ли отсюда Гиммертон?

– Миль четырнадцать будет. По холмам да по кочкам.

Неожиданно меня охватило желание побывать в поместье «Дрозды». Время приближалось к полудню, и я решил, что вместо постоялого двора вполне могу провести ночь под арендованной мною крышею. Кроме того, мне нетрудно будет выделить день, дабы устроить свои дела с арендодателем и таким образом избавить себя от необходимости приезжать туда еще раз. Немного передохнув, я послал слугу разузнать дорогу на Гиммертон, и, вконец измучив лошадей, мы кое-как преодолели это расстояние за три часа.

Слугу я оставил в деревне и в одиночестве поскакал по долине к поместью. Серая церковь показалась мне еще более серой, а безлюдное кладбище – еще более безлюдным. Я заметил, как овцы, отпущенные пастись на вересковую пустошь, пощипывали на могилах короткую травку. Погода стояла хорошая, даже жаркая – слишком жаркая для путешествия, однако она не мешала мне наслаждаться раскинувшимися вокруг прекрасными видами. Если бы я увидел эти красоты чуть раньше, в августе, то, без сомнения, не устоял бы против искушения провести хотя бы месяц в сих уединенных местах. Зимою нет ничего скучнее, а летом – восхитительнее здешних долин, зажатых с обеих сторон холмами, и поросших вереском крутых склонов.

В «Дрозды» я добрался еще до заката и постучал в дверь, но все домочадцы, видно, собрались в дальних помещениях, сколько я мог судить по голубоватым колечкам дыма над кухонною трубою, и стука моего не слышали. Я въехал во двор. На крыльце под навесом сидела девочка лет девяти-десяти и вязала, а на ступеньках, удобно откинувшись, расположилась старуха и мечтательно курила трубку.

– Дома ли миссис Дин? – поинтересовался я у почтенной дамы.

– Миссис Дин? Не-е, – отвечала она. – Здеся ее нету. В «Грозовом перевале» поглядите.

– Стало быть, вы теперь за ключницу? – продолжал я расспрашивать.

– Угу, гляжу за домом.

– А я мистер Локвуд, хозяин. Есть ли свободные комнаты, где я мог бы устроиться? Хочу здесь переночевать.

– Хозяин! – воскликнула она с удивлением. – Да что вы? Кто ж знал, что вы приедете! Надо было хоть весточку послать. В доме нету ни угла сухого, ни комнаты приличной – ну, прямо совсем ничего!

Бросив трубку, она ринулась в дом, за нею побежала и девочка. Я тоже вошел. Поняв довольно скоро, что слова ключницы были чистою правдой и, более того, что я чуть с ума не свел старушку своим нежданным появлением, я попросил ее не беспокоиться: сказал, что отправлюсь на прогулку, а за это время пусть она приведет в порядок уголок в гостиной, где можно было бы поужинать, и спальню – где переночевать. Не надо ни подметать пол, ни вытирать пыль – хватит лишь хорошего огня и сухого белья. Старушка старалась изо всех сил, хотя по ошибке вместо кочерги сунула в камин метлу и перепутала назначение некоторых иных атрибутов своего ремесла. Однако я удалился, полагаясь на ее усердие и веря, что по возвращении мне все-таки будет где прилечь и отдохнуть. Целью моей прогулки был «Грозовой перевал». Но едва я вышел со двора, как мне пришлось воротиться, повинуясь одному запоздалому соображению:

– Все ли в порядке в «Грозовом перевале»? – поинтересовался я.

– Навроде того, – ответила ключница, поспешая к камину со сковородой, полной горячих углей.

Я мог бы спросить, отчего миссис Дин съехала из «Дроздов», но невозможно было в такой ответственный момент отвлекать старушку, и потому, повернувшись, я вышел из дома и неторопливо побрел вперед. Позади меня небо сияло закатным заревом, а впереди в нежном великолепии вставала луна. И когда свет одного светила затухал, а второго, напротив, становился ярче, я вышел из парка и направился вверх по каменистой тропке, уходящей в сторону жилища мистера Хитклифа. Прежде чем ферма показалась вдали, день угас, оставив лишь янтарный отблеск на западе, однако благодаря разлитому по холмам лунному свету я различал под ногами каждый камешек и каждую травинку. Мне не пришлось ни стучать, ни перелезать через ворота – они открылись, стоило их толкнуть. Так-то лучше, подумалось мне. Еще одну приятную перемену я почувствовал, втянув носом воздух – мешаясь с запахом плодовых деревьев, из сада доносился нежный аромат левкоя и лакфиоли.

Обе двери и окна были открыты; но, как это принято в краях, где добывают уголь, в камине плясал добрый, яркий огонь. Радость, которую он доставляет глазу, делает чрезмерное тепло вполне сносным. Впрочем, фермерский дом достаточно просторен, чтобы у домочадцев нашлось место укрыться от этого жара, и те его обитатели, что находились в комнате, отошли от камина к одному из окон. Я мог их видеть и слышать их разговор до того, как войти в дом, а потому стал смотреть и прислушиваться, подталкиваемый смешанным чувством любопытства и ревности, все более возраставшим, пока я стоял снаружи.

– На-о-бо-рот! – произнес голосок, нежный, как серебряный колокольчик. – Третий раз тебе повторяю, оболтус! И больше повторять не буду. Вспоминай, или я оттаскаю тебя за волосы.

– Ну, ладно: на-о-бо-рот, – отвечал другой, низкий, но мягкий голос. – А теперь поцелуй меня за то, что я так хорошо запомнил.

– Нет, сначала прочти еще раз правильно, без единой ошибки.

Прилично одетый молодой человек, сидевший за столом с книгою в руках, начал читать. Его красивое лицо с правильными чертами сияло от удовольствия, а взгляд нетерпеливо скользил от страницы книги к маленькой белой ручке, лежавшей у него на плече, и та неизменно награждала его легким шлепком, когда ее обладательница замечала малейшую невнимательность. Девушка стояла позади молодого человека, и ее светлые блестящие кудряшки, случалось, сплетались с его каштановой шевелюрой, стоило ей склониться, чтобы проверить, правильно ли ученик прочел. А лицо… хорошо, что он не видел ее лица, ибо в этом случае и следа бы не осталось от его прилежания. Но я-то видел и кусал губы, досадуя, что в свое время пренебрег возможностью предпринять какие-нибудь действия, чтобы нынче не просто глазеть через окно на эту редкостную красоту.

Задание было исполнено – не без новых ошибок, но ученик все же потребовал вознаграждения и получил, по крайней мере, пять поцелуев, которые, впрочем, не скупясь, вернул. Затем оба подошли к двери, и из их разговора я понял, что они собираются прогуляться по вересковым полям. Мне стало ясно, что Гэртон Эрншо в душе своей, а может, и изустно пошлет меня в самую глубокую бездну преисподней, ежели я в эту минуту явлюсь перед ними собственной несчастной персоной. Обозлившийся и ожесточенный, я незаметно пробрался к кухне.

С этой стороны дома проход также был открыт, а у самой двери сидела с шитьем моя старая знакомая Нелли Дин и пела песню, частенько прерываемую грубыми словами, полными презрения и нетерпимости и звучавшими отнюдь не музыкально.

– Пущай лучше у меня над ухом день и ночь сквернословят, нежели я буду слушать таковские песни! – говорил второй обитатель кухни в ответ на какую-то фразу Нелли. – Стыдоба какая! Мне святую книгу не открыть, а ты поешь славу сатане и всем гнусным мерзостям, что есть в мире! О, ты истинная грешница и она с тобою заодно, пропадет паренек меж вас… околдовали его, это уж как пить дать! Боже правый, сверши свой суд, ибо нету ни закона, ни справедливости у наших правителей!

– Конечно, нету, иначе мы бы уже сидели на горящих вязанках хвороста, – отвечала певунья. – Помолчи, старик, читай свою Библию как добрый христианин и не обращай на меня внимания. Это хорошая песенка – «Свадьба феи Энни». Под нее положено плясать.

Миссис Дин собиралась вновь запеть, когда я выступил вперед. Она тотчас меня узнала и, вскочив, воскликнула:

– Боже мой, мистер Локвуд, неужто это вы! Как же вы решились приехать, не предуведомив нас? В поместье «Дрозды» все заперто. Хоть бы строчку написали!

– Я уже договорился, что, пока я здесь, меня приютят в поместье, – ответил я. – А уеду я завтра. Но как случилось, что вы перебрались сюда, миссис Дин? Расскажите скорее.

– Зилла взяла расчет, и вскоре после вашего отъезда в Лондон мистер Хитклиф захотел, чтобы я, покуда вы не вернетесь, переселилась в «Перевал». Но входите, прошу вас. Вы шли пешком из Гиммертона?

– Из «Дроздов», – ответил я. – Пока мне готовят там комнаты, хочу завершить свои дела с вашим хозяином, потому что скорее всего другого случая не представится.

– Какие дела, сэр? – спросила Нелли, сопровождая меня в «дом». – Хозяин сейчас ушел и вернется нескоро.

– Связанные с платой за аренду, – ответил я.

– Ах, вот оно что! Тогда вам следует говорить с миссис Хитклиф. Или, скорее, со мной. Она еще не научилась вести хозяйство, так что приходится мне действовать от ее имени – больше некому.

Я удивился.

– Так, значит, вы не слышали о смерти Хитклифа? – продолжала она.

– Хитклиф умер?! – в изумлении воскликнул я. – Когда же?

– Уж тому три месяца. Но садитесь и дайте мне вашу шляпу. Я сейчас все расскажу. Погодите, вы ведь, наверное, ничего не ели, да?

– Мне ничего не надо. Поужинаю в «Дроздах» – там приготовят. Вы тоже сядьте. Кто мог подумать, что он умрет! Расскажите же, как это случилось. Так, говорите, они еще долго не придут… молодые люди?

– Не придут. Выговариваю им каждый вечер за поздние прогулки. Но разве они послушают? Хоть выпейте нашего доброго старого эля. Он взбодрит вас – ведь вы, должно быть, устали.

Прежде чем я успел отказаться, она поспешила за элем, и я услышал, как Джозеф вопрошает, «не срамно ли ей принимать кавалеров» в ее-то возрасте, «да еще потчевать их из хозяйского погреба». Ему «стыдно спокойно глядеть на такое»!

Она не стала с ним пререкаться и через минуту вошла с пенящейся серебряной пинтой, содержимое которой я, как и подобает, похвалил со всей искренностью. После этого миссис Дин поведала мне дальнейшую историю Хитклифа. По ее словам, конец его был «чудной».

– Меня вызвали в «Грозовой перевал» через две недели после того, как вы нас покинули, – рассказывала она, – и я с радостью повиновалась, думая прежде всего о Кэтрин. Первый мой разговор с ней потряс меня и опечалил – так изменилась она со дня нашей разлуки. Мистер Хитклиф не объяснил, почему передумал и позвал меня, сказал лишь, что я ему нужна и что ему надоело смотреть на Кэтрин. Мне надлежало сидеть в маленькой гостиной и держать ее при себе. А с него довольно видеть ее раз или два в день. Казалось, Кэтрин была рада такому повороту, и потихоньку я тайно перетащила сюда множество книг и других вещей, скрашивавших ей досуг в «Дроздах», и тешила себя надеждой, что мы заживем с нею вполне сносно. Но иллюзии эти длились недолго. Поначалу довольная, она очень быстро стала проявлять беспокойство и раздражение. Во-первых, ей не разрешалось выходить за пределы сада, и, когда наступила весна, она все больше мучилась из-за того, что заперта в столь узких границах. Во-вторых, занимаясь хозяйством, я вынуждена была часто оставлять ее одну, и она жаловалась, что ей скучно. Кэти предпочитала ругаться на кухне с Джозефом, чем тихо сидеть в гостиной. Мне их стычки не мешали, но на кухне часто оказывался и Гэртон, если хозяину хотелось побыть в «доме» одному. Поначалу она либо удалялась при его появлении, либо без лишних слов принималась мне помогать, не замечая его и не заговаривая с ним. И хотя Гэртон неизменно был молчалив и угрюм, через некоторое время она стала вести себя по-иному: принялась цепляться к нему, корить за глупость и леность, удивляться, как это он может жить такой жизнью и сидеть целый вечер, точно в полусне, глядя в огонь.

– Эллен, тебе не кажется, что он вроде собаки? – заметила она однажды. – Или ломовой лошади? Только и делает, что работает, ест и спит. Как уныло и пусто, наверное, у него в голове! Вам иногда снятся сны, Гэртон? Если да, то о чем? Но вы, конечно, не станете со мной говорить! – Она посмотрела на него, но он не ответил ей ни словом, ни взглядом. – Может, он и сейчас спит, – продолжала она. – Дернул плечом, прямо как Юнона. Спроси ты, Эллен.

– Мистер Гэртон попросит хозяина отослать вас наверх, если вы не будете вести себя пристойно, – ответила я, заметив, что Гэртон не только дернул плечом, но и сжал кулаки, словно собирался пустить их в ход.

– Я знаю, почему Гэртон никогда не разговаривает, когда я на кухне, – воскликнула она в другой раз. – Он боится, что я буду над ним смеяться. А ты как думаешь, Эллен? Однажды он начал учиться читать, но из-за того, что я посмеялась, сжег книги и бросил учение. Ну не глупец ли?

– А вы сами, не злючка ли? – отозвалась я. – Отвечайте!

– Может быть, – сказала она. – Но я не ожидала, что он так глупо поступит. Гэртон, если я дам вам книгу, вы ее возьмете? Дайте-ка я попробую.

И она вложила ему в руку ту книгу, что читала. Он отбросил ее и пробормотал, что, ежели она не прекратит, он свернет ей шею.

– Ну, тогда я положу ее вон туда, – сказала она, – в ящик стола, а сама пойду спать.

Шепнув мне, чтобы я проследила, дотронется он до книги или нет, Кэтрин удалилась. Но Гэртон даже близко не подошел, о чем, к величайшему ее разочарованию, я и сообщила утром. Я видела, что ее расстраивают его угрюмость и косность, что она мучается угрызениями совести из-за того, что отпугнула его, когда он занялся своим образованием. И результат этого был очевиден.

Но Кэти призвала на помощь всю свою недюжинную сообразительность, дабы исправить положение. Пока я гладила или выполняла иную работу, которую неудобно было делать в гостиной, она приносила ко мне на кухню какую-нибудь интересную книгу и читала вслух. Случись в это время там оказаться Гэртону, она останавливалась на самом интересном месте и оставляла книгу на столе – причем делала это не один раз, но Гэртон был упрям, как мул, и вместо того, чтобы схватить приманку, он, особенно в дождливую погоду, принимался курить на пару с Джозефом. Так и сидели они, словно две механические фигуры по обе стороны очага: старый, к счастью, по глухоте своей не слышавший этот, по его словам, «нечестивый вздор», и младший – старавшийся изобразить полное равнодушие. В хорошую погоду Гэртон отправлялся на охоту, а Кэтрин зевала, вздыхала и приставала, чтобы я поговорила с нею. Но только я начну разговор, как она убежит во двор или в сад, и наконец расплачется со словами, что ей не хочется жить, ибо жизнь ее бессмысленна.

Мистер Хитклиф, который все больше и больше отдалялся от людского общества, почти выдворил Эрншо из комнат. А из-за несчастного случая, произошедшего в начале марта, Гэртон и вовсе принужден был несколько дней сидеть на кухне. Когда парень в одиночку охотился, бродя по холмам, его ружье разорвало при выстреле, и отколовшаяся острая щепа поранила ему руку. До дому путь был неблизкий, и он потерял много крови. Вследствие этого пришлось ему хочешь не хочешь сидеть у огня и бездельничать, покуда не окрепнет. Кэтрин же это вполне устраивало. Во всяком случае, свою комнату наверху она возненавидела с новою силой и все время требовала, чтобы я нашла себе какое-нибудь дело внизу, чтобы она могла тоже спуститься в качестве помощницы.