Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

– Что ж, – сказал негодяй, – сейчас мы не станем спорить на эту тему, но мне пришла фантазия заняться воспитанием ребенка, особенно близкого твоему хозяину, так что, если Линтон попробует забрать у меня Гэртона, я, пожалуй, возьмусь вместо него воспитывать собственного сынка. Но и Гэртона тоже не отпущу без борьбы. А уж сынка потребую к себе непременно! Не забудь передать это Линтону.

Такой угрозы было вполне достаточно, чтобы связать нам руки. Я передала хозяину суть своего разговора с Хитклифом, и Эдгар Линтон, с самого начала не слишком интересовавшийся судьбой племянника, больше не заговаривал о вмешательстве. Впрочем, даже если бы захотел вмешаться, не уверена, что из этого вышел бы толк.

Приемыш, когда-то взятый в дом, стал с тех пор хозяином «Грозового перевала». Оспорить его права было невозможно, ибо Хитклиф предъявил доказательства адвокату, а тот в свою очередь мистеру Линтону, что Эрншо, заядлый игрок, заложил за наличные всю свою землю до последнего ярда. Кредитором же оказался сам Хитклиф. Таким образом, Гэртон, который сейчас мог бы стать первым джентльменом в округе, был низведен до положения полной зависимости от заклятого врага отца и теперь живет в собственном доме, как слуга, лишенный даже преимущества получать жалованье и неспособный исправить учиненное над ним зло, ибо друзей у него нет, а сам он даже не подозревает, как несправедливо с ним обошлись.

Глава 18

Те двенадцать лет, продолжала миссис Дин, что последовали за этой тяжелой порой, были счастливейшими годами моей жизни. У меня не было более серьезных волнений, чем те, что касались обычных болезней маленькой леди, а они ведь случаются у всех детей – и бедных, и богатых. В остальном, по прошествии первых шести месяцев, девочка росла, точно лиственница после дождя, и, прежде чем во второй раз зацвел вереск над прахом миссис Линтон, уже умела ходить и разговаривать на свой манер. Она была поистине очаровательной девчушкой, осветившей, словно солнышко, наш печальный дом, – лицом настоящая красавица, с прелестными темными глазами, унаследованными от Эрншо, но белокожая, с тонкими чертами и светлыми вьющимися волосами, как у всех Линтонов. Характер у нее был веселый, но ровный, без буйства, а сердце чувствительное и даже слишком горячее в своих привязанностях. Эта способность чересчур крепко прикипать к кому-то напоминала мне ее мать. И все же она не была на нее похожа, ибо умела быть нежной и ласковой, точно голубка. Голосок был мягкий, взгляд задумчивый. Гнев ее никогда не переходил в ярость, а любовь – в безудержную страсть. Она любила глубоко и нежно. Однако ж, надобно признать, что наряду с достоинствами у нее были и недостатки. Один из них – склонность дерзить, а вместе с тем, и капризничать, что неизбежно проявляется у избалованных детей, независимо от их доброго или злого нрава. Если горничной случалось ее рассердить, в ответ всегда звучало одно и то же: «Я пожалуюсь папочке!» А если отец упрекал ее, хотя бы одним только взглядом, тут уж разыгрывалась настоящая трагедия. Не думаю, чтобы он хоть раз строго ее отчитал. Мистер Линтон сам занимался образованием дочери, и уроки его были легкими и увлекательными. К счастью, любознательность и сообразительность позволили Кэти стать хорошей ученицей. Она училась с удовольствием и все схватывала на лету, делая честь своему учителю.

До тринадцати лет девочка ни разу не вышла одна за пределы парка. Случалось, мистер Линтон брал ее с собою на прогулку – не больше чем на милю; никому другому он дочь не доверял. Название «Гиммертон» было для нее отвлеченным понятием, а церковь – единственным зданием, кроме родного дома, порог которого она переступала. Ни «Грозовой перевал», ни мистер Хитклиф для нее не существовали. Она жила совершенной затворницей и, по-видимому, ничуть этим не тяготилась. Правда, иногда, глядя из окна детской на окрестный пейзаж, спрашивала:

– Эллен, скоро я смогу подняться на вершину тех холмов? Интересно, что там, за ними – может, море?

– Нет, мисс Кэти, – отвечала я. – Там тоже холмы – такие же, как эти.

– Вот бы посмотреть, какими видятся вон те золотые скалы, если встать внизу? – однажды спросила она.

Крутой склон Пенистон-Крэга больше всего привлекал ее внимание, особенно когда на него и на самые высокие окрестные вершины светило солнце, а весь остальной пейзаж покрывала тень. Я объяснила, что это всего лишь огромные голые камни и в щелях между ними трудно укорениться даже чахлому деревцу, так мало там питательной почвы.

– А почему они так долго сияют на солнце, когда в «Дроздах» уже вечер? – не унималась она.

– Потому что они намного выше нас, – отвечала я. – Вам на них не взобраться – они высокие и крутые. Зимой мороз сначала приходит туда, а потом уже к нам. В середине лета я, случалось, видела снег в той черной впадине на северо-восточном склоне.

– О, так, значит, ты там бывала! – с восторгом вскричала она. – Тогда я тоже смогу пойти, когда вырасту. А батюшка тоже бывал, Эллен?

– Батюшка сказал бы вам, мисс, – поспешила я ответить, – что нет смысла подниматься так высоко. Вересковые поля, по которым вы с ним гуляете, гораздо приятнее, а парк в поместье «Дрозды» – самое прекрасное место на свете.

– Да, но парк я знаю, а их нет, – пробормотала она вполголоса. – Было бы здорово оглядеть все вокруг с того высокого выступа. Когда-нибудь моя маленькая пони Минни меня туда отвезет.

Когда же одна из служанок вскользь упомянула Пещеру Фей, Кэти больше ни о чем уж и думать не могла – только бы осуществить свой план! Она то и дело донимала мистера Линтона, и он пообещал отправиться с ней в путешествие, когда она подрастет. Но мисс Кэтрин считала свой возраст не годами, а месяцами, и вопрос: «А теперь я уже подросла, и мне можно поехать на Пенистон-Крэг?» – буквально не сходил с ее губ. Дорога в ту сторону проходила неподалеку от «Грозового перевала», и Эдгару не хватало духу решиться на такое путешествие, поэтому девочка всегда получала один и тот же ответ: «Пока нет, милая моя, пока нет».

Я говорила вам, что после ухода от мужа миссис Хитклиф прожила около двенадцати лет. Семейство Линтон отличалось хрупким сложением. Она и Эдгар не имели того крепкого здоровья, которое вы обыкновенно встретите у обитателей здешних краев. Не знаю точно, чем именно она болела перед смертью. Полагаю, оба они умерли от одного и того же – некоего подобия лихорадки. Недомогание охватывает человека постепенно, но лечению не поддается, и под конец заболевший очень быстро сгорает. Проведя в болезни четыре месяца, она сообщила брату письмом о своем возможном уходе и попросила, по возможности, приехать к ней, ибо ей нужно многое уладить, сказать ему последние прощальные слова и передать маленького Линтона в надежные руки. Она надеялась, что Линтон останется жить с дядей, как до того жил с нею. Его отец, в чем она пыталась сама себя убедить, не имел желания взваливать себе на плечи заботы о воспитании и образовании ребенка. Мой хозяин, не колеблясь ни минуты, откликнулся на ее просьбу. Хотя по обычным приглашениям он крайне неохотно покидал дом, в этом случае он поспешил к ней, вверив Кэтрин на время своего отсутствия моему попечению, не раз повторив, что ей запрещается выходить за границы парка, даже если я буду ее сопровождать. Ему и в голову не пришло, что она может убежать одна, без всякого сопровождения.

Мистер Линтон отсутствовал три недели. Первые день или два моя подопечная сидела в углу библиотеки слишком опечаленная, чтобы читать или играть. В таком подавленном состоянии она почти не доставляла мне хлопот, но затем ее настроение сменилось нетерпеливой раздражительностью и капризами, и, поскольку домашние обязанности и возраст не давали мне бегать вверх-вниз по лестнице и развлекать ее, я придумала способ, которым она могла бы сама себя занять. Я стала отправлять мисс Кэти на прогулки по парку то пешком, то на пони и по возвращении внимательно выслушивала рассказы о ее настоящих или вымышленных приключениях.

Лето стояло в самом разгаре, и ей так понравились эти одинокие путешествия, что частенько она проводила в парке все время от завтрака до чаепития, а вечером потчевала меня своими увлекательными историями. Я не боялась, что она нарушит отцовский запрет, потому что ворота были обычно заперты, но даже если бы они стояли настежь открытыми, она вряд ли решилась бы, думалось мне, в одиночку отправиться за границы парка. К несчастью, я ошибалась. Однажды Кэтрин явилась ко мне в восемь часов утра и объявила, что сегодня она арабский купец, который пересекает пустыню со своим караваном, и я должна дать ей побольше провизии для нее самой и для животных – коня и трех верблюдов, на роль которых были взяты большая гончая и пойнтеры. Я собрала множество вкусных припасов в корзинку и подвесила ее сбоку у седла. В широкополой шляпе с газовой вуалью, защищавшей от июльского солнца, Кэти вскочила на пони, веселая, как маленькая фея, и поскакала с радостным смехом, ни в грош не ставя мои советы быть осторожной, не пускаться в галоп и вернуться пораньше. К чаепитию проказница не явилась. Вернулась одна из участниц путешествия – гончая, старая собака, предпочитавшая покойную жизнь. Но, как я ни вглядывалась в даль, ни Кэти, ни пони, ни двух пойнтеров нигде не было видно. Я отправила людей искать ее по разным дорожкам и в конце концов вышла на поиски сама. На краю наших угодий работник чинил забор вокруг посадок, и я спросила его, не видел ли он молодую леди.

– Утречком видал, – ответил он. – Просила сделать ей ореховый хлыстик, а потом как перепрыгнет на своей лошадке через изгородь вон там, где пониже, и поминай как звали!

Можете представить себе, что я почувствовала, услышав эту новость. Сразу стало ясно, что она направилась к Пенистон-Крэгу.

– Что же с нею будет? – воскликнула я и бросилась через проем, который латал работник, прямо на большую дорогу. Я неслась, словно с кем-то наперегонки, миля за милей, пока на повороте передо мною не возник «Грозовой перевал». Но Кэтрин не было видно нигде. Крэг лежал в полутора милях от дома мистера Хитклифа, а значит, в четырех милях от «Дроздов», и я поняла, что, прежде чем я туда доберусь, начнет темнеть. «Что, если она поскользнулась, пробираясь среди камней, – думала я, – и убилась или переломала себе кости?» Неизвестность мучила меня, и поначалу я почувствовала радостное облегчение, когда, заторопившись пройти мимо «Грозового перевала», вдруг заметила Чарли, самого злобного из наших пойнтеров, лежавшего под окном с распухшей мордой и окровавленным ухом. Открыв калитку, я подбежала к дому и стала неистово стучать в дверь. Открыла знакомая мне женщина, некогда жившая в Гиммертоне. Оказалось, после смерти мистера Эрншо она нанялась в «Перевал» на службу.

– Ах, вы пришли за своей маленькой госпожой! – воскликнула она. – Не волнуйтесь, она жива-здорова. И я очень рада, что это не хозяин вернулся.

– Значит, его нет дома? – спросила я, задыхаясь от быстрой ходьбы и тревоги.

– Нет-нет. Они с Джозефом ушли, и, я думаю, вернутся не раньше, чем через час, а то и больше. Зайдите и отдохните немного.

Я вошла и увидела свою заблудшую овечку, которая сидела у камина в маленьком кресле-качалке, принадлежавшем еще ее матери, когда та была девочкой. Шляпа висела на стене, и Кэти чувствовала себя совсем как дома – в самом прекрасном расположении духа она смеялась и болтала с Гэртоном – ныне крупным и сильным восемнадцатилетним юношей, который смотрел на нее с изумлением и крайним любопытством и почти ничего не понимал из тех бесконечных замечаний и вопросов, что безостановочно слетали с ее губ.

– Просто замечательно, мисс! – воскликнула я, силясь скрыть радость за суровым выражением лица. – Это будет ваше последнее путешествие до приезда батюшки. Более я не выпущу вас за порог, непослушный вы ребенок!

– Ах, Эллен! – весело закричала она, вскочив и подбежав ко мне. – Сегодня вечером я расскажу тебе чудесную историю. Значит, ты меня нашла! А сама ты когда-нибудь здесь бывала?

– Наденьте шляпу и живо домой, – сказала я. – Я чрезвычайно огорчена вашим поведением, мисс Кэти; вы поступили очень, очень дурно. И не нужно дуться и плакать – это вам не поможет, после того как я исходила всю округу, пытаясь отыскать вас. Вы только вспомните, что мистер Линтон поручил мне не выпускать вас за ворота, а вы убежали тайком! Выходит, вы хитрая лиса, и больше ни у кого к вам веры не будет.

– Что плохого я сделала? – захныкала она, сразу же забыв о веселье. – Папочка ничего мне не запрещал. И он не станет меня ругать, Эллен. Он никогда не бывает таким сердитым, как ты.

– Пойдемте, пойдемте! – повторила я. – Дайте я завяжу вам ленты. Не капризничайте. Стыд какой! Вам тринадцать лет, а ведете себя как малое дитя!

Последнее замечание было вызвано тем, что Кэти скинула с головы шляпу и отбежала к камину, чтобы я до нее не добралась.

– Нет, – замолвила за нее слово служанка, – не надо ругать такую хорошую девочку, миссис Дин! Это мы уговорили ее у нас остановиться. Она-то хотела ехать дальше, боялась, что вы разволнуетесь. Гэртон предложил ее проводить, и, по мне, так правильно сделал. Дорога через холмы тяжелая.

Во время нашего разговора Гэртон стоял, сунув руки в карманы, и от неловкости не знал, что и сказать, хотя было видно, что мое появление его не обрадовало.

– Сколько мне еще прикажете ждать? – настаивала я на своем, не обращая внимания на слова служанки. – Через десять минут уже будет темно. Где пони, мисс Кэти? И где Феникс? Я уйду и оставлю вас одну, если не поторопитесь, так что сделайте милость!

– Пони во дворе, – ответила она. – А Феникс закрыт вон там. Его здешние собаки покусали, и Чарли тоже. Я как раз хотела тебе все рассказать, но ты сердишься, поэтому ничего от меня не услышишь.

Я подобрала брошенную шляпу и подошла, чтобы снова ее надеть, но Кэти, поняв, что те, у кого она нашла приют, держат ее сторону, начала бегать и прыгать по комнате. Когда же я погналась за нею, она юркнула, как мышка, сначала в одну сторону, потом в другую, стала прятаться за стол и стулья, и мне стало неловко ее преследовать. Гэртон со служанкой рассмеялись, и Кэти тоже вслед за ними. Ее поведение становилось все более дерзким, и в конце концов я вскричала в ужасном раздражении:

– Вот что, мисс Кэти, если бы вы знали, в чей дом пришли, вы бы с радостью его покинули.

– Это ведь дом вашего отца, да? – спросила она, повернувшись к Гэртону.

– Не-е, – ответил тот, от смущения опустив глаза и залившись краской.

Он не смог выдержать ее пристального взгляда, хотя глаза ее были точь-в-точь, как у него.

– Тогда чей? Вашего хозяина? – снова спросила она.

Гэртон покраснел еще больше, теперь уже от совсем иного чувства. Пробормотал какое-то ругательство и отвернулся.

– Кто его хозяин? – не унималась девочка, обращаясь ко мне. – Он говорил «наш дом», «наши работники». Я решила, что он хозяйский сын. А меня ни разу не назвал «мисс», хотя, если он слуга, то ему положено, так ведь?

Гэртон стал чернее тучи, услышав эти детские рассуждения. Я молча ее одернула и наконец смогла снарядить в дорогу.

– Приведи мою лошадку, – обратилась она к своему неведомому родственнику тоном, каким говорила с мальчишками-конюхами в «Дроздах». – И можешь поехать со мною. Я хочу посмотреть, где из болота поднимается охотник на болотных чудищ, и послушать про «феюшек», как ты их называешь. И поторопись! В чем дело? Говорю же, приведи мне лошадку.

– Я скорей тебя к черту на кулички отправлю, чем стану тебе прислуживать! – рявкнул юноша.

– Куда отправишь? – удивилась Кэтрин.

– К черту на кулички, тебя, наглую ведьму! – ответил он.

– Ну вот, мисс Кэти, видите, в какую милую компанию вы попали! – вступила я в разговор. – И с такими словами он обращается к молодой леди! Не вздумайте только с ним спорить. Пойдемте, сами отыщем Минни и поедем домой.

– Но, Эллен, – воскликнула она, широко раскрыв глаза от изумления. – Как он смеет так со мной говорить? Разве он не должен выполнять то, что я ему приказываю? Ты негодник! Я передам папочке, что ты про меня говорил! Ну же!

Гэртон, похоже, не испугался ее угроз, и на глазах у Кэти от негодования выступили слезы.

– Тогда ты приведи пони, – потребовала она, повернувшись к служанке. – И сейчас же выпусти мою собаку!

– Потише, мисс, – ответила та. – От вас не убудет быть повежливее. Пусть мистер Гэртон и не хозяйский сын, но он вам двоюродный брат. А меня никто не нанимал вам прислуживать.

– Он мой двоюродный брат! – презрительно рассмеялась Кэти.

– Так и есть! – ответила служанка с укором в голосе.

– О, Эллен, скажи им, чтобы они такого не говорили! – в волнении продолжала девочка. – Папочка привезет моего двоюродного брата из Лондона. Он сын джентльмена. А этот…

Она не договорила и разрыдалась, потрясенная мыслью о родстве с таким неучем и деревенщиной.

– Тише, тише! – прошептала я. – У людей бывает много разных двоюродных братьев и сестер, мисс Кэти, и ничего в этом нет страшного. Просто не нужно водить с ними знакомство, если они дурно воспитаны и злы.

– Он не… он не мой двоюродный брат, Эллен! – настаивала она, еще больше расстроившись от моих слов, и бросилась ко мне в объятия, чтобы спрятаться от столь ужасного известия.

Я была крайне раздосадована тем, что открыли друг другу Кэти и служанка, и нисколько не сомневалась, что сообщение о скором приезде Линтона сразу же будет передано мистеру Хитклифу, а моя подопечная, когда приедет отец, первым делом попытается у него выведать, как объяснить слова служанки о ее дурно воспитанной родне. Гэртон, принятый за слугу, уже оправился от обиды и, казалось, проникся сочувствием к переживаниям девочки. Он подвел пони к входной двери, затем, чтобы успокоить Кэти, вынес из псарни славного криволапого щенка терьера и сунул ей в руки, сказав при этом, что плакать не надо, он не хотел ничего плохого. Кэти на мгновение притихла, подняла на него полные ужаса глаза и вновь разрыдалась.

Я едва сдержала улыбку, видя такую неприязнь к бедняге, который был прекрасно сложен, силен, крепок, прямо кровь с молоком, и к тому же имел приятные черты лица. Правда, одежда на нем больше подходила для работы на ферме или для скитаний по вересковым полям во время охоты на кроликов или дичь. И все-таки, мне казалось, что в его внешности проявились признаки лучших качеств, чем те, что присущи были его отцу. Хорошие, но неухоженные ростки, конечно, потерялись среди диких сорняков, заглушивших их своим буйным ростом, однако они свидетельствовали об изобильной, плодородной почве, которая при более благоприятных обстоятельствах могла бы дать богатый урожай. Полагаю, мистер Хитклиф не обижал юношу физически – из-за присущего мальчику бесстрашного нрава, который не способствовал желанию наказывать его таким способом. В Гэртоне не было ни капли робкой покорности, которая, по мысли Хитклифа, придала бы приятную остроту подобным истязаниям. По-видимому, свое мщение Хитклиф решил свести к воспитанию паренька в грубости и невежестве. Опекун не учил Гэртона ни читать, ни писать, никогда не попрекал за дурные привычки, лишь бы они не мешали ему самому, никогда не наставлял его на путь добродетели и ни словом не предостерегал от греховных поступков. Судя по слухам, что до меня доходили, Джозеф также приложил руку к извращению характера молодого человека, ибо по своему недомыслию относился к нему пристрастно – еще в детстве он льстил ему и баловал его, потому что видел в Гэртоне главу древнего рода. Но когда Кэтрин Эрншо и Хитклиф были совсем юные, старик вечно попрекал их: они-де выводят из себя хозяина, и из-за их «гадких поступков» тот ищет утешения в выпивке. Теперь всю вину за дурные качества Гэртона Джозеф возлагал на человека, завладевшего всем его имуществом. Когда парень сыпал проклятиями или вел себя недостойно, старик не вмешивался, по-видимому, получая удовлетворение от того, как низко тот падает. Он понимал, что юноша обречен, что душа его будет осуждена на вечные муки, но ему думалось, что отвечать за это придется Хитклифу. «Кровь Гэртона падет на его голову», – эта мысль особенно грела воображение старика. Джозеф научил мальчика гордиться именем своих предков. Он мог бы, если бы осмелился, воспитать в нем и ненависть к нынешнему владельцу «Грозового перевала», но страх перед этим владельцем граничил с суеверным ужасом, и потому свои чувства Джозеф выражал невнятными намеками и обещаниями кары небесной. Не могу сказать, что я хорошо осведомлена о том, как в те годы протекала жизнь в «Грозовом перевале». Передаю вам лишь слухи, ибо сама я видела немного. В деревне поговаривали, что мистер Хитклиф скуп и крайне суров с арендаторами, но благодаря женскому присмотру дом его вновь обрел былой уют, и сцены гульбы, привычные для той поры, когда хозяином был Хиндли, больше не разыгрывались в этих стенах. Из-за своего хмурого нрава Хитклиф ни с кем не искал знакомств – ни с добрыми людьми, ни с дурными. Таким он и остался до сегодняшнего дня.

Впрочем, я отвлеклась, а история моя, меж тем, стоит на месте. Мисс Кэти отказалась принять в знак примирения терьера и потребовала, чтобы ей вернули ее собак, Чарли и Феникса. Псов привели – оба приплелись, хромая, с опущенными головами. Так мы и отправились домой – каждый в подавленном настроении. Мне не удавалось выведать у моей маленькой леди подробностей произошедшего в тот день, за исключением следующих – целью ее, как я и предполагала, было путешествие к Пенистон-Крэгу, она без приключений добралась до ворот фермерского дома, и тут появился Гэртон в сопровождении нескольких собак, которые набросились на ее «караван». Прежде чем хозяева смогли растащить дерущихся, битва разгорелась нешуточная. Так Кэтрин познакомилась с Гэртоном. Девочка объяснила ему, кто она такая, куда направляется, и попросила показать дорогу, и в конце концов он, поддавшись ее очарованию, согласился ее сопровождать. Юноша рассказал ей про таинственную Пещеру Фей и про два десятка иных удивительных мест. Но, будучи в опале, я не удостоилась описания всех увиденных ею чудес. Однако поняла, что провожатый вызывал у Кэти симпатию до той минуты, пока она не оскорбила его, назвав слугою, а служанка Хитклифа не задела чувств девочки, заявив, что парень приходится ей двоюродным братом. Кроме того, грубые слова Гэртона, адресованные Кэти, ранили ее очень больно. Ее, которую все в «Дроздах» неизменно называли «милая моя», «дорогая», «принцесса» и «ангел», посмел так ужасно оскорбить какой-то шут гороховый! Это не укладывалось у Кэти в голове. Мне пришлось долго уговаривать ее, чтобы она пообещала не делиться своими горестями с отцом. Я объяснила, что ее папочка противится всякому нашему общению с обитателями «Грозового перевала» и будет опечален, если узнает, что она все-таки там побывала. Но больше всего я напирала на то обстоятельство, что, если она откроет ему, что я пренебрегла его распоряжением, он наверняка ужасно рассердится, и мне придется оставить поместье. Этого Кэти допустить не могла. Она дала слово молчать и сдержала его – ради меня. Все-таки она была славной девочкой.

Глава 19

В письме с черною каймою мы прочли день возвращения моего хозяина. Изабелла умерла, и мистер Линтон просил меня заказать траурное платье для дочери, а также приготовить комнату и все необходимое для юного племянника. Кэтрин прыгала от радости, что наконец-то увидит батюшку, и с живым энтузиазмом строила догадки о бесчисленных достоинствах своего «настоящего» двоюродного братца. Наступил вечер их ожидаемого приезда. С раннего утра она отдавала распоряжения, касающиеся различных мелких дел, и теперь, надев новое черное платье – смерть бедной тетушки не вызвала у нее особенных переживаний, – она то и дело упрашивала меня выйти прогуляться им навстречу, и мне пришлось согласиться.

– Линтон всего на полгода младше меня, – щебетала она, пока мы неспешно пробирались по кочкам и ямкам мшистого торфяника под тенью деревьев. – Как чудесно будет с ним играть! Тетя Изабелла когда-то прислала батюшке его прелестный локон. У него волосы светлее, чем мои, – совсем льняные, но тоже очень красивые. Я храню этот локон в стеклянной шкатулке, и мне всегда так хотелось увидеть мальчика, которому он принадлежит. Ах, как я счастлива! И папочка, дорогой мой папочка! Эллен, давай побежим! Давай побежим!

Она много раз убегала вперед, возвращалась, вновь убегала, прежде чем я ровным шагом дошла до ворот. Там она села у тропинки на покрытый травою склон и попыталась терпеливо ждать, что, конечно, было невозможно. Кэтрин ни минуты не могла усидеть на месте.

– Как долго они едут! – восклицала она. – Ой, я вижу пыль над дорогой. Это они? Нет! Ну когда же они будут здесь? Может, еще немного пройдем вперед – полмили, Эллен, всего полмили? Скажи «да»! Вон до той березовой рощицы у поворота!

Я решительно отказывалась. Но наконец ее нетерпеливое ожидание закончилось – на дороге показался экипаж. Различив лицо отца, выглядывавшего из окошка, мисс Кэти, завизжав от радости, протянула к нему руки. Он вышел из кареты почитай с таким же счастливым видом, как у нее, и прошло немало времени, прежде чем они вспомнили, что не одни. Пока они осыпали друг дружку ласками, я заглянула в карету. Линтон спал в уголке, завернутый в теплый, подбитый мехом плащ, словно на дворе была зима. Бледный, болезненный, изнеженный мальчик, его можно было принять за младшего брата моего хозяина, так они были похожи, но в лице ребенка чувствовалась несвойственная Эдгару Линтону брюзгливость. Хозяин заметил, что я смотрю на мальчика, и, пожав мне руку, попросил закрыть дверцу и не мешать племяннику, ибо путешествие его утомило. Кэти тоже с радостью заглянула бы хоть одним глазком, но отец подозвал ее к себе, и они пошли по парку к дому, а я поспешила вперед предупредить прислугу.

– Так вот, душа моя, – сказал мистер Линтон, обращаясь к дочери, когда они остановились на крыльце у парадного входа, – твой кузен не так крепок и весел, как ты. И не забудь, что он только что потерял мать. Поэтому не жди, что он станет сразу же с тобой играть и резвиться. И не утомляй его разговорами. Пусть посидит спокойно хотя бы сегодня вечером, хорошо?

– Да, да, папочка! – отвечала Кэтрин. – Но мне так хочется на него посмотреть, а он даже ни разу не выглянул.

Карета остановилась, спящего мальчика разбудили, дядя вынес его на руках и поставил на землю.

– Линтон, это твоя кузина Кэти, – сказал он и соединил их руки. – Она тебя уже полюбила, поэтому, будь добр, не расстраивай ее сегодня своим плачем. Попробуй развеселиться. Путешествие наше закончилось, так что у тебя нет других дел, кроме как отдыхать и заниматься чем-нибудь приятным.

– Тогда позвольте мне лечь в постель, – ответил мальчик, отпрянув от Кэтрин, которая кинулась к нему знакомиться, и приложил пальцы к глазам, чтобы сдержать накатившие слезы.

– Ну-ну, будьте умницей! – прошептала я, вводя его в дом. – Иначе и она тоже расплачется. Видите, как она вас жалеет!

Уж не знаю, жалела ли Кэтрин своего кузена, но она вернулась к отцу с лицом не менее печальным, чем у него. Все трое вошли в дом и поднялись в библиотеку, где их ждал чай. Я сняла с Линтона шапку и плащ и посадила его к столу. Но не успел он сесть, как снова заплакал. Хозяин спросил, что случилось.

– Я не могу сидеть на стуле, – всхлипнул мальчик.

– Тогда ляг на диван, и Эллен принесет тебе чай туда, – терпеливо ответил дядя.

Было очевидно, что мистер Эдгар очень устал за время путешествия со своим капризным и хворым подопечным. Линтон медленно поплелся к дивану и улегся. Кэтрин, прихватив с собой скамеечку для ног и чашку, села рядышком. Сначала она сидела молча, но долго так продолжаться не могло. Она решила, что будет ухаживать за своим кузеном, назначив его на роль любимчика, и принялась гладить его кудри, целовать в щечку и поить чаем из блюдечка, точно младенца. Ему это понравилось, потому что таким он, в сущности, и был. Слезы высохли, и мальчик слабо улыбнулся.

– Ну, все будет прекрасно, – сказал мне хозяин, понаблюдав за ними с минуту. – Прекрасно, если нам удастся оставить его у себя, Эллен. Общество ребенка того же возраста расшевелит его, ему захочется стать здоровее, и силы сами придут.

«Да, верно: если нам удастся оставить его у себя!» – подумала я, и меня охватило дурное предчувствие, ибо надежды на такой исход было мало. А потом я представила, как этот тщедушный ребенок будет жить в «Грозовом перевале» в компании Хитклифа и Гэртона, какой у него будет товарищ для игр и какой воспитатель. Но сомнения наши быстро разрешились – скорее, чем я ожидала. После чая я отвела детей наверх и дождалась, пока Линтон уснет – до этого он не отпускал меня, потом спустилась и, стоя у стола в коридоре, зажигала свечу для спальни мистера Эдгара, как вдруг из кухни явилась горничная и сообщила, что пришел Джозеф, слуга мистера Хитклифа, и хочет говорить с хозяином.

– Сначала я спрошу, что ему нужно, – сказала я в крайней тревоге. – Не пристало ему беспокоить людей в столь неурочное время, после дальней дороги. Не думаю, что хозяин сможет его принять.

Не успела я договорить, как Джозеф, войдя через кухню, появился в коридоре, облаченный в свой воскресный наряд, с кислой, ханжеской миной, и, держа шляпу в одной руке, а палку в другой, вытирал башмаки об коврик.

– Добрый вечер, Джозеф, – холодно обратилась я к нему. – Что за дело привело вас сюда в такой поздний час?

– Мне потребно говорить с мистером Линтоном, – ответил он, пренебрежительно от меня отмахнувшись.

– Мистер Линтон собирается лечь. И если ничего особо важного вы сообщить не собираетесь, то, поверьте мне, сейчас он вас слушать не станет, – продолжала я. – Лучше присядьте и все расскажите мне, а я уж передам.

– Которая тут его комната? – настаивал старик, окинув взглядом ряд закрытых дверей.

Я поняла, что он твердо намерен отказаться от моего посредничества, поэтому весьма неохотно пошла в библиотеку и объявила хозяину о неожиданном посетителе, посоветовав отложить их встречу на завтра. Но мистер Линтон даже не успел распорядиться об этом, ибо Джозеф, поспешивший за мною, ввалился в комнату, встал у дальнего конца стола, сложив руки на набалдашнике своей палки, и заговорил громким голосом, словно ожидая возражений:

– Хитклиф послал меня за своим сынком, и я без него не уйду!

Минуту Эдгар Линтон молчал, и черты его омрачила глубокая печаль. Конечно, ему было жаль мальчика, но еще бо́льшую горечь он чувствовал, памятуя о надеждах и страхах Изабеллы, о ее тревоге и желаниях, о том, что она вверила ему своего сына, которого теперь придется отдать. Он ломал себе голову, как избежать этого. Но ничего не приходило на ум. Если он выкажет намерение оставить у себя племянника, требования Хитклифа станут более настойчивыми. Оставалось одно – подчиниться. Однако он не собирался поднимать мальчика среди ночи.