Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Вы мне рассказывали, Эллен, о привычках своего прежнего хозяина. Он явно пребывает на грани безумия. По крайней мере, так было в тот вечер. Я содрогалась, будучи рядом с ним, и даже мрачный, невоспитанный слуга уже не казался мне таким отвратительным. Эрншо вновь начал угрюмо ходить по комнате, я же открыла засов и ушла на кухню. Джозеф стоял, склонившись к очагу, и заглядывал в большую кастрюлю, висевшую над огнем, а рядом на скамье была поставлена деревянная миска с овсяной мукой. Вода в кастрюле начала закипать, и он повернулся, чтобы рукой зачерпнуть из миски муку. Я предположила, что старик готовит нам ужин, а поскольку была голодна, решила сделать еду съедобной и поспешно закричала: «Я сама сварю кашу!» Отодвинула кастрюлю так, чтоб Джозеф не смог достать, и начала снимать шляпу и амазонку.

– Мистер Эрншо, – продолжала я, – распорядился, чтобы я сама за собой ухаживала. Так и будет. Я не собираюсь вести себя у вас как леди, не то, боюсь, умру с голоду.

Джозеф уселся.

– Бог ты мой! – проворчал он, почесывая от колена до лодыжки ноги в полосатых чулках. – Не успел я приспособиться к двум хозяевам, как, нате вам, затеялись новые порядки, да еще и хозяйка на голову свалилась; видать, пора мне отсель убираться. Не думал я, не гадал, что придет мне время уйти со старой доброй фермы, и, кажись, оно недалече!

Я не обращала внимания на его причитания, но решительно принялась за дело, со вздохом вспоминая дни, когда готовить ужин было для меня веселой забавой. Однако я гнала печальные мысли. Сердце мое обливалось кровью при воспоминании о былом счастье, и чем больше я боялась вызвать в памяти картины прошлого, тем быстрее мешала кашу деревянной лопаткой и сыпала в воду пригоршни овсяной муки. Джозеф наблюдал мою стряпню с растущим негодованием.

– Вона что делает! – воскликнул он. – Тебе, Гэртон, каши сегодня не поесть; это не каша, а комья с мой кулак. Вот опять! На вашем месте я бы бухнул все в кастрюлю вместе с миской! Ну, теперь снимите пенку, и готово! Тяп-ляп! Хорошо еще, что дно не отвалилось!

Каша, признаюсь, и в самом деле оказалась комковатая, когда я раскладывала ее по четырем тарелкам. Из молочной был принесен большой кувшин с парным молоком, который тут же схватил Гэртон и начал пить прямо из него, так что молоко потекло по обеим сторонам его большого рта. Я возмутилась и потребовала, чтобы мальчику налили в кружку, объявив, что не смогу пить молоко после столь неряшливого с ним обращения. Старый грубиян ужасно обиделся из-за моей привередливости и несколько раз повторил, что «мальчонка ничуть не хуже вас» и «такой же здоровенький» и «что это я вздумала о себе воображать». Между тем мерзкий ребенок продолжал причмокивать и, глядя на меня исподлобья, пускал слюни в кувшин.

– Я буду ужинать в другой комнате, – сказала я. – У вас есть гостиная?

– Гостиная! – издевательским тоном повторил старик. – Гостиная! Нету у нас никаких гостиных. Коли наше общество вам не по нраву, ступайте к хозяину, а коли не по нраву хозяин, сидите с нами.

– Тогда я пойду наверх, – ответила я. – Покажите мне мою комнату.

Поставив свою тарелку на поднос, я пошла за молоком и налила себе немного. Не переставая причитать, Джозеф встал и поплелся впереди меня. Мы поднялись на чердак. Он открывал то одну, то другую дверь, и мы заглядывали в помещения, мимо которых шли.

– Вот вам комната, – наконец сказал он, откинув какую-то скрипучую доску на петлях. – Чтоб кашу поесть, подойдет. Там в углу мешок с пшеницей, несильно грязный. Ежели боитесь запачкать свои роскошные шелка, постелите сверху платок.

Комнатой оказался чулан, пропахший солодом и зерном; по углам были свалены мешки с тем и другим, но посередине оставалось довольно много места.

– Послушайте! – воскликнула я, сердито глядя на него. – Здесь же нельзя спать. Покажите мне мою спальню!

– Спальню! – снова передразнил он меня. – Вы уж видели все тутошние спальни. Вон там моя.

Он указал на другой чулан, отличавшийся от первого тем, что стены там были голые и в нем стояла большая низкая кровать без полога, покрытая с одного конца синим одеялом.

– Зачем мне ваша? – возмутилась я. – Полагаю, мистер Хитклиф не спит на чердаке, так ведь?

– Ах, выходит, вам потребен мистер Хитклиф? – воскликнул он, как будто сделал открытие. – Так бы сразу и говорили! Я бы сказал вам без этих хождений, что в его комнату вам ходу нет. Она всегда закрыта, и никто, кроме него, там не ест.

– Какой у вас милый дом, Джозеф, – не удержалась я, – и обитатели какие чудесные! Наверное, все мировое безумие сосредоточилось в моей голове в тот день, когда я связала с такими людьми свою судьбу! Однако сейчас речь о другом. Есть же еще комнаты. Ради бога, поскорее разместите меня где-нибудь!

На мою мольбу он не ответил, лишь с мрачным видом поплелся вниз по деревянной лестнице и остановился у дверей комнаты, которая, судя по тому, что он задержался рядом с ней, и по стоявшей там добротной мебели, показалась мне лучшей в доме. На полу лежал ковер – хороший ковер, но под слоем пыли узор был неразличим, – над камином свисали клочья тисненых обоев, стояла красивая дубовая кровать современного стиля с роскошным малиновым пологом из дорогой материи, правда, полог этот имел жалкий вид: выдранные из колец оборки болтались, точно фестоны, а металлический стержень, который должен был их поддерживать, согнулся дугой с одной стороны, так что ткань легла на пол. Стулья также пострадали, многие значительно. Панели на стенах были изуродованы глубокими выбоинами. Я собралась с силами и почти вошла, чтобы занять это помещение, когда мой бестолковый провожатый объявил: «Это комната хозяина». Ужин мой к этому часу остыл, аппетит пропал, терпение лопнуло. Я потребовала, чтобы мне немедленно предоставили место, где я могла бы наконец устроиться и отдохнуть.

– Где же, черт побери… – начал богобоязненный старец. – Господи, прости и помилуй! Свят-свят-свят! В преисподнюю, что ли, вас вести, надоедливая, никчемная женщина! Вы все видели, кроме угла Гэртона. В доме больше негде лечь спать!

Я была так раздосадована, что швырнула на пол поднос со всем, что там было, села на верхнюю ступеньку лестницы и, закрыв лицо руками, расплакалась.

– Ох-ох-ох! – запричитал Джозеф. – Хорошо, нечего сказать, мисс Кэти! Очень хорошо, мисс Кэти! А что, коли хозяин споткнется об эти черепки? Мы тут такое услышим – и поделом! Бездельница! Вас надобно наказать до самого Рождества. Это что ж такое – беситься и швырять Божьи дары себе под ноги! Но недолго вам осталось характер показывать – уж я-то знаю. Думаете, Хитклиф станет терпеть ваш нрав? Вот бы он поймал вас на этой выходке! Вот бы поймал!

Так, продолжая ругаться, он поковылял в свою берлогу под крышей, прихватив с собой свечу, а я осталась одна в темноте. Размышления, последовавшие за моим глупым поступком, заставили меня признать необходимость унять свою гордость и обуздать гнев, и я, собравшись с силами, принялась убирать их последствия. Вскоре ко мне пришла неожиданная помощь – это был Хват, который, как я теперь догадалась, был сыном нашего старого Зверобоя. Щенком он жил у нас в «Дроздах», а потом батюшка подарил его мистеру Хиндли. Наверное, пес меня признал. В виде приветствия он ткнулся носом мне в лицо и быстро начал поглощать овсянку; я же на ощупь спускалась по ступенькам, собирая глиняные черепки и вытирая молоко с перил носовым платком. Едва мы закончили трудиться, как я услышала в коридоре шаги мистера Эрншо. Мой помощник поджал хвост и прижался к стене, а я проскользнула в ближайшую дверь. Попытка пса избежать встречи не увенчалась успехом, как я поняла по его топоту по лестнице и долгому жалобному визгу. Мне повезло больше. Хиндли прошел мимо в свою комнату и запер дверь. Следом за ним появился Джозеф с Гэртоном – старик собирался уложить мальчишку спать. Оказалось, что я спряталась в комнате Гэртона, и, увидев меня, Джозеф сказал:

– В доме, кажись, имеется подходящая комната для обоих – для вас и для гордости вашей. Она пустая, можете располагаться. А третьим с вами пребудет нечистый, как всегда случается в дурной компании!

Я с радостью воспользовалась его приглашением и едва рухнула в кресло у огня, как глаза мои закрылись и я провалилась в сон глубокий и сладкий, однако слишком недолгий. Разбудил меня мистер Хитклиф. Он только что пришел и спросил в своей обычной любезной манере, что это я здесь делаю. Я объяснила ему причину, по которой не ложилась так долго, – ключ от нашей комнаты у него в кармане. Слово «нашей» смертельно его оскорбило. Он с проклятиями заявил, что его комната – не моя и никогда моей не будет и что он… но не стану повторять его слова и описывать его привычную манеру. Он неутомим и изобретателен в своем стремлении вызвать у меня ненависть. Иногда я дивлюсь ему так сильно, что даже забываю о страхе, однако, уверяю Вас, тигр или ядовитая змея не смогут внушить мне такого ужаса, какой внушает мистер Хитклиф. Он сообщил мне о болезни Кэтрин и обвинил во всем моего брата, пообещав, что, пока не доберется до Эдгара, заставит меня страдать вместо него.

Ненавижу этого человека! Как же я несчастна! И как глупа! Ни в коем случае не говорите ничего в «Дроздах». Буду ждать Вас каждый день. Не обманите моих надежд.

Изабелла».

Глава 14

Как только сие послание было мною прочитано, я отправилась к хозяину и сообщила, что его сестра приехала в «Грозовой перевал» и прислала мне письмо, в котором выражает сожаление в связи с состоянием миссис Линтон, а также горячее желание повидаться с братом и надежду, что он передаст ей какой-нибудь знак прощения.

– Прощения! – воскликнул Линтон. – Мне нечего ей прощать, Эллен. Можете пойти сегодня же в «Грозовой перевал», если хотите, и сказать ей, что я не сержусь, но сожалею, что потерял ее – поскольку определенно знаю, что счастлива она не будет. Однако ж мой визит к ней немыслим; мы расстались навсегда, и если она хочет мне добра, то пусть уговорит негодяя, за которого вышла замуж, уехать отсюда.

– И вы не напишете даже коротенького письмеца, сэр? – с мольбой в голосе спросила я.

– Нет, – ответил он. – Это бессмысленно. Мои отношения с семейством Хитклифа должны быть столь же ограниченны, сколь и его с моим. Их не должно быть вовсе!

Холодность мистера Эдгара чрезвычайно меня расстроила, и всю дорогу до «Перевала» я ломала голову над тем, как вложить больше теплоты в его слова, когда буду их передавать, и как смягчить его отказ написать хотя бы несколько строк, чтобы утешить Изабеллу. Думаю, она ждала моего прихода с утра. Я заметила, что она смотрит в окно, когда я шла по садовой мощеной дорожке, и кивнула ей, но она отпрянула, словно боялась быть обнаруженной. Я вошла не постучавшись. Никогда еще этот в прошлом приветливый дом не был таким унылым и мрачным. Признаюсь, окажись я на месте молодой леди, я бы, по крайней мере, подмела пол перед камином и вытерла пыль со столов. Но она уже прониклась царившим в доме духом небрежения. Ее милое личико было бледным и безжизненным, волосы не завиты – некоторые пряди свисали вдоль лица, другие были кое-как уложены вокруг головы. Своим платьем она, вероятно, не занималась с прошлого вечера. Хиндли в комнате не было. Мистер Хитклиф сидел за столом, перекладывая в своем бумажнике какие-то документы. Но, когда я появилась, он поднялся, вполне дружелюбно спросил, как я поживаю, и предложил мне сесть. Он один имел благопристойный вид, и мне подумалось, что он никогда не был так хорош, как в ту минуту. Обстоятельства так изменили жизнь этих людей, что человеку несведущему Хитклиф показался бы истинным джентльменом, а его жена совершеннейшей замарашкой. Изабелла с радостью вышла мне навстречу и протянула руку в надежде получить долгожданное письмо. Я покачала головой. Она не поняла моего жеста и последовала со мною к буфету, куда я направилась, чтобы положить шляпу. По пути она шепотом стала просить меня немедленно передать ей то, что я принесла. Хитклиф догадался о намерениях жены и сказал:

– Если у тебя есть что-то для Изабеллы – а у тебя наверняка что-то есть, Нелли, – отдай ей. Не надо делать из этого тайну. У нас с женой друг от друга секретов нет.

– Но у меня нет ничего, – ответила я, решив, что лучше сразу сказать правду. – Мой хозяин поручил мне передать своей сестре, что в настоящее время ей не следует ожидать от него ни писем, ни визитов. Он шлет вам свою любовь, мэм, и пожелания счастья, а также прощение за горе, которое вы ему причинили; но он считает, что отныне всякие сношения между его домом и этим должны прекратиться, ибо ничего хорошего из них не получится.

Губы миссис Хитклиф чуть задрожали, и она вернулась на свое место у окна. Ее муж встал рядом со мной у камина и принялся расспрашивать о Кэтрин. О ее болезни я сообщила ему лишь то, что считала возможным, но путем хитрых расспросов он выпытал у меня все обстоятельства, приведшие к заболеванию. Я винила в произошедшем саму Кэтрин, как она того и заслуживала, и в конце рассказа выразила надежду, что Хитклиф последует примеру мистера Линтона и разорвет всякую связь с его семейством.

– Миссис Линтон только-только начала поправляться, – сказала я. – Она никогда не будет прежней, но жизнь ее вне опасности; и если вы и в самом деле о ней беспокоитесь, то не встанете вновь у нее на пути – нет, вы навсегда уедете отсюда. А чтобы вас не мучили сожаления, скажу вам, что Кэтрин Линтон нынче так же непохожа на вашу детскую подругу Кэтрин Эрншо, как эта молодая леди на меня. Она изменилась внешне, но еще больше внутренне; и человек, которому суждено оставаться с нею рядом, сможет в будущем сохранить свою привязанность, основываясь лишь на воспоминаниях о том, какой она была когда-то, на обычном человеколюбии и чувстве долга.

– Вполне возможно, – проговорил Хитклиф, заставив себя казаться спокойным, – что твой хозяин способен опереться только на человеколюбие и чувство долга. Но не думаешь же ты, что я вверю Кэтрин долгу и человеколюбию этого человека? И разве можно сравнить мои чувства к Кэтрин с его? Прежде чем покинуть этот дом, ты должна дать обещание, что устроишь мне с ней встречу. Согласишься ты или откажешься, но я все равно ее увижу! Каков твой ответ?

– Мой ответ, мистер Хитклиф, таков: вы не должны этого делать. И тут я вам не помощница. Еще одна ваша встреча с моим хозяином совершенно ее убьет.

– С твоею помощью этой встречи можно будет избежать, – продолжал он. – А если возникнет опасность такого события – если он станет причиною, вызвавшей хоть малейшее беспокойство в жизни Кэтрин, – ну, тогда, думаю, у меня будут все основания перейти к крайним мерам. Хорошо бы у тебя хватило искренности сказать мне, станет ли Кэтрин сильно горевать из-за такой утраты; боязнь, что все-таки станет, удерживает меня. Здесь видна разница в наших чувствах: будь Линтон на моем месте, а я на его, я никогда не поднял бы на него руку, хоть и ненавидел бы его лютой ненавистью. Можешь не верить мне, если хочешь, но я бы ни за что не лишил Кэтрин его общества, покуда ей это общество приятно. Однако, как только он перестал бы занимать ее, я вырвал бы его сердце и выпил бы его кровь! Но до тех пор – коли не веришь, ты меня не знаешь! – до тех пор я бы умирал медленной смертью, но не тронул бы и волоска на его голове!

– И при этом, – перебила я его, – вы без всяких угрызений совести собираетесь похоронить все надежды на ее выздоровление, ворвавшись в ее память теперь, когда она вас почти забыла, и заставить ее пережить новые душевные волнения, смятение и разлад.

– Так ты думаешь, она меня почти забыла? Ох, Нелли, ты ведь знаешь, что нет. Тебе, как и мне, прекрасно известно, что если она один разок подумает о Линтоне, то обо мне вспомнит тысячу раз! В самый плачевный период моей жизни у меня возникало подобное предположение. Прошлым летом, когда я вернулся сюда, оно тоже преследовало меня неотступно. Но я соглашусь с этой страшной мыслью лишь в том случае, если Кэтрин сама ее подтвердит. И тогда Линтон превратится в ничто, как и Хиндли, как и все мои мечты. Два слова – смерть и ад – обозначат все мое последующее существование; жизнь без нее будет для меня адом. Да, когда-то я был глуп, предположив на минуту, что она ценит чувства Эдгара Линтона больше, чем мои. Если бы он любил ее всеми силами своего ничтожного естества, он и за восемьдесят лет не дал бы ей столько, сколько дам я за один день. А сердце Кэтрин способно на столь же глубокую страсть, как и мое. Скорее море поместится в корыте, чем вся ее любовь будет отдана Линтону. Тьфу! Едва ли он ей хоть на йоту дороже, чем собака или лошадь. В нем нет того, что она любит во мне. Как она может любить то, чего нет?

– Кэтрин и Эдгар любят друг друга, как никто в мире! – закричала Изабелла с неожиданной горячностью. – Ни у кого нет права говорить так о них, и я не стану молчать, когда унижают моего брата!

– Ваш брат и вас любит на редкость пылко, не так ли? – насмешливо сказал Хитклиф. – Отлучил вас от дома с удивительным проворством.

– Он не знает, что мне приходится терпеть, – ответила она. – Я ему не сказала.

– Значит, вы ему все-таки что-то рассказывали. Написали письмо, да?

– Да, я сообщила, что вышла замуж; записку вы видели.

– И с тех пор больше ничего?

– Ничего.

– Мне грустно видеть, что молодая леди сама на себя не похожа после этой перемены в ее жизни, – заметила я. – У кого-то явно недостает к ней любви. Догадываюсь у кого, но, наверное, мне не следует называть имя.

– Думается, ей самой, – сказал Хитклиф. – Опустилась и превратилась в обыкновенную неряху. Уж слишком скоро бросила она все попытки мне понравиться. Ты не поверишь, но наутро после свадьбы она уже хныкала, что хочет домой. Ее не слишком привлекательный вид вполне подойдет этому дому, но я позабочусь, чтобы она не позорила меня, бродя по округе.

– Вот что, сэр, – не выдержала я, – надеюсь, вы не забыли, что миссис Хитклиф привыкла, чтобы за ней ухаживали; она росла единственной дочерью, которой все были рады услужить. Вы должны нанять ей горничную, чтобы та содержала свою госпожу в порядке, и вам надобно относиться к жене по-доброму. Что бы вы ни думали о мистере Эдгаре, у вас не может быть сомнений относительно способности миссис Хитклиф проявлять сильные чувства, иначе она не отказалась бы от изысканности, удобств и друзей в ее родном доме, поменяв их по доброй воле на запустение, царящее у вас.

– Она отказалась от них из-за собственных иллюзий, – ответил он. – Придумала себе, что я герой романа, и ожидала бесконечной снисходительности от моей рыцарской преданности. Я не в силах видеть в ней разумное существо, так упрямо она настаивала на придании моей персоне несуществующих черт и вела себя в согласии со столь милым ей ложным образом. Впрочем, похоже, она наконец начинает понимать, каков я на самом деле. Я не встречаю более ни глупых улыбочек, ни ужимок, которые поначалу выводили меня из себя, ни дурацкой неспособности сообразить, что я не шутил, когда высказывал свое мнение по поводу ее безрассудного обожания, да и ее самой. Путем невероятных усилий она наконец осознала, что я ее не люблю. Одно время мне казалось, что, как ее ни учи, все без толку. Но кое-какой урок она все-таки извлекла, ибо сегодня утром объявила с потрясающей рассудительностью, что я смог наконец заставить ее меня возненавидеть – вот уж поистине совершил подвиг Геракла! Если я этого достиг, то имею все основания выразить ей благодарность. Могу ли я доверять вашему утверждению, Изабелла? Вы уверены, что ненавидите меня? Если я на полдня оставлю вас одну, вы не явитесь ко мне снова, вздыхая и ластясь? Полагаю, ей больше пришлось бы по душе, изобрази я перед тобой, Нелли, нежные чувства к супруге, ибо голая правда ранит ее самолюбие. Но мне все равно, пусть кто угодно знает, что страсть пылала лишь с одной стороны, я никогда ей не лгал на этот счет. Она не может обвинить меня в проявлении даже малейшей притворной мягкости. Первое, что я сделал, когда мы уезжали из поместья, – на ее глазах подвесил на крюке ее собачонку. Когда же она умоляла меня пожалеть животное, я сразу объявил ей, что желал бы повесить всех, кто связан с ее домом, за исключением одного человека. Возможно, она приняла это исключение на свой счет. Но жестокость не отвратила ее. Быть может, в ней живет внутреннее восхищение жестокостью, лишь бы только страдать пришлось не ее драгоценной особе. Так разве не верх абсурда и полного идиотизма, что эта жалкая, раболепная, низкая сучка возомнила, что я способен ее полюбить? Скажи своему хозяину, Нелли, что мне еще не приходилось видеть столь презренного существа. Она позорит даже имя Линтонов. Иногда, исключительно из-за нехватки изобретательности, я смягчал свои опыты, проводимые с целью понять, что еще она способна вынести и потом все равно приползти ко мне на брюхе. Но еще скажи ему, что его братское и судейское сердце может быть спокойно – я действую строго в рамках закона. До сегодняшнего дня я не дал ей ни малейшего повода требовать развода; более того, ей некого будет благодарить за возможность жить отдельно. Если ей захочется уехать, я мешать не стану; досада от ее присутствия пересиливает удовольствие, которое я получаю, мучая ее.

– Мистер Хитклиф, – сказала я, – это речь безумца. Ваша жена скорее всего убеждена, что вы сошли с ума, и по этой причине она до сих пор вас терпит; но нынче, раз вы сказали, что отпускаете ее, она, без сомнения, воспользуется вашим разрешением. Не так ведь вы околдованы, мэм, чтобы по доброй воле оставаться с этим человеком?

– Будьте осторожны, Эллен! – отвечала Изабелла, и глаза ее гневно заблестели. Судя по их выражению, никаких сомнений в том, что супругу вполне удалось вызвать к себе ее ненависть, у меня не осталось. – Не верьте ни единому его слову. Он лживый дьявол! Чудовище, а не человек! Он уже говорил мне, что я могу уйти от него, и я попыталась – но больше не решусь повторить эту попытку. Только, Эллен, обещайте, что не передадите ни словечка из его гнусных речей моему брату или Кэтрин. Как бы он ни притворялся, он хочет лишь одного – довести Эдгара до отчаяния. Он признался, что нарочно женился на мне, чтобы взять власть над Эдгаром, но ничего у него не выйдет. Я скорее умру! Надеюсь лишь – и молю об этом Бога, – что он забудет о своей дьявольской осторожности и убьет меня! Только одно будет мне в радость – умереть самой или увидеть мертвым его.

– Так, на сегодня хватит! – сказал Хитклиф. – Если тебя вызовут в суд, не забудь, что она сейчас сказала, Нелли! И погляди хорошенько на ее лицо: она почти дошла до того состояния, которое меня бы вполне устроило. Нет, Изабелла, вы пока не можете отвечать за свои поступки, и я, будучи вашим законным покровителем, должен держать вас под присмотром, сколь бы неприятной ни была для меня сия обязанность. Ступайте наверх, мне надобно кое-что сказать Эллен Дин с глазу на глаз. Не туда! Наверх, говорю вам! Вон там лестница, деточка.

Схватив Изабеллу, он вытолкал ее из комнаты и вернулся ко мне, бормоча:

– Долой жалость! Долой жалость! Чем больше извиваются черви, тем сильнее хочется их раздавить! В нравственном смысле это как прорезывание зубов у младенца – надо грызть все упорнее по мере возрастания боли.

– А вы понимаете, что такое жалость? – спросила я и поспешила взять свою шляпу. – Вы хоть раз в жизни испытывали ее, пусть мимолетно?

– Положи шляпу! – прервал он меня, поняв мое желание покинуть его жилище. – Тебе еще рано уходить. Подойди сюда, Нелли. Я должен либо заставить, либо уговорить тебя содействовать мне в моем намерении увидеть Кэтрин, причем безотлагательно. Клянусь, ничего дурного не случится. Я не собираюсь устраивать скандал, приводить в ярость или оскорблять мистера Линтона. Я всего лишь хочу узнать у нее самой, как она себя чувствует, что стало причиной ее недуга, и спросить, могу ли я что-нибудь для нее сделать. Прошлой ночью я простоял в саду «Дроздов» шесть часов и сегодня снова приду; каждую ночь и каждый день я буду бродить вокруг дома, пока не найду способ проникнуть внутрь. Ежели мне попадется мистер Линтон, я без колебаний собью его с ног и так отделаю, что он и пикнуть не сможет, покуда я там. А случись его слугам напасть на меня, я отпугну их вот этими пистолетами. Но не лучше ли будет избежать моей встречи с ними или с их хозяином? Ты ведь можешь это легко устроить. Я заранее дам тебе знать о своем приходе, и ты впустишь меня, когда никто не сможет меня увидеть и Кэтрин будет одна. Можешь присутствовать при нашей встрече до моего ухода, и твоя совесть будет чиста, ибо так ты предотвратишь возможные неприятности.

Я отказывалась становиться предательницей в доме своего хозяина и, кроме того, осуждала жестокосердие и себялюбие Хитклифа, желавшего ради собственного удовольствия нарушить покой миссис Линтон.

– Самое обыденное происшествие вызывает у нее болезненное волнение, – сказала я. – Нервы ее напряжены, и, я уверена, она не перенесет вашего неожиданного прихода. Не настаивайте, сэр, иначе мне придется сообщить хозяину о ваших планах, и он примет меры, чтобы обезопасить свой дом и его обитателей от подобного нежелательного вторжения.

– В таком случае я приму меры, чтобы обезопасить мой план от тебя, дорогуша! – воскликнул Хитклиф. – Ты просидишь в «Грозовом перевале» до завтрашнего утра. Что за глупость – утверждать, что Кэтрин не выдержит встречи со мной! Да я и не хочу нагрянуть к ней неожиданно. Ты должна будешь ее подготовить – спросишь, можно ли мне прийти. Говоришь, она не упоминает моего имени и никто не разговаривает с ней обо мне? А с кем она станет меня вспоминать, если мое имя у них в доме под запретом? Она считает, что ты шпионишь за нею и обо всем докладываешь ее мужу. О, я уверен, она живет среди вас, как в аду! Именно по ее молчанию я могу представить, каковы ее чувства. Ты сказала, что она часто бывает тревожна и чем-то озабочена. Разве это свидетельство душевного спокойствия? По-твоему, у нее помешался рассудок. Но разве, черт возьми, может быть иначе в столь чудовищной изоляции? А это мягкотелое ничтожество ухаживает за нею из чувства долга и человеколюбия, из жалости и сострадания! С тем же успехом он может посадить дуб в цветочный горшок и ждать, когда тот вырастет до небес. Так что пусть не мечтает вернуть ее к жизни своими убогими ласками! Договоримся сейчас же. Ты будешь заперта здесь, а я пробьюсь к Кэтрин, расправившись с Линтоном и лакеями, или ты останешься мне другом, каким была всегда, и выполнишь мою просьбу? Решайся, ибо я не вижу смысла тянуть время, если ты продолжаешь настаивать из-за своего упрям– ства.

Знаете, мистер Локвуд, я спорила с ним, пеняла ему, сто раз наотрез отказывалась, но в конце концов он вынудил меня сдаться. Мы договорились, что я передам хозяйке его письмо и, если она согласится увидеться с ним, я обязуюсь сообщить, когда в ближайшее время мистер Линтон будет отсутствовать. Тогда Хитклиф сможет прийти в «Дрозды» и пробраться в дом, как сам сумеет. Меня там не будет, как не будет и других слуг. Правильно я поступила или нет? Боюсь, что нет, хотя в тот момент у меня не было выбора. Мне думалось, что своей уступчивостью я предотвращаю новую бурю и к тому же благодаря их встрече в душевной болезни Кэтрин может наступить благоприятный поворот. Еще я вспомнила, как сурово отчитал меня мистер Эдгар за то, что разношу сплетни, и попыталась унять свое беспокойство, дав себе слово – и повторила клятву несколько раз, – что это предательство хозяйского доверия, если использовать столь суровое обозначение моего проступка, будет последним. И все же мой путь домой был печальнее, чем дорога до «Перевала», и дурные предчувствия долго терзали меня, прежде чем я вложила в руку хозяйки послание от Хитклифа.

Но вот пришел доктор Кеннет. Спущусь и скажу ему, что вам стало намного лучше. Моя повесть, как у нас говорят, тягучая, и она поможет нам скоротать еще одно утро.

«Тягучая и тяжелая!» – так подумалось мне, пока добрая женщина спускалась вниз встретить врача; едва ли я сам избрал бы подобную повесть, чтобы с приятностью провести время. Но ничего! Я сумею извлечь целебные соки из горьких трав миссис Дин. И прежде всего, мне надобно опасаться очарования, таящегося в сверкающих глазах Кэтрин Хитклиф. В любопытную историю попаду я, если отдам свое сердце этой молодой даме, а она окажется точным повторением своей матушки.

Глава 15

Прошла еще одна неделя, и я на несколько дней приблизился к выздоровлению и к весне! Теперь мне уже известна вся история – ключница изложила мне ее не за один раз, а когда выдавалось время, свободное от более важных дел. Продолжу ее же словами, лишь более сжато. Должен сказать, она замечательная рассказчица, и мне вряд ли удалось бы сделать ее слог краше.

– Вечером, – рассказывала она, – того самого дня, когда я побывала в «Грозовом перевале», я почувствовала, как если бы видела собственными глазами, что мистер Хитклиф где-то рядом, в «Дроздах». Я опасалась выходить из дома, ибо его письмо все еще лежало у меня в кармане, а я не хотела вновь выслушивать его угрозы и просьбы. Про себя я решила, что отдам письмо, только когда хозяин куда-нибудь отлучится, ведь я не знала, каково будет действие этого послания на Кэтрин. Поэтому письмо попало к ней в руки по прошествии трех дней. Четвертый день пришелся на воскресенье, и я принесла письмо к ней в комнату, после того, как все домашние ушли в церковь. В доме, помимо меня, оставался еще один слуга. Обыкновенно в часы церковной службы мы запирали двери, но в тот день погода стояла теплая и приятная, поэтому, выполняя свое обещание, я настежь распахнула двери. Зная, кого мне следует ожидать, я сказала слуге, что хозяйке вдруг очень захотелось апельсинов, потому надо сбегать за ними в деревню, а заплатим мы завтра. Он ушел, и я поднялась наверх.

Миссис Линтон сидела в свободном белом платье с легкой шалью на плечах, как всегда, в уютном уголке у открытого окна. Ее густые длинные волосы были подстрижены еще в начале болезни, и сейчас она просто расчесывала их, и естественные прядки вились на висках и на шее. Внешне Кэтрин переменилась, как я и сказала мистеру Хитклифу, но в спокойные минуты она была красива какой-то неземной красотой. Взгляд некогда сверкающих глаз смягчился и стал мечтательно-меланхоличным. Казалось, эти глаза более не глядят на окружающие предметы, но устремляются куда-то далеко-далеко – можно даже сказать, за пределы земного мира. Бледность лица – по мере физического выздоровления изможденность исчезла – и необычное выражение, появившееся по причине душевного недуга, хотя, к несчастью, и свидетельствовали о причинах, их породивших, все же вызывали трогательное участие. Однако они сводили на нет – для меня уж точно, да и для любого другого, кто ее видел, – более заметные признаки выздоровления, налагая на Кэтрин печать обреченности и распада.