Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Вы были хуже, – ответила я. – Потому что мрачнее.

– Как же я доволен, когда смотрю на него! – продолжал он, словно размышляя вслух. – Гэртон вполне оправдал мои ожидания. Будь он дурачком от рождения, я бы и вполовину так не радовался. Но он неглуп. И я понимаю его чувства, ибо сам испытывал то же самое. К примеру, я точно знаю, что он переживает в эту минуту. Но это только начало – дальше будет еще хуже. Ему никогда не выбраться из пучины дикости и невежества. Я держу Гэртона крепче, чем держал меня его негодяй отец, и поставлю еще ниже, ибо парень горд своим плебейством. Я научил его презирать все людские свойства, которые возвышают нас над животными, считая их глупостью и слабостью. Как, по-твоему, Хиндли гордился бы своим сыном, если бы сейчас его увидел – почти так же, как я своим? Но тут есть различие: один – золото, коим вместо булыжника мостят дорогу, а другой – начищенные до блеска оловянные плошки, имитирующие серебряный сервиз. В моем нет ничего ценного, но я постараюсь сделать из столь плачевного материала что-то толковое. В его сыне были заложены первоклассные качества, но они оказались бесполезны, даже хуже – утрачены. Мне не о чем сожалеть. Ему – было бы о чем, и я об этом знаю лучше любого другого. А самое замечательное то, что Гэртон чертовски ко мне привязан. Согласись, тут я Хиндли переиграл. Если бы мерзавец-покойник встал из могилы, чтобы наказать меня за зло, которое я учинил над его отпрыском, я получил бы огромное удовольствие, наблюдая, как означенный отпрыск колотит отца, негодуя, что тот осмелился поднять руку на его друга, единственного на всем белом свете.

Хитклиф изуверски рассмеялся своей мысли. Я ничего ему не ответила, ибо мне было ясно, что он и не ждет ответа. Меж тем юный Линтон, сидевший слишком далеко от нас и потому не слышавший слов отца, начал проявлять признаки беспокойства – возможно, он сожалел, что из-за боязни утомиться лишил себя возможности приятно провести время с Кэтрин. Отец заметил тревожные взгляды, которые юноша бросал в окно, и то, как его рука неуверенно потянулась за шапкой.

– Ну-ка вставай, бездельник! – воскликнул Хитклиф с напускным добродушием. – Беги за ними! Они на углу, рядом с пчелиными ульями.

Линтон собрался с силами и отошел от огня. Окно было открыто, и, когда он появился во дворе, я услышала, как Кэти спрашивает своего неразговорчивого спутника, что означает вон та надпись над входной дверью.

Гэртон уставился на буквы и почесал затылок, точно неотесанный деревенский оболтус.

– Какая-то чертова писанина, – ответил он. – Не могу прочесть.

– Не можете прочесть? – удивилась Кэтрин. – Прочесть я и сама могу, ведь написано по-английски. Но мне интересно, почему это написано.

Линтон захихикал, в первый раз проявив веселость.

– Он неграмотный, – объяснил Линтон кузине. – Можете себе представить, что на свете существуют такие законченные болваны?

– А он вообще здоров? – серьезно поинтересовалась мисс Кэти. – Или просто… дурачок? Я дважды задала ему вопрос, и каждый раз он так тупо смотрел на меня, что, по-моему, совсем ничего не понял. А я-то уж точно понимаю его с трудом.

Линтон снова рассмеялся и с издевкой посмотрел на Гэртона, который и в самом деле в тот момент плохо соображал.

– Ничего тут нет, кроме лени, верно, Эрншо? – сказал Линтон. – Моя кузина решила, что ты слабоумный. Видишь, приходится тебе расплачиваться за свое презрение к тому, что ты называешь «грамотейством». Кстати, вы заметили, Кэтрин, какой у него ужасный йоркширский выговор?

– А какой от него, к черту, прок? – прорычал Гэртон, сразу нашедший слова для своего привычного собеседника. Он собирался продолжить, но молодые люди весело расхохотались. Моя ветреная барышня с удовольствием обнаружила, что этот странный разговор легко превратить в забаву.

– А какой прок от черта в твоей речи? – захихикал Линтон. – Папа велел тебе избегать бранных слов, а ты без них и рта раскрыть не можешь. Постарайся быть джентльменом – ну хоть попробуй!

– Не будь ты больше барышней, чем парнем, я бы так тебя огрел! Да, огрел бы! Жалкая ты тварь! – зло прокричал обиженный мужлан уходя. Лицо его горело от ярости и унижения, ибо он понимал, что его оскорбили, но не знал, как на это ответить.

Мистер Хитклиф, вместе со мною слышавший их разговор, улыбнулся, когда увидел, что парень уходит, но тут же с крайним отвращением посмотрел на легкомысленную парочку, остановившуюся в дверях поболтать. Юноша вполне оживился, принявшись описывать ущербность и неполноценность Гэртона и рассказывать про него смешные истории, а девушка получала удовольствие от этих дерзких и язвительных выпадов, не сознавая, что порождены они были злобным нравом. Линтон сделался мне еще более неприятен, и мое сочувствие к нему поубавилось. В какой-то мере я даже готова была понять, почему отец так его презирает.

После полудня мы все еще оставались в «Грозовом перевале», и мне с трудом удалось убедить мисс Кэти возвратиться домой. Но, к счастью, мой хозяин не выходил из своей комнаты и не узнал о нашей долгой отлучке. На обратном пути я искренне пыталась открыть глаза своей питомице на характеры людей, коих мы только что посетили, но она вбила себе в голову, что во мне говорит предубеждение.

– Ага, Эллен! – воскликнула она. – Ты с папочкой заодно. Я знаю, что твое отношение предвзято, иначе ты не лгала бы мне столько лет, что Линтон живет далеко отсюда. Я очень зла на тебя, но все-таки я так рада, что злиться не получается. Однако не говори мне ничего про дядю. Он мой дядя, ясно? Я еще попеняю батюшке за то, что он с ним поссорился.

Она продолжала твердить свое, пока я не оставила всякие попытки ее вразумить. В тот вечер она не рассказала о нашем визите в «Грозовой перевал», потому что не видела мистера Линтона. Но на следующий день, к сожалению, тайна открылась. Хотя, признаться, я все-таки не очень расстроилась. Мне подумалось, что с тяжким бременем предостережений и поучений мистер Линтон справится куда лучше меня. Но он слишком неуверенно объяснял дочери, почему он хочет, чтобы она прекратила всякую связь с живущими в «Грозовом перевале»; Кэтрин же, избалованной девице, требовались веские причины для всего, что препятствует ее желаниям.

– Папочка! – воскликнула она после утренних приветствий. – Отгадай, кого я встретила вчера, когда гуляла по вересковым полям? Ага, ты вздрогнул! Значит, ты поступил дурно, да? Я встретила… Но, послушай, я расскажу тебе, как я разоблачила и тебя, и Эллен, которая с тобою заодно, хотя притворялась, будто жалеет меня, когда я так безнадежно надеялась на возвращение Линтона.

Она правдиво поведала ему о нашей прогулке и о ее последствиях, и мой хозяин, хотя не раз бросал на меня укоризненные взгляды, молчал, пока она не закончила рассказ. Потом он привлек Кэтрин к себе и спросил, известно ли ей, почему он скрывал от нее, что Линтон живет совсем рядом. Неужели она думает, что он хотел лишить ее совершенно невинного удовольствия?

– Все из-за того, что ты не любишь мистера Хитклифа, – ответила она.

– Значит, ты считаешь, Кэти, что я о своих чувствах пекусь больше, чем о твоих? – спросил он. – Нет, не из-за того, что я не люблю мистера Хитклифа, а из-за того, что мистер Хитклиф не любит меня. А еще потому, что господин этот – исчадие ада, он получает наслаждение, творя зло и уничтожая тех, кого ненавидит, если они дают ему хоть малейшую возможность. Я понимал, что ты не сможешь поддерживать знакомство с кузеном и при этом не видеться с Хитклифом, и я также понимал, что из-за меня он возненавидит и тебя. Посему ради твоей же пользы – и только ради нее – я сделал все, чтобы ты больше не встретилась с Линтоном. Я собирался все тебе объяснить, когда ты вырастешь, и мне жаль, что я так долго откладывал.

– Но мистер Хитклиф был со мною очень ласков, папочка, – заметила Кэтрин, не до конца вняв увещеваниям отца. – И он не возражал, чтобы мы с Линтоном встречались. Он разрешил мне бывать у них, когда я захочу, только не говорить тебе, потому что ты с ним поссорился и не можешь ему простить женитьбу на тете Изабелле. Но ведь так и есть – не можешь. Получается, это ты виноват. Он-то желает, чтобы мы были друзьями – хотя бы мы с Линтоном, а ты противишься.

Мой хозяин, чувствуя, что просто так она не поверит словам о злонравии своего дяди, кратко рассказал, как поступил тот с Изабеллой и как «Грозовой перевал» перешел в его собственность. У мистера Эдгара не было сил долго описывать произошедшее, ибо даже при скупом перечислении событий он все еще испытывал к своему давнему врагу те же ужас и ненависть, что наполнили его сердце после смерти миссис Линтон. «Она до сих пор была бы жива, если бы не он!» – постоянно повторял он, и в его понимании Хитклиф был убийцей. Мисс Кэти, которая не знала ни о каких дурных поступках, кроме пустячных случаев собственного непослушания, несправедливости или горячности, проистекавших из ее вспыльчивости и легкомыслия, но всегда в тот же день вызывавших раскаяние, – была потрясена чернотой души человека, который мог годами скрывать и вынашивать свою месть, а потом, продумав до мелочей, осуществить ее без капли раскаяния. Казалось, она была так глубоко потрясена этими открывшимися ей свойствами человеческой натуры, несовместимыми со всем, чему ее учили и что она до сих пор воспринимала, как должное, что мистер Эдгар решил прекратить разговор. Он лишь добавил:

– Теперь ты знаешь, дорогая, почему я хочу, чтобы ты избегала этого семейства. Займись своими обычными делами, развлекайся, как раньше, и больше не думай об этих людях.

Кэтрин поцеловала отца и, как было заведено, часа два тихо готовила уроки. Потом она отправилась с ним на прогулку по нашему парку, и весь день прошел как обычно. Но вечером, когда она ушла к себе в комнату, а я поднялась, чтобы помочь ей раздеться, оказалось, что она стоит на коленях у кровати и горько плачет.

– Фу, какой глупый ребенок! – воскликнула я. – Будь у вас настоящее горе, вы бы постыдились даже слезинку пролить из-за столь мелкого разногласия. У вас никогда в жизни не было ничего похожего на истинную трагедию, мисс Кэтрин. Представьте на минутку, что хозяин и я умерли и вы остались одна-одинешенька на всем белом свете. Каково вам было бы? Сравните сегодняшний случай с подобным несчастьем, и будьте благодарны, что у вас есть друзья, и ни к чему вам мечтать о новых.

– Я плачу не из-за себя, Эллен, – ответила она, – а из-за него. Он ждет, что я приду завтра, и будет очень разочарован. Меня будут ждать, а я не приду!

– Глупости! Уверены, он столько же думает о вас, сколько вы о нем? Разве у него нет в товарищах Гэртона? Ни один человек из сотни не станет плакать, что лишился родственника, которого видел всего дважды. Линтон догадается, в чем дело, и думать о вас забудет.

– Но можно я напишу ему записку и объясню, почему мне нельзя прийти? – спросила она, поднявшись. – И просто пошлю ему книги, которые обещала дать почитать. У него нет таких хороших книг, как у меня, и он очень хотел почитать их, когда я рассказала, какие они интересные. Можно, Эллен?

– Ни в коем случае! Нет и нет! – решительно отрезала я. – Тогда он напишет вам ответ, и конца этому не будет. Нет, мисс Кэтрин, ваше знакомство должно полностью прекратиться. Так желает ваш отец, и я прослежу, чтобы так оно и было.

– Но разве может одна маленькая записка… – вновь начала она, умоляюще глядя на меня.

– Хватит! – прервала я ее. – Ни о каких записках и речи быть не может. Марш в постель!

Она посмотрела на меня с таким гадким видом, что поначалу я даже не стала целовать ее и желать доброй ночи. Укрыв ее одеялом, я притворила дверь в крайнем неудовольствии, но на полдороге раскаялась и потихоньку вернулась в комнату. И что бы вы думали? Мисс Кэти стояла у стола, перед ней лежал чистый лист бумаги, а в руке она держала карандаш, который при моем появлении виновато сунула под листок.

– Никто не отнесет вашу записку, Кэтрин, – сказала я, – даже если вы ее напишете. А пока я погашу свечу.

Я накрыла гасильником пламя и в этот момент почувствовала шлепок по руке, сопровождавшийся дерзким криком: «Мегера!» После я снова вышла, а Кэти заперлась на задвижку в самом злобном и капризном настроении. Письмо было ею написано и передано адресату молочником, который ходил к нам из деревни за молоком, но я об этом узнала лишь некоторое время спустя. Шли недели, и Кэти вновь стала такой, как прежде, хотя теперь на удивление часто забиралась одна в укромные уголки. И нередко, когда я неожиданно подходила к ней, она вздрагивала и склонялась над книгою, с явным намерением ее спрятать, а я замечала уголки бумаги, торчащие между страницами. Кроме того, она наладилась рано утром спускаться на кухню и слоняться там, словно в ожидании чего-то. И еще в библиотечном секретере у нее был свой маленький ящичек, где она копалась часами, и ключ от него, уходя, неизменно забирала с собою.

Однажды, когда она рылась в ящике, я приметила, что вместо игрушек и безделушек, составлявших до недавнего времени все его содержимое, там лежат сложенные листочки бумаги. Это пробудило мое любопытство и вызвало подозрения. Я твердо решила посмотреть, что за таинственные сокровища она хранит, поэтому ночью, когда Кэти и хозяин спокойно спали у себя наверху, я, покопавшись, быстро нашла в своей связке ключ, который подходил к замку ящика. Открыв его, я собрала все, что нашла, в передник и пошла к себе в комнату, намереваясь на досуге внимательно изучить. Хотя я и раньше это подозревала, но все же была поражена, какой обильной была их переписка – Линтон Хитклиф писал ей почти ежедневно в ответ на полученные от нее письма. Самые ранние были краткими и стеснительными, однако постепенно они превратились в многословные любовные послания – глупые, что было естественно, если учесть возраст автора, но местами содержавшие обороты, заимствованные, как мне показалось, у более опытного сочинителя. Некоторые поразили меня исключительно странным сочетанием пылкой страсти и банальностей, ибо начинались с выражения сильного чувства, а заканчивались вычурным многословием, присущим скорее школьнику, пишущему придуманной, бесплотной возлюбленной. Не знаю, понравились ли они Кэти, но мне показались сущим вздором. Прочитав достаточное их количество, я связала письма в платок и убрала, а пустой ящик снова заперла на ключ.

По привычке моя юная леди рано утром наведалась на кухню. Я наблюдала, как при появлении мальчика-молочника она подошла к двери и, пока наша молочница наполняла его жбан, сунула что-то в карман его курточки и что-то оттуда извлекла. Я прошла кругом через сад и стала поджидать посыльного. Мальчишка доблестно сражался за вверенное ему сокровище, так что мы даже расплескали молоко, но мне удалось отобрать у него письмо, и, пригрозив серьезными последствиями, если он тотчас не отправится домой, я остановилась у забора и внимательно прочла нежное послание мисс Кэти. Оно было проще и красноречивее, чем письма ее кузена, – очень милое и очень глупое. Покачав головой, я направилась к дому, полная раздумий. День выдался дождливый, что мешало мисс Кэти отправиться на прогулку в парк, и после утренних занятий она с радостью удалилась в библиотеку к своему ящику. Ее отец читал за столом, а я нарочно придумала себе работу – подшить оторванную бахрому шторы, и при этом не спускала глаз с мисс Кэти. Никогда еще птичка, вернувшаяся в разоренное гнездо, где совсем недавно чирикали ее птенчики, не выражала столь бурного отчаяния метанием и страдальческим криком, как Кэти единственным возгласом «ах!» и переменившимся лицом, совсем недавно таким счастливым. Мистер Линтон взглянул на нее.

– Что случилось, любовь моя? Ты ушиблась? – спросил он.

Голос и лицо отца убедили Кэти, что это не он обнаружил ее тайник.

– Нет, батюшка, – еле выговорила она. – Эллен, Эллен, пойдем наверх! Мне дурно!

Я послушалась и вышла вместе с нею.

– О, Эллен, ты их нашла! – заговорила она сразу же, лишь только мы оказались одни в комнате, и упала на колени. – Верни их мне, и я больше никогда, никогда так не сделаю! Не говори батюшке! Ты же не сказала ему, Эллен, правда не сказала? Я очень, очень плохо себя вела, но больше так никогда не буду!

Со всей строгостью, на какую была способна, я попросила ее встать.

– Так-так, мисс Кэтрин, – сказала я, – похоже, вы слишком далеко зашли. Вам бы следовало стыдиться этой писанины! Вот какую пачку хлама вы читаете на досуге! Его бы впору напечатать! И что, по-вашему, скажет мистер Линтон, когда я выложу перед ним эти письма? Пока я их не показывала, но не думайте, что я стану хранить ваши возмутительные секреты. Стыд какой! И, должно быть, именно вы начали сочинять все эти нелепости. Я уверена, что ему бы такое и в голову не пришло.

– Нет, не я, не я! – Кэтрин рыдала так, словно у нее разрывалось сердце. – Я вовсе не думала в него влюбляться, пока…

– «Влюбляться»! – воскликнула я, с презрением выговорив это слово. – «Влюбляться»! Кому такое только в голову придет! Тогда мне стоит влюбиться в мельника, который приходит раз в год покупать у нас пшеницу. Вот уж любовь так любовь! Вы за всю свою жизнь видели Линтона дважды и провели с ним четыре часа! Это все детский лепет. Я немедля иду в библиотеку, и посмотрим, что ваш батюшка скажет про такую влюбленность!

Кэти бросилась отбирать у меня драгоценные послания, но я подняла их высоко над головой, и тогда она стала истово молить меня сжечь их – сделать что угодно, только не показывать батюшке. И поскольку мне было впору скорее рассмеяться, чем браниться, ибо ее поведение представлялось мне просто девичьим тщеславием, я сменила гнев на милость и спросила:

– Если я соглашусь их сжечь, вы дадите мне честное слово, что не будете больше ни посылать писем, ни принимать от него посланий, а также книг (я догадываюсь, что вы давали Линтону книги), локонов, колец и игрушек?

– Мы не дарили друг другу игрушек! – вскричала Кэтрин, чья уязвленная гордость пересилила стыд.

– Значит, вообще ничего, моя юная леди, – сказала я. – Если не дадите слово, я иду к отцу!

– Обещаю, Эллен! – закричала она, схватив меня за платье. – Брось их в огонь! Брось! Брось!

Но лишь только я начала ворошить угли кочергой, жертва показалась ей невыносимой. Кэти принялась горячо умолять меня оставить ей хотя бы одно или два письма.

– Одно или два, Эллен! Я сохраню их ради Линтона!

Я развязала платок и стала бросать листочки в огонь, а пламя, подхватив их, метнулось вверх.

– Дай мне хоть одно, злодейка! – завопила она и голыми руками, обжигая пальцы, вытащила из огня полуобгоревшие бумажки.

– Что ж, хорошо. У меня еще осталось, что показать вашему батюшке, – сказала я, вновь завязала платок узлом и направилась к двери.

Она швырнула почерневшие листки в огонь и сделала мне знак продолжить жертвенный обряд. Все было кончено. Поворошив пепел, я погребла его под горкой угля, и Кэтрин молча, с чувством глубокой обиды удалилась к себе. Я спустилась сказать хозяину, что приступ дурноты у юной леди почти прошел, но, по-моему, ей будет лучше еще немного полежать. Кэти не обедала, но вышла к чаю, бледная, с красными глазами и на редкость тихая.

На следующее утро я ответила на письмо Линтона запиской: «Просим Хитклифа-младшего больше не посылать записок мисс Линтон, ибо она их не получит». С тех пор мальчик приходил к нам за молоком с пустыми карманами.

Глава 22

Лето подошло к концу, а за ним и ранняя осень. Уж миновал и Михайлов день^[10], но урожай в том году созрел поздно, и некоторые наши поля все еще стояли неубранные. Мистер Линтон с дочерью частенько ходили смотреть, как жнецы убирают хлеб. Когда увозили последние снопы, отец с дочерью остались в поле до сумерек, а вечер в тот день был холодный и промозглый, и мой хозяин сильно простудился. Коварная болезнь добралась до легких, и он почти всю зиму был принужден не выходить из дома.

Бедняжка Кэти, испугавшись последствий своего маленького романа, стала после его завершения гораздо печальнее и скучнее, поэтому отец настаивал, чтобы она меньше читала, а больше гуляла на свежем воздухе. Впрочем, теперь он не мог составить ей компанию, и я сочла своим долгом его заменить, насколько это было в моих силах. Конечно, замена была неравноценной, ибо я могла уделить прогулке два-три часа, урвав их от моих каждодневных обязанностей; к тому же мое общество было для Кэти не так желательно, как его.

Однажды в октябре, а может, в начале ноября, когда на дворе было свежо и сыро, торфяник и тропки, пропитавшись влагой, хлюпали под ногами, листья пожухли, а холодное голубое небо было наполовину скрыто за тучами – темно-серою грядою, быстро набегающей с запада и сулящей ливень, – я попросила юную леди отложить прогулку, ибо не сомневалась, что вот-вот польет сильный дождь. Она отказалась, и я без всякой охоты надела плащ и взяла зонтик, чтобы сопроводить ее до конца парка – на скучную прогулку, которую она обычно предпочитала, когда пребывала в унынии (а такое случалось всегда, когда мистеру Эдгару особенно нездоровилось). Он никогда прямо не говорил о плохом самочувствии, но мы обе о нем догадывались по его молчаливому и меланхоличному виду. Кэтрин грустно шла вперед, на этот раз не бегая вприпрыжку по своему обыкновению, хотя пронизывающий ветер вполне мог заставить ее пробежаться. И часто краем глаза я замечала, как она поднимает руку и смахивает что-то со щеки. Я огляделась в поисках того, что могло бы отвлечь ее от невеселых мыслей. С одной стороны дорожки поднимался высокий неровный склон, за который своими торчащими из почвы корнями неуверенно цеплялись кусты орешника и чахлые дубки. Для дубков земля была здесь слишком сыпучей, а из-за сильных ветров некоторые деревца росли почти горизонтально. Летом мисс Кэтрин любила лазать по их стволам и сидеть на ветках, раскачиваясь в двадцати футах от земли, а я, радуясь ее жизнелюбию и веселой детской беззаботности, все же считала своим долгом всякий раз выговаривать ей, стоило мне увидеть, как она воспаряла над землею, но вместе с тем давала ей понять, что спускаться совсем необязательно. С обеда до чая она, бывало, лежала в своем гамаке, качаемая легким ветерком, и знай себе распевала старинные песни – те, что я пела ей в младенчестве, – или же следила за птицами: как они вили гнезда, кормили птенцов и выманивали их из гнезда, чтобы научить летать. Случалось, она просто отдыхала, прикрыв веки, в полураздумье и полудреме, такая счастливая, что и словами не передать.

– Взгляните, мисс! – воскликнула я, указывая на ямку под корнями одного скрюченного деревца. – Вот место, куда зима еще не пришла. Там спрятался маленький цветок – последний из колокольчиков, что в июле покрывали эти торфяные террасы лиловою дымкою. Может, подниметесь по склону и сорвете его для батюшки?

Кэти долго смотрела на одинокий цветок, трепещущий в своем земляном укрытии, и наконец ответила:

– Нет, я его не трону. Но он навевает печаль, правда, Эллен?

– Да, – сказала я. – Почти такой же измученный и скучный, как вы. У вас в лице ни кровинки. Давайте возьмемся за руки и пробежимся. Вы сегодня такая вялая, что я от вас едва ли отстану.

– Нет, – повторила она и побрела дальше, иногда останавливаясь и с задумчивостью глядя на клочок мха, пучок выцветшей травы или гриб, горевший ярко-оранжевым пятном среди бурых листьев. И, отвернувшись от меня, то и дело подносила руку к лицу.

– Кэтрин, что вы плачете, деточка моя? – спросила я, подойдя к ней и обняв за плечи. – Не надо плакать из-за того, что батюшка занемог. Мы должны быть благодарны, что у него всего лишь простуда.

При этих словах она не смогла сдержать слез и зарыдала, задыхаясь и всхлипывая:

– О, но ведь когда-нибудь будет хуже! Что мне делать, когда вы с батюшкой покинете меня и я останусь совсем одна? Я не могу забыть твоих слов, Эллен; они так и звучат у меня в ушах. Как изменится моя жизнь, каким пустынным станет мир, когда вы с папочкой умрете!

– Никто не знает, кто когда умрет, – ответила я. – Не надо ожидать худшего. Давайте надеяться, что впереди у нас долгие, долгие годы. Хозяин еще молод, а я женщина крепкая, мне даже нет сорока пяти. Моя мать дожила до восьмидесяти, и до последнего оставалась веселой и бодрой. Может, и мистеру Линтону суждено дожить хотя бы до шестидесяти, а это куда больше, чем прошло от вашего рождения до сего дня, мисс. Не глупо ли оплакивать несчастье загодя – больше, чем за двадцать лет?

– Но тетушка Изабелла была моложе папочки, – заметила Кэти, робко взглянув на меня в надежде на дальнейшие утешения.

– За тетушкой Изабеллой некому было ухаживать, рядом не оказалось ни вас, ни меня, – ответила я. – Она не была так счастлива, как хозяин. И не так много имелось у нее привязанностей. А вам всего лишь надобно проявлять об отце заботу, доставлять ему радость, показывая, что вы радуетесь жизни, и не давать ему поводов волноваться. Помните об этом, Кэти! Не стану скрывать, вы бы убили его, если бы проявили сумасбродство и безрассудность, питая глупые, придуманные чувства к сыну человека, который с удовольствием отправил бы мистера Эдгара в могилу, и позволили бы отцу узнать, что терзаетесь из-за расставания, которое он посчитал необходимым.

– Я терзаюсь из-за батюшкиной болезни – только из-за нее! – ответила Кэти. – Рядом с папочкой все становится неважным. И я никогда, о, никогда, пока сохраняю разум, не сделаю и не скажу ничего, что могло бы его расстроить. Я люблю его больше, чем себя, Эллен, а поняла я это вот почему: всякий раз перед сном я молюсь, чтобы его пережить, ибо пусть лучше буду страдать я, а не он. Выходит, я люблю его больше, чем себя.

– Золотые слова, – сказала я. – Но их следует подкрепить делами. И когда ваш батюшка поправится, не забудьте о решениях, которые вы приняли в минуту тревоги.

За разговором мы приблизились к закрытым воротам, ведущим на дорогу, и моя юная леди, вновь засияв, словно солнышко, забралась на каменную ограду и уселась наверху, а оттуда принялась собирать ягоды шиповника, красневшие на самых высоких ветвях кустов, росших вдоль дороги. Ягод, что росли ниже, уже не было, а до верхних могли добраться лишь птицы да Кэти, сидевшая на верху ограды. Когда барышня потянулась за шиповником, ее шляпа упала на дорогу, а поскольку калитка у ворот была заперта, Кэти предположила, что можно спуститься за шляпой по выступающим из кладки камням, и я только успела попросить ее быть осторожной и постараться не упасть, как она мигом исчезла. Но вскарабкаться назад оказалось не так-то просто. Камни были гладкие, аккуратно прилаженные друг к другу, а на кусты роз и ежевики не обопрешься. Я, глупая, не сообразила, в чем дело, пока не услышала ее смех и возглас:

– Эллен! Придется либо тебе искать ключ, либо мне бежать до домика привратника. С этой стороны на нашу крепостную стену мне не залезть!

– Оставайтесь на месте, – ответила я. – У меня в кармане связка ключей. Может, удастся каким-нибудь открыть замок. Если нет – пойду искать подходящий.

Кэтрин развлекалась тем, что, приплясывая, порхала туда-сюда по другую сторону калитки, я же перепробовала по очереди все большие ключи. Но после того, как вложила в замочную скважину последний, стало ясно, что ни один не годится. Тогда, повторив барышне еще раз, чтобы она не сходила с места, я заторопилась домой, но внезапно встала как вкопанная – вдали послышался какой-то звук. Это был топот копыт. Кэти тоже перестала приплясывать.

– Кто это? – прошептала я.

– Эллен, хорошо бы ты поскорее открыла калитку, – таким же взволнованным шепотом отозвалась моя спутница.

– О-го-го, мисс Линтон! – послышался звучный бас подъехавшего к ней человека. – Рад вас видеть. Не торопитесь уйти, ибо я намерен просить у вас объяснений и надеюсь их получить.

– Я не стану говорить с вами, мистер Хитклиф, – ответила Кэтрин. – Батюшка сказал, что вы злой человек и ненавидите нас обоих. И Эллен тоже с ним согласна.

– Это не имеет отношения к делу, – ответил Хитклиф – на дороге действительно был он. – Но, согласитесь, я вряд ли ненавижу собственного сына, а ваше внимание мне требуется как раз в связи с ним. Да, у вас есть все основания краснеть. Два или три месяца назад вы имели обыкновение писать к Линтону, не так ли? Играли в любовь, да? Вас бы следовало – и вас, и его – хорошенько выпороть, особенно вас как старшую и, насколько я вижу, менее чувствительную. Все ваши письма у меня, и вздумай вы повести себя опрометчиво, я сразу же отправлю их вашему отцу. Полагаю, вам надоело развлекаться и вы прекратили переписку, верно? Ну так знайте: вы ввергли Линтона в пучину отчаяния. Он искренне полюбил вас, да, полюбил всей душой. И, клянусь жизнью, он умирает от любви, ибо вы своим непостоянством разбили ему сердце – не образно говоря, а по-настоящему. И хотя Гэртон полтора месяца поднимает его на смех, а я предпринимаю более серьезные меры, пытаясь угрозами отучить его от этих глупостей, с каждым днем Линтону становится все хуже. И если вы не поможете ему, к лету он уже будет покоиться в земле!

– Как вы можете так беззастенчиво лгать бедной девочке! – прокричала я с другой стороны калитки. – Прошу вас, езжайте дальше! Как можно намеренно сочинять такие подлые небылицы! Мисс Кэти, я сейчас собью замок камнем. Не верьте этому злостному вранью. Вы ведь можете и по себе судить – не станет человек умирать, влюбившись в того, с кем почти незнаком.

– Не знал я, что нас подслушивают, – проворчал уличенный негодяй. – Достойнейшая миссис Дин, сами вы мне нравитесь, но мне не нравится ваше двуличие, – продолжал он громко. – Как можете вы так беззастенчиво лгать, утверждая, что я ненавижу «бедную девочку», и пугая букой, лишь бы не дать мисс Кэти ступить на мой порог? Кэтрин Линтон – от этого имени у меня сразу делается тепло на душе, – красавица моя, всю эту неделю меня не будет дома. Придите сами и проверьте, обманул я вас или нет. Придите, будьте умницей! Представьте на моем месте своего батюшку, а на вашем – Линтона. А теперь подумайте, как бы вы отнеслись к своему беспечному другу, если бы он не сделал ни шагу, чтобы вас утешить, несмотря на уговоры вашего батюшки. Не впадайте по недомыслию в ту же ошибку! Клянусь своим спасением, Линтон стоит на пороге могилы, и только вы можете вернуть его к жизни!

Замок поддался, и я выскочила на дорогу.

– Я клянусь, что Линтон умирает, – повторил Хитклиф, вперив в меня тяжелый взгляд. – Печаль и разочарование торопят его конец. Нелли, если ты ее к нам не отпустишь, приходи сама. Меня не будет ровно неделю, и я полагаю, твой хозяин едва ли воспротивится, вырази мисс Кэти желание навестить двоюродного братца.