Текст книги "Грозовой перевал"

Автор книги: Шарлотта Бронте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– И вам было приятно смотреть, как ее ударили? – спросила я, не забывая цель, ради которой решила поддержать разговор.

– Я зажмурился, – ответил он. – Я всегда зажмуриваюсь, когда отец лупит собаку или лошадь – он бьет очень сильно. Впрочем, поначалу я обрадовался: Кэтрин следовало наказать за то, что она меня толкнула. Когда папа ушел, она подозвала меня к окну и показала щеку – изнутри она была разодрана о зубы, и во рту было полно крови. Потом Кэтрин собрала кусочки портрета, отошла от меня и села лицом к стене. С тех пор она со мной не разговаривает. Иногда я думаю, что она не может говорить от боли. Мне эта мысль не нравится, но Кэтрин такая капризная – все время ревет. И такая бледная и злая, что я ее боюсь.

– А вы, если захотите, можете достать ключ? – спросила я.

– Да, когда я наверху, – ответил он. – Но сейчас я не могу пойти наверх.

– В какой комнате он спрятан?

– Ну нет! – вскричал он. – Вам я не скажу! Это наш секрет. Никто – ни Зилла, ни Гэртон – не должен знать! Все, вы меня утомили, уходите, уходите!

Он склонился головой на руку и снова закрыл глаза.

Я сочла, что будет лучше уйти, не видясь с мистером Хитклифом, и привести людей из поместья, дабы вызволить мою барышню. Как же удивились и обрадовались слуги, когда я добралась домой! А услышав, что их юная барышня жива и здорова, двое или трое собрались тут же бежать к мистеру Эдгару и с криками сообщить радостную новость, но я попросила их позволить мне самой известить его. Как же переменился он за эти несколько дней! Передо мною лежал человек в ожидании смерти – воплощение скорби и покорности судьбе. Он казался очень молодым: хотя ему было тридцать девять, вы бы дали ему, по крайности, лет на десять меньше. Он думал о Кэтрин, потому что едва слышно повторял ее имя. Дотронувшись до его руки, я заговорила.

– Кэтрин скоро придет, дорогой мой хозяин, – прошептала я. – Она цела и невредима и, надеюсь, к вечеру будет дома.

При первых проблесках его сознания я задрожала. Он чуть поднялся, жадно оглядел комнату и вновь впал в беспамятство. Как только он пришел в себя, я рассказала о нашем вынужденном посещении «Грозового перевала» и плене. Сказала, что Хитклиф принудил меня войти, хоть было это не совсем так. О подлом поведении Линтона я говорила как можно меньше и не описывала жестокое обращение его отца, ибо, по возможности, старалась не добавлять горечи и в без того переполненную чашу.

Мистер Эдгар понял, что одной из целей его врага было обеспечить своему сыну, а вернее, себе самому все личное имущество и недвижимость Линтонов, однако почему он не мог подождать его смерти, было для хозяина загадкой, ибо он не подозревал, как быстро следом за ним предстояло отправиться в мир иной и его племяннику. Но мистер Эдгар понял, что завещание следует изменить. И вместо того, чтобы оставить состояние Кэтрин в полном ее распоряжении, он решил передать его в руки опекунов, которые следили бы за его использованием на протяжении всей ее жизни, с последующим переходом к ее детям, если таковые появятся. В таком случае по смерти Линтона оно не досталось бы мистеру Хитклифу.

Получив эти указания, я отправила одного из слуг за стряпчим, а четырех, снабженных подходящим оружием, – в «Грозовой перевал», дабы потребовать у тюремщика возвращения моей юной леди. Все они долго не возвращались. Первый слуга пришел раньше прочих и сообщил, что, когда он явился к мистеру Грину, поверенному, того не оказалось дома и ему пришлось ждать два часа. Потом мистер Грин сказал, что у него есть неотложное дельце в деревне, но до утра обещался прибыть в поместье «Дрозды». Четверо слуг также вернулись ни с чем. Они рассказали, что Кэтрин занемогла, да так серьезно, что не может выйти из комнаты, и Хитклиф не позволил им с нею увидеться. Я разбранила простофиль за то, что поверили этим сказкам, но ничего не передала хозяину, приняв решение собрать всех слуг, чуть свет отправиться в «Грозовой перевал» и взять дом штурмом, если нам не выдадут пленницу подобру-поздорову. Я клялась себе снова и снова, что отец непременно увидит ее, даже если этот дьявол попробует нам помешать. Тогда придется убить его на ступенях собственного дома!

К счастью, Бог миловал – никуда идти не пришлось. В три часа ночи я спустилась за водой и как раз шла с кувшином через переднюю, как вдруг подскочила от резкого стука в парадную дверь. «Ах, это Грин, – сказала я себе, успокоившись, – всего лишь Грин». И пошла дальше, намереваясь прислать кого-нибудь из слуг впустить стряпчего. Но стук повторился – негромкий, но настойчивый. Поставив кувшин на перила, я поспешила сама открыть дверь. Полная луна хорошо освещала двор. Это был не стряпчий. Ко мне на шею бросилась моя девочка, спрашивая со слезами:

– Эллен, Эллен! Папочка жив?

– Да, – воскликнула я, – да, мой ангел, жив! Благодарение Богу, вы снова с нами!

Она хотела бежать, не успев отдышаться, наверх, в комнату мистера Линтона, но я уговорила ее присесть на стул и выпить воды. Я умыла ее бледное лицо и растерла передником щеки, чтобы на них выступил хотя бы слабый румянец. Затем сказала, что войду к хозяину первой и предупрежу о ее появлении, и стала умолять ее сказать отцу, что она будет счастлива с юным Хитклифом. Поначалу она посмотрела на меня с недоумением, но потом, поняв, почему я уговариваю ее солгать, пообещала не жаловаться.

Я не решилась присутствовать при их встрече. Четверть часа я простояла под дверью спальни и только после этого отважилась приблизиться к кровати. Однако все было тихо. Отчаяние Кэтрин было таким же молчаливым, как радость ее отца. Она с виду спокойно поддерживала его, а он не сводил с лица дочери своих глаз, которые от восторга, казалось, стали еще больше.

Он умер счастливым, мистер Локвуд, да, счастливым. Поцеловав ее в щеку, он пробормотал:

– Я ухожу к ней, и ты, милое дитя, тоже потом придешь к нам.

Больше он не пошевелился и не сказал ни слова, но все смотрел на нее восхищенными, лучистыми глазами, покуда не перестало биться его сердце и не отлетела душа. Никто не заметил, когда точно он умер, столь мирным был его конец.

Быть может, Кэтрин уже выплакала все слезы, а быть может, горе было таким огромным, что не могло излиться слезами, но она сидела в грустных раздумьях у смертного одра до рассвета, потом до полудня, и так продолжалось бы и дальше, если бы я не настояла, чтобы она покинула комнату и хоть ненадолго прилегла. И хорошо, что мне это удалось, потому что к обеду явился наш поверенный, перед тем завернувший в «Грозовой перевал» за указаниями, как ему следует поступать. Грин продался мистеру Хитклифу – вот почему не торопился явиться к нам, когда за ним посылали. Слава богу, мысли о земных делах после возвращения дочери уже не беспокоили хозяина.

Мистер Грин взялся распоряжаться всем и всеми в доме. Слугам дали расчет, оставив лишь меня одну. Исходя из выданных ему полномочий, поверенный даже пытался настоять, чтобы Эдгара Линтона похоронили не рядом с женою, а в часовне, в фамильном склепе Линтонов. Однако ж на случай похорон хозяином было составлено завещание, препятствующее этому, и я громко протестовала против любых искажений воли усопшего. С похоронами торопились. Кэтрин, а ныне миссис Линтон Хитклиф, было позволено оставаться в поместье «Дрозды» до выноса тела отца.

Кэти рассказала мне, что ее душевные муки в конце концов подтолкнули Линтона пойти на риск и освободить ее. Она слышала, как спорили у входа в дом посланные мною слуги, и разобрала, что отвечал им Хитклиф. Это привело ее в отчаяние. Ей удалось запугать Линтона, которого вскоре после моего ухода переселили в небольшую гостиную, и он успел достать ключ, прежде чем его отец вновь поднялся наверх. Линтон умел отпирать и запирать дверь совершенно бесшумно и, когда пришло время ложиться спать, попросил, чтобы ему постелили в комнате Гэртона. Разрешение было получено – в виде исключения. Кэтрин выскользнула из дома еще до рассвета. Она не осмелилась убежать через дверь – собаки могли поднять лай. Обойдя пустующие комнаты, Кэтрин осмотрела все окна. К счастью, ей удалось легко вылезти через окно в комнате покойной матери и спуститься на землю по ветвям росшей рядом ели. Ее сообщник был наказан за помощь в побеге – никакие трусливые выдумки ему не помогли.

Глава 29

Вечером после похорон мы с моей молодой леди сидели в библиотеке, то предаваясь раздумьям – кто в горе, а кто в отчаянии – о постигшей нас утрате, то строя догадки о надвигающемся невеселом будущем.

Мы сошлись на том, что лучше всего для Кэтрин было бы получить разрешение жить в «Дроздах» – по крайней мере, покуда не умер Линтон – и ему тоже позволили бы перебраться сюда; я же оставалась бы у них ключницей. Впрочем, на такой исход надежды было мало – уж слишком хорошо все складывалось. И все-таки я уцепилась за эту надежду и даже повеселела при мысли, что не потеряю свой дом и работу, а главное – свою любимую барышню, как вдруг слуга – его уволили, но он еще не успел покинуть поместье, – запыхавшись, вбежал к нам и сообщил, что «этот дьявол Хитклиф» идет по двору. «Нужно ли запереть перед его носом дверь?» – спросил он.

Даже если бы мы совсем потеряли разум и согласились на его предложение, времени у нас не осталось. Хитклиф даже не пытался проявить вежливость – постучать или объявить о своем приходе. Теперь он был здесь хозяином и пользовался своим правом войти в дом без лишних церемоний. Голос слуги, предвосхитившего его появление, подсказал ему, что мы в библиотеке. Хитклиф вошел к нам и, дав знак слуге удалиться, плотно закрыл за собою дверь.

Это была та же комната, куда восемнадцать лет назад его препроводили в качестве гостя. Та же луна сияла в окне, и тот же осенний пейзаж раскинулся вокруг. Мы еще не зажгли свечу, но в помещении было достаточно светло, чтобы различить портреты на стене – прекрасное лицо миссис Линтон и тонкие черты ее мужа. Хитклиф подошел к камину. За это время он мало изменился. Передо мной стоял тот же человек, только смуглое его лицо стало более землистым и бесстрастным, фигура, возможно, – чуть более грузной, в остальном он был такой, как прежде. Увидев его, Кэтрин вскочила и хотела было убежать из комнаты.

– Постой! – сказал он, схватив ее за руку. – Хватит от меня бегать! Да и куда тебе идти? Я пришел забрать тебя домой и надеюсь, что ты будешь примерной невесткой и не станешь подстрекать моего сына к дальнейшему непослушанию. Я долго думал, как его наказать, когда узнал о его роли в твоем побеге. Он совсем на ладан дышит, так что ткнешь пальцем, он и рассыплется, но увидев его, ты догадаешься, что свое он все-таки получил. Позавчера вечером я спустил его вниз, посадил на стул и больше до него не дотронулся. Отослал Гэртона, и мы с сыном остались вдвоем. Через два часа я позвал Джозефа, и тот отнес его назад. С тех пор я постоянно присутствую в его сознании, точно привидение, и думаю, он часто видит меня в своем воображении, хотя меня и нет рядом. Гэртон говорит, он просыпается ночью и часами кричит, зовет тебя, чтобы ты его защитила. Так что любишь ты своего бесценного супруга или нет, но придется тебе вернуться. Теперь он переходит на твое попечение. Передаю тебе все свои полномочия.

– Но почему нельзя, чтобы Кэтрин заботилась о нем здесь? – спросила я. – Отошлите мастера Линтона сюда. Вы же ненавидите их обоих, стало быть, скучать по ним не будете. С вашим-то изуверским сердцем вы будете ежечасно испытывать злость и досаду.

– Я ищу жильца в поместье, – ответил он, – и хочу, чтобы мои дети оставались при мне. Так вернее. Кроме того, девчонке придется платить за мой хлеб. Я не собираюсь устраивать ей роскошную жизнь, кормить и поить, если она будет сидеть сложа руки, когда Линтон умрет. А ну, живо готовься к отъезду и не заставляй меня тебя поторапливать.

– Хорошо, – сказала Кэтрин. – Линтон – это единственная любовь, которая у меня осталась. И хотя вы сделали все, чтобы вызвать у меня ненависть к нему, а у него ко мне, у вас так и не получилось заставить нас ненавидеть друг друга. Я не дам вам обижать его, если буду рядом, и не стану вас бояться.

– Какая хвастунья! – отозвался мистер Хитклиф. – Мне достаточно неприязни к тебе, чтобы не было нужды обижать еще и его, так что не сомневайся, мучения я тебе обеспечу. И заметь, не я заставлю тебя его возненавидеть, а его собственный милый нрав. Он весь кипит от злобы из-за твоего побега и его последствий. Не жди от него благодарности за свою благородную преданность. Я слышал, как он расписывал Зилле, что он сделал бы с тобой, если бы был силен, как я. Намерение имеется, а физическая слабость обострит его изобретательность, и замена силе найдется.

– Я знаю, что у него злой нрав, – сказала Кэтрин. – Он же ваш сын. Но, к счастью, я по природе добрее и смогу его простить. И я также знаю, что он любит меня, а поэтому и я люблю его. А вот вам, мистер Хитклиф, любить некого, и, какими бы несчастными вы нас ни сделали, мы в отместку будем думать, что жестокость ваша вызвана еще бо́льшим несчастьем. Вы ведь человек несчастный, не так ли? Одинокий, как дьявол, и такой же завистливый. Никто вас не любит, и никто не заплачет, когда вы умрете. Не хотела бы я быть на вашем месте!

Кэтрин говорила с каким-то мрачным торжеством. Казалось, она решила перенять дух будущей семьи и получает удовольствие от горя своих врагов.

– Ты скоро пожалеешь, что родилась на свет, – проговорил ее свекор, – если останешься здесь еще хоть минуту. Отправляйся, ведьма, собирать свои вещи!

Кэтрин с презрением удалилась. Я стала просить, чтобы меня взяли в «Перевал» на место Зиллы, предложив, чтобы та заняла мое, но Хитклиф ни за что не соглашался. Велел мне замолчать и тогда впервые решился окинуть взглядом комнату и посмотреть на портреты. Разглядывая портрет миссис Линтон, он сказал:

– Этот я заберу домой… не потому, что он мне так уж нужен, просто… – Он резко отвернулся к огню и продолжал – за неимением лучшего слова, придется сказать «с улыбкой»: – Расскажу тебе, что я вчера сделал. Я велел могильщику, который копал могилу для Линтона, расчистить крышку ее гроба и открыл его. Подумал, что я там и останусь, когда снова увидел ее лицо – ибо это все еще было ее лицо, – так что могильщику еле удалось вернуть меня к действительности. Но он предупредил, что от воздуха лицо покойной переменится, поэтому я закрыл гроб, но расшатал одну стенку – с другой стороны, не там, где лежит Линтон, будь он проклят! Хорошо бы его залили свинцом! И я подкупил могильщика, чтобы он, когда меня похоронят рядом, вытащил эту стенку, а потом и стенку моего гроба. Я закажу себе такой. И когда Линтон доберется до нас, он не узнает, кто где.

– Какой грех, мистер Хитклиф! – воскликнула я. – Неужто вы не постыдились тревожить покойницу?

– Никого я не тревожил, Нелли, – ответил он, – просто немного облегчил себе жизнь. Теперь мне будет гораздо легче. А у тебя прибавится уверенности, что я останусь под землей, когда помру. «Тревожить покойницу»! Ничего подобного! Это она меня тревожит днем и ночью вот уже восемнадцать лет, беспрестанно, безжалостно – до вчерашней ночи. Только вчера ночью я спал спокойно. Мне снилось, что я сплю своим последним сном рядом с нею, сердце мое остановилось, и щека так и заледенела, прижавшись к ее щеке.

– А если бы ее разложившаяся плоть уже смешалась с землей или что-нибудь того хуже, что бы приснилось вам тогда?

– Что моя плоть так же смешалась, но все равно я был бы счастлив, – ответил он. – Ты ведь не думаешь, что я испугаюсь подобных перемен? Я ожидал этого, когда поднимал крышку, но теперь радуюсь, что они не наступят, покуда я не окажусь рядом. Кроме того, если бы в моей памяти не запечатлелись так отчетливо ее бесстрастные черты, меня так и не покинуло бы одно странное чувство. Оно возникло невесть откуда. Ты помнишь, я был как бешеный после ее смерти и постоянно от зари до зари молил, чтобы она вернулась ко мне хоть призраком? Я верю в привидения. У меня нет никаких сомнений, что они могут существовать и существуют среди нас! В день ее похорон начался снегопад. Вечером я пошел на погост. Ветер завывал, как зимой, и вокруг не было ни души. Я не боялся, что ее глупый муж решится идти по той узкой долине в столь поздний час, а больше ни у кого не было надобности шататься по кладбищу. Я стоял там один и понимал, что меня от нее отделяют всего лишь два ярда земли. «Я снова обниму ее! – сказал я себе. – Если она холодна, я подумаю, что виной тому северный ветер, от которого замерз и я сам; если недвижима, то, значит, спит». В сарае я взял лопату и принялся копать что есть сил. Вскоре железо царапнуло по крышке гроба. Я спустился в яму и стал руками выгребать землю. Доски уже дали трещину у болтов. Я почти достиг желаемого, как вдруг услышал, что кто-то вздыхает надо мною, у самого края могилы, и наклоняется ко мне. «Только бы отвинтить болт, – бормотал я, – а там пусть они закопают нас вместе». – И с еще большим отчаянием я силился снять крышку. Послышался второй вздох прямо у меня над ухом. И я почувствовал теплое дыхание, вытеснившее ледяной ветер со снегом. Я знал, что поблизости нет ни одного существа из плоти и крови; но так же точно, как чувствуешь во тьме приближение реального человека, хотя и не видишь его, я чувствовал, что Кэти была там – не подо мною, а наверху, на земле. Внезапное ощущение покоя наполнило мое сердце и разлилось по всем членам. Я оставил свой мучительный труд и обрел утешение, невыразимое утешение. Кэти была со мною, она оставалась рядом, пока я закапывал могилу, она провожала меня домой. Можешь смеяться, если хочешь, но я не сомневался, что увижу ее там. Я был уверен, что она рядом, и я говорил с нею. Добравшись до «Грозового перевала», я с радостью бросился открывать дверь, но засов был заперт. Я помню, как проклятый Эрншо и моя жена решили не пускать меня в дом. Помню, потом я остановился и, кажется, чуть не вышиб из Хиндли дух, а затем поспешил наверх, в нашу с ней комнату. С нетерпением я озирался вокруг, чувствовал, что она где-то рядом. Я почти видел ее, но только почти. Наверное, в ту минуту у меня вскипела кровь из-за томительного желания, из-за пылкой мольбы дать мне взглянуть на нее хоть раз. Но нет! Она снова, как часто при жизни, обернулась дьяволицей! И с тех пор, иногда больше, иногда меньше, меня терзают эти невыносимые муки – адские муки! Нервы мои натянуты до предела, и если бы они не были прочны, как воловьи жилы, то давно бы лопнули, сделав меня нюней вроде Линтона. Когда я сидел дома с Гэртоном, мне казалось, что я ее повстречаю, выйдя на двор; когда бродил по вересковой пустоши, мне думалось, что увижу ее по пути домой. Выходя из дома, я спешил вернуться. Она должна быть где-то здесь – в этом я не сомневался. А когда я уходил спать в ее комнату, сон бежал от меня. Я не мог уснуть, ибо в ту секунду, как я закрывал глаза, она или появлялась в окне, или раздвигала панели кровати, или входила в дверь, или даже, как в детстве, клала свою милую головку ко мне на подушку, и мне непременно нужно было открыть глаза, чтобы увидеть ее. Так я открывал и закрывал их сотню раз за ночь, но меня неизменно ждало разочарование. Это была пытка! Частенько я громко стонал, и старый негодяй Джозеф наверняка решил, что это меня терзают муки совести. Теперь же, увидев ее, я успокоился… хотя бы немного. Странный способ убийства – резать по кусочкам размером не с дюйм, а с полволоска и дразнить меня призрачной надеждой восемнадцать лет!

Мистер Хитклиф остановился и вытер вспотевший лоб с прилипшими к нему волосами. Его взгляд не отрывался от красных угольков камина. Брови не были нахмурены, но поднялись выше, делая его лицо не таким мрачным, однако придавая ему какой-то беспокойный вид и свидетельствуя о болезненном умственном напряжении, направленном на один-единственный предмет, поглотивший его целиком. Он лишь отчасти обращался ко мне, и я предпочла молчать. Мне не нравилось то, что он говорит. Через некоторое время он вновь повернулся к портрету. Снял его и прислонил к дивану, чтобы лучше рассмотреть. В это время появилась Кэтрин и объявила, что готова и можно седлать пони.

– Пришли его мне завтра, – сказал мне Хитклиф, а затем, отнесшись к Кэтрин, добавил: – Обойдешься и без пони. Сегодня прекрасный вечер, да и в «Грозовом перевале» тебе пони не понадобится, будешь ходить пешком, коли возникнет нужда. Пойдем!

– До свидания, Эллен! – прошептала моя любимица и поцеловала меня холодными, как лед, губами. – Приходи меня навестить. Не забывай.

– Даже не вздумай, миссис Дин! – сказал ее новый отец. – Когда мне захочется с тобой поговорить, я сам сюда приду. Незачем тебе в моем доме совать нос, куда не надо.

Хитклиф сделал знак Кэтрин идти вперед, и она повиновалась, бросив на меня прощальный взгляд, который, словно нож, полоснул мне сердце. Я следила через окно, как они шли по саду. Хитклиф вел Кэтрин под руку, хотя поначалу она явно этому противилась. Быстрым шагом они торопливо свернули в аллею, и их фигуры исчезли за деревьями.

Глава 30

Однажды я наведалась в «Грозовой перевал», но с тех пор, как Кэтрин покинула «Дрозды», больше ее не видела. Когда я пришла узнать, как она поживает, Джозеф придержал дверь и не дал мне войти. Сказал, что миссис Линтон «страх какая занятая», а хозяина нет дома. Кое-что о том, что делается на ферме, рассказала мне Зилла, иначе я бы даже не знала, живы ли они. Из слов Зиллы стало ясно, что она не любит Кэтрин, ибо считает ее гордячкой. Моя юная леди, впервые появившись в доме, попросила ее о помощи, но мистер Хитклиф распорядился, чтобы Зилла занималась своими делами, а невестка сама о себе заботилась, и Зилла, женщина ограниченная и себялюбивая, с удовольствием его послушалась. Кэтрин же выказала детскую нетерпимость к такому безразличию служанки и отплатила ей презрением, записав мою собеседницу в число своих врагов, словно та и в самом деле совершила какой-то крайне подлый поступок. У меня была длинная беседа с Зиллой недель шесть назад, незадолго до вашего приезда, когда мы повстречались на вересковой пустоши, и вот что она поведала:

– Миссис Линтон, переехав в «Грозовой перевал», первым делом опрометью бросилась наверх, не пожелав доброго вечера ни мне, ни Джозефу, закрылась в комнате Линтона и не выходила оттуда до утра. Потом, когда хозяин и Эрншо сидели за завтраком, явилась в «дом» и спросила дрожащим голосом, нельзя ли послать за доктором. Ее кузен очень плох.

– Мы и без тебя знаем, – ответил Хитклиф, – но его жизнь не стоит и фартинга, поэтому я ни фартинга на нее не потрачу.

– Но я не знаю, что делать, – настаивала она. – И, если мне никто не поможет, он умрет.

– Убирайся отсюда! – закричал хозяин. – И чтобы я больше ни слова о нем не слышал! Здесь никому нет дела до того, что с ним станется. Если тебе надо, становись сиделкой. Если нет, запри его и оставь.

Тогда она стала приставать с теми же просьбами ко мне, а я сказала, что уж и так намучилась с этим капризником. У каждой из нас свои обязанности, и смотреть за Линтоном – ее дело, так распорядился мистер Хитклиф.

Не знаю, как они уживались вместе. Думаю, Линтон много привередничал и денно и нощно стенал от жалости к себе, а она лишь изредка могла урвать часок, чтобы отдохнуть – это было видно по ее бледному лицу и по кругам под глазами. Иногда она спускалась на кухню вся потерянная, и казалось, вот-вот попросит о помощи, но я никак не могла пойти наперекор хозяину – никогда я на это не решусь, миссис Дин. И, хотя я осуждала его, что не пригласил к больному Кеннета, не мне было советовать или жаловаться. Я в их дела не суюсь.

Раз или два после отхода ко сну мне случалось открывать дверь своей комнаты, и я видела, как миссис Кэтрин сидит на верхней площадке лестницы и плачет. Тогда я быстро закрывала дверь, боясь, что растрогаюсь и захочу ей помочь. Конечно, мне было ее жаль, но, вы же понимаете, место ведь тоже терять не хотелось.

Наконец однажды ночью она заявилась прямо ко мне в комнату и, перепугав до смерти, сказала:

– Скажите мистеру Хитклифу, что его сын умирает. На этот раз я знаю точно. Встаньте сию же минуту и сообщите ему.

Проговорив это, она снова исчезла. С четверть часа я лежала и вся тряслась. В доме было тихо – никакого движения.

– Видать, она ошиблась, – сказала я себе. – Он перемогся. Нет надобности их тревожить.

И я задремала, но сон мой прервался во второй раз из-за громкого звона колокольчика – у нас только один колокольчик, приделанный специально для Линтона, – и хозяин велел мне пойти посмотреть, что случилось, и передать им, чтобы не смели больше звонить.

Я сообщила ему, что сказала Кэтрин. Хозяин негромко выругался и через несколько минут отправился с зажженной свечкой в их комнату. Я пошла за ним. Миссис Хитклиф сидела на кровати, сложив руки на коленях. Ее свекор приблизился к Линтону, осветил его лицо, внимательно оглядел и пощупал. Потом повернулся к ней.

– Ну, Кэтрин, – спросил он. – Что ты теперь чувствуешь?

Она молчала.

– Что ты чувствуешь, Кэтрин? – повторил он.

– Ему больше ничего не грозит, а я свободна, – ответила она. – Я должна была бы чувствовать себя хорошо, – продолжала она с нескрываемой горечью, – но вы так долго оставляли меня одну бороться со смертью, что я чувствую и вижу одну лишь смерть. Она во мне.

Кэтрин и глядела такою. Я дала ей выпить немного вина. В комнату вошли Гэртон и Джозеф, которые проснулись от звонка и от наших шагов, а потом услышали этот разговор. По-моему, Джозеф был рад, что паренька не стало. Гэртон казался чуть озадаченным, хотя больше глазел на Кэтрин, чем думал о Линтоне. Но хозяин отослал его в постель – нам его помощь не требовалась. После мистер Хитклиф велел Джозефу отнести тело Линтона в его комнату, а мне возвращаться к себе. Миссис Хитклиф осталась одна.

Утром хозяин послал меня к ней с приказом позвать ее к завтраку. Кэтрин была раздета, и я поняла, что она только собирается лечь. Она ответила мне, что больна – тут не было ничего удивительного, доложу я вам. Я передала ее слова мистеру Хитклифу, а он сказал:

– Ладно, оставьте ее в покое, пока мы его не похороним. Иногда заглядывайте к ней и справляйтесь, что ей потребно. А как только ей станет лучше, дайте мне знать.

Кэти, по словам Зиллы, неделю оставалась наверху. Служанка навещала ее дважды в день и могла бы вести себя гораздо дружелюбнее, если бы ее попытки проявить внимание тут же с гордостью не отвергались.

Однажды к Кэти поднялся Хитклиф, чтобы показать завещание Линтона – все свое и женино движимое имущество он завещал отцу. Либо угрозами, либо уговорами беднягу заставили подписать бумаги в ту неделю, когда умер его дядя и Кэти не было рядом. Землями Линтон, будучи несовершеннолетним, распоряжаться не мог. Однако мистер Хитклиф заявил на них права и получил их во владение как наследник усопших жены и сына – надо думать, законным путем. В любом случае Кэтрин, лишенная денег и друзей, нынче не может ни на что претендовать.

– За исключением этого случая, – сказала Зилла, – никто больше не подходил к ее двери, кроме меня. И никто про нее не спрашивал. В первый раз она спустилась в «дом» утром в воскресенье. До этого я однажды принесла ей наверх обед, и она воскликнула, что не может дольше сидеть в таком холоде. Поэтому я уведомила ее, что хозяин собирается в поместье «Дрозды», а мы с Гэртоном ей никак не помешаем – пускай спускается. И когда она услышала, что конь Хитклифа процокал по двору, она вышла к нам вся в черном, зачесав за уши свои золотистые локоны, как делают жены квакеров, – видать, не смогла их толком сложить в прическу.

Мы с Джозефом обычно по воскресеньям ходим в часовню. (Видите ли, в церкви сейчас нет пастора, объяснила миссис Дин, и молельню не то методистов, не то баптистов, точно не знаю, называют в Гиммертоне часовней.) Джозеф ушел, – продолжала Зилла, – а я решила, что мне приличнее будет остаться дома. Всегда лучше, чтобы за молодыми присматривали старшие. А манеры Гэртона, при всей его застенчивости, все равно не назовешь образцовыми. Я сообщила ему, что, вероятно, его кузина спустится к нам, а она привыкла чтить воскресенье, так что, пока она будет здесь, придется ему оставить свои ружья и всякую черную работу за порогом. Он залился краской и оглядел свои руки и одежду. Ворвань и порох были в одну минуту убраны с глаз долой. Я поняла, что он решил составить компанию миссис Кэтрин и, судя по его поведению, намерен иметь достойный вид. Поэтому, рассмеявшись – чего я не посмела бы сделать при хозяине, – я предложила ему в этом помочь, если он не против, и стала подшучивать над его смущением. А он набычился и принялся ругаться.

– Знаете, миссис Дин, – продолжала Зилла, заметив, что я ее не одобряю, – вы, наверное, думаете, что молодая леди – неровня мистеру Гэртону, и, может, вы правы, но признаюсь вам, мне хотелось бы немного сбить с нее спесь. К чему ей теперь вся ее ученость и благородство? Она такая же бедная, как вы или я, даже беднее. У вас хоть есть сбережения, да и я тоже коплю понемножку.

Гэртон позволил Зилле помочь привести его в должный вид, и она, подольстившись, вернула ему доброе расположение духа. Поэтому, когда Кэтрин сошла вниз, он, позабыв о прошлых обидах, попытался, по словам ключницы, вести себя любезно.

– Миссис вошла, – рассказывала Зилла, – холодная, как ледышка, и гордая, как принцесса. Я встала и предложила ей свое кресло. Но нет, в ответ на мою учтивость она отворотила нос. Эрншо тоже поднялся и пригласил сесть на скамью со спинкой поближе к огню. Сказал, что она, наверное, захолодала.

– Я больше месяца здесь холодаю, – ответила она, подчеркнув это слово с особым презрением.

Потом взяла стул и поставила его подальше от нас обоих. Когда отогрелась, она стала оглядывать комнату и увидела на полке стопку книг. Тотчас вскочила и потянулась за ними, но книги лежали слишком высоко. Кузен миссис Кэтрин, недолго понаблюдав за ее неудачными попытками, наконец отважился помочь и сложил первые попавшиеся под руку тома в подставленный ею подол.

Для парня это было огромное достижение. Она, впрочем, его не поблагодарила, но он все равно обрадовался, что помощь принята, и осмелился встать позади миссис, пока она перелистывала страницы, и вздумал, наклонившись, показывать ей пальцем старые картинки – те, что привлекли его внимание. Его даже не отпугнуло, когда она резко вырвала страницу из-под его руки. Он удовольствовался тем, что отошел чуть назад, и вместо книг стал глядеть на нее. Миссис продолжала читать или листала книгу, ища интересные места, а его внимание постепенно целиком сосредоточилось на ее густых, шелковистых локонах. Гэртон не видел ее лица, а она не видела его. Наверное, не совсем осознавая, что делает, он, как дитя, привлеченное пламенем свечи, долго не отводил от них взгляда, а потом захотел потрогать и, протянув руку, ласково, словно птичку, погладил один локон. Миссис как встрепенется – будто ей в шею вонзили нож!