Текст книги "Лесной дозор. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

Глава 17

Есть у стариков такая привычка, от которой не избавляет даже новое молодое тело – встать ни свет ни заря, когда нормальные люди еще десятый сон досматривают, заварить себе чаю покрепче и усесться на улице, глядя в одну точку.

Вот и я, справившись с заботами по перезарядке турелей и мин, теперь сидел на лавке у входа в бункер, несмотря на вчерашние злоключения. Мороз сегодня стоял пуще прежнего. Морозная свежесть уже прихватила щеки, а из ноздрей при каждом выдохе вырывались облачка, но уходить отсюда мне не хотелось.

Я смотрел прямо на Разлом. Черный туман внутри нее медленно перекатывался, цеплялся за рваные края скал.

Рядом со мной стоял Бу. Каменный гость стоял неподвижно, как и положено приличному булыжнику.

– Слушай, Бу, – я сделал глоток. – А чего мы с этой дырой цацкаемся?

Картарианин медленно повернулся.

– Я не понял значение слова.

– Возимся, – пояснил я, не отрывая взгляда от клубящейся туманом пропасти. – Ну лезет из нее всякая пакость с завидной регулярностью. Так может ее обрушить к чертовой матери? Пригнать сюда инженерные транспортеры, заминировать края, рвануть заряды на глубине и завалить все к чертовой бабушке. Дыры нет, тварей нет, я сплю спокойно и не вздрагиваю от сигналов тревоги.

Бу молчал несколько секунд.

– Твой план плох, Егор.

– Обоснуй, – я снова подул на чай, разгоняя пар.

– Отверстие в земле имеет не природное происхождение, и от него заметно веет магическими эманациями. Если завалить данный разлом породой, то есть вероятность, что то, что находится в ней, как, например, вчерашний монстр, найдет выход наружу в ином месте.

Бу явно нарочито сделал паузу и затем добавил:

– Под твоим домом, скажем.

Я поперхнулся. Горячий чай попал не в то горло, и я зашелся кашлем так, что пришлось стукнуть себя кулаком по ребрам.

Вот ведь каменюка, умеет обнадежить с утра пораньше. Я живо представил, как посреди ночи линолеум в спальне разверзается, и оттуда лезет гигантская многоножка. По хребту, несмотря на толстую зимнюю куртку, пробежал холодок, а волосы на затылке слегка шевельнулись.

– И что ты предлагаешь? – я вытер выступившие от кашля слезы тыльной стороной ладони.

– Нужно понять структуру этого разрыва. Выяснить, почему оно обладает таким фоном. Для этого мне необходимо проанализировать магические потоки вокруг, а затем подумать над решением.

– Ну думай, – великодушно разрешил я, возвращая кружку на колени. – Сколько тебе надо на анализ? День? Два?

Бу молча переступил с лапы на лапу. Мне почудилось в этой короткой заминке что‑то вроде снисходительного вздоха, каким умудренные опытом деды одаривают неразумных юнцов.

– У моего народа «подумать над сложной задачей» – процесс крайне основательный, – обстоятельно сообщил картарианин. – Мы не обладаем вашими технологиями, а значит, составление правильного алгоритма займет у меня некоторое время. Несколько недель, согласно вашему летоисчислению, а может, месяцев.

Я тяжело выдохнул.

– Месяцев, – повторил я, глядя в кружку.

Что ж, не видать мне спокойного сна в ближайшее время. Будем и дальше отстреливать лезущих из тумана упырей по старинке.

– Возможно, – сказал Бу. – Но я постараюсь сделать это максимально быстро. Друг.

Друг… как‑то даже непривычно слышать это слово от существа, которое попало в эту реальность посредством магической переброски, да еще и не по своей воле.

Но если он действительно понимает значение слова, как и я, то это многого стоит.

Я допил остывший чай одним глотком, поднялся на ноги и размял затекшие колени, хрустнув суставами.

Ну, что тут еще скажешь… инопланетная цивилизация, древняя магия, способность менять облик, а решения принимают, что и у нас в земном лесхозе. Подай заявку, жди рассмотрения, а срок исполнения от месяца до пенсии.

– Ладно, Мыслитель, думай, – я похлопал Бу по «спине». – А я пойду в обход схожу. Проверю периметр.

Бу слегка качнул корпусом на прощание. Я развернулся, потянул на себя тяжелый штурвал шлюзовой двери и шагнул в тепло бункера, где быстро переоделся в рабочую одежду. Закинув автомат за спину, я подхватил гравиборд и двинулся обратно на мороз.

Через десять минут доска резво стелилась над снежной целиной.

Я резво шел на небольшой высоте, виртуозно огибая стволы. Солнце в кои‑то веки выкатилось на абсолютно чистое и пронзительно‑голубое небо. И признаться честно, лучше бы оно пряталось за тучами. Отражаясь от бесконечной белизны вокруг, свет резал глаза. Я щурился до боли в веках, выбивая слезу. Я уже десять раз успел пожалеть, что не прихватил защитные темные очки.

Ледяной встречный ветер хлестал по лицу, обжигая скулы. Я натянул шарф повыше, закрывая нос.

И пока ехал, я успевал не только осматривать вверенный мне участок, но и наслаждаться окружающими чудесами. Красота вокруг стояла такая, что дух захватывало. Я тридцать лет смотрел на тайгу в своем прошлом мире, и ни капли эта картина мне не приелась. И готов был смотреть еще столько же, если местный мир позволит мне дожить до старости.

Штатный маршрут вдоль западного квадрата я прошел быстро, не заметив изменений. Сигнальные нити на месте, датчики движения молчат. В целом, такие проверки надобно делать исключительно пешком, ведь на высокой скорости легко пропустить мелкие детали, сломанную ветку или примятый куст. Но я все равно ответственно крутил головой, осматривая каждый метр белого покрывала.

Уже поворачивая доску к дому, я вдруг решил взять левее. Я нажал пяткой на заднюю часть борда, меняя вектор тяги. Доска послушно заложила крутой вираж. и я направился за границу привычного круга обхода, к старым, заросшим просекам, куда обычно не совался без особой нужды.

Не знаю, почему я так решил. То ли егерская чуйка заворочалась, то ли просто потянуло проверить глухие углы. Как говорилось в моем мире, «черт за рукав дернул».

Чуйка, как выяснилось через десять минут, не подвела.

Я сбросил скорость почти до нуля и завис над самым краем небольшой лесной поляны. На первый взгляд – поляна как поляна. Ровный слой снега, пара торчащих пней да кусты по краям. Но глаз мгновенно зацепился за неправильность.

Снег на самом центре лежал так, будто его старательно «причесали». Поверхность казалась слишком гладкой, без естественных ветровых надувов, и при этом неестественно ровной.

Я перенес вес на одну ногу, и гравиборд мягко опустился на наст. Я шагнул в сторону. Ботинок провалился по щиколотку, хрустнув плотной коркой. Я подошел ближе к центру поляны, опустился на одно колено и стянул правую рукавицу. Голая ладонь легла на снег. Ледяной холод мгновенно обжег кожу, иголочками впиваясь в подушечки пальцев.

Я внимательно всмотрелся в фактуру наста.

В снегу проступили вдавленные отпечатки. Поверх них кто‑то явно прошелся еловой лапой, старательно заметая глубокие ямы шагов. Прием старый как сам мир, еще мои деды так от рыбнадзора прятались, но работал он по сей день исправно. Если не приглядываться и не иметь моего навыка, пройдешь мимо и ничего не заметишь.

Над следами высветилось:

[??????]

– Ну и как это понимать? – негодующе спросил я у Системы, которая обычно не давала информацию только в том случае, когда у меня не хватало либо уровня, либо сама не знала, на что смотрит моими глазами.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: уровня вашего пассивного навыка недостаточно, чтобы получить подробную информацию].

– Ах ты жестянка проклятая! – обратился я к ней, ворочая головой из стороны в сторону. Если бы кто на меня сейчас смотрел со стороны, то точно сказал бы, что я шизофреник, разговаривающий сам с собой. Совсем тут в изоляции кукухой поехал.

– Это еще и я виноват выходит, да? Тут же явно видно, что следы! – насел я на нее, ткнув в снег пальцем. – А ну давай мне информацию, кто тут бродил!

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: уровня вашего пассивного навыка недостаточно, чтобы получить подробную информацию]. – упрямо повторила система.

А затем добавила:

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: ¯_(ツ)_/¯]

– Да чтоб тебя на нолики и единички разобрало, – буркнул я.

Я склонился ниже, почти касаясь носом холодного покрова.

Следы принадлежали двуногому существу. Обувь с глубоким рифленым протектором. Размер некрупный, сорок первый или сорок второй. Шаг ровный. Шли двое, может, трое, ступая строго след в след, чтобы скрыть количество. Люди это или эльфы, по отпечатку подошвы не разберешь, экипировка одинаковая.

Но одно я знал наверняка – лесной зверь за собой следы пушистой ветвью не подметает.

– Гости пожаловали, значит, – пробормотал я сам себе в шарф. Голос прозвучал глухо. Я выпрямил спину и натянул рукавицу обратно на окоченевшую руку. – А я уж думать начал, что здесь таких умников, кроме меня да местной живности, не водится.

Я прошелся по самой кромке поляны. Ветки ближайшего куста орешника оказались обломаны на уровне пояса. Значит, шли внаглую, продираясь сквозь заросли. Я отметил направление, куда уводила скрытая цепочка следов. Она тянулась строго на северо‑восток, забирая в сторону глубоких оврагов. Я сделал себе мысленную зарубку вернуться сюда с полным боекомплектом и посмотреть, куда ведет эта тропа. С моим усиленным зрением я их даже глубокой ночью выследить смогу.

С этой мыслью я вернулся на гравиборд, встал двумя ногами на борт и развернул нос доски к дому.

Под ребрами заскреб неприятный червячок тревоги. И ладно, если это окажутся обычные браконьеры, промышлявшие рогами реликтов. С ними разговор короткий будет – отследил, поймал, скрутил, вызвал Канцелярию, а дальше пусть они с ним разбираются.

Но после недавней громкой истории с налетом неизвестных на эльфийскую контрабанду вокруг моего сектора могли начать ошиваться представители совершенно иных профессий. Те, кто носит погоны под куртками, которые роют землю носом и выискивают самые мелкие зацепки.

И если эти ищейки случайно разыщут потайной тоннель в руинах старого эльфийского храма, который ведет прямиком в погреб моего бункера – проблем я не оберусь до конца своей второй жизни. Пойду под трибунал Канцелярии как пособник контрабандистов.

Думать об этом совершенно не хотелось. Но думалось, зараза, весь обратный путь.

* * *

Вернувшись домой, я стянул непослушными от мороза пальцами куртку, скинул ботинки и прошел на кухню, где в животе тут же призывно заурчало, потому что организм после морозного обхода и нервных мыслей о найденных следах настойчиво требовал горячего.

Я достал с полки чугунную сковородку, бросил на нее изрядный шмат сала и запалил газовую плитку. Следом на разделочную доску легли луковица и пяток крупных картофелин, и я принялся шинковать овощи под громкое шипение растопленного жира на раскаленном металле.

Вскоре к золотистой картошке отправилось свежее мясцо, которое мне подогнал СоВа, и через пару минут во рту столько слюны собралось, что я всерьез опасался за собственное сознание. Я сглотнул, предвкушая сытный обед, и потянулся к ящику за вилкой. Мысли о рыскающих по моему участку неприятелях отступили на задний план, вытесненные простым мужским желанием набить желудок.

Бу‑бух!

От мощного удара в бронированную входную дверь пол под ногами ощутимо дрогнул. Я замер с вилкой в руке. В когорту моих знакомых в этом мире не входил никто, кто имел бы привычку ломиться в гости с такой неимоверной дурью.

Кроме одного.

– Еге‑е‑е‑ерь! – донесся сквозь толщу бетона раскатистый рев. – Открывай, медведь пришел!

Я шумно выдохнул сквозь зубы. Принесла нелегкая. Прощай, огромная порция жареной картошки, сейчас придется делиться горячим с этим мохнатым вымогателем.

Добравшись до шлюза, я распахнул створку, и ледяной сквозняк тут же лизнул меня в лицо. На пороге топталась огромная бурая туша, шумно нюхая воздух черным кожаным носом, вся в налипших комьях снега. Зверь энергично встряхнулся всем массивным телом, по‑собачьи, и ледяная крошка полетела во все стороны, на меня в том числе, так что пришлось прикрывать лицо руками.

– А раньше ты этого сделать не мог? – спросил я у него недовольно.

– Здравия тебе, лесной хозяин, – прогудел медведь, игнорируя мой вопрос. Он переступил с лапы на лапу, с громким скрежетом царапнув когтями бетонную ступеньку. – Пусти в избу, бока замерзли на ветру стоять.

– Куда впустить? Совсем ошалел, косолапый? Может, тебе еще и на мое лежбище предложить отоспаться прилечь? Мы на кой ляд тебе берлогу восстанавливали – чтоб ты ко мне греться ходил? – бурчал я, но Миша слушать меня на пороге явно не собирался и уже протискивался внутрь.

В тесном коридоре сразу стало тяжело дышать от резкого мускусного духа дикого зверя.

– Чего приперся‑то? – спросил я, в который раз оглядывая гигантского хищника у себя дома. – Мы же вроде все дела с тобой закончили, берлогу справили. Лежи да спи до весны, лапу соси.

Медведь фыркнул, обдав меня потоком горячего воздуха из пасти.

– Сон нейдет, егерюшка, – пробасил Миша, усаживаясь на задние лапы прямо посреди коридора, отчего свободное пространство в помещении перестало существовать как явление. – Беспокойство в лесу. Братцы лесные весточку принесли. Нанюхали волки того рогатого басурманина, что хату мою прежнюю в щепки порушил.

О как интересно выходит. Значит, рогатый набедокурил столько, что его весь лес невзлюбил.

– Нашли, говоришь? – я прищурился, вглядываясь в маленькие желтые глаза зверя. – И где этот рогатый черт осел?

– В Падях Каменных он залег, – медведь махнул когтистой лапой в сторону запада, едва не распахав мне живот. – Там пещеры глухие да овраги крутые. Туда он и забился, поганец. Пошли, егерюшка. Надо супостата изничтожить. Мы с тобой должны сдюжить его! Ты вон какой молодец добрый, уж я‑то в тебе вижу силушку богатырскую!

Я почесал отросшую на щеках щетину, лихорадочно прикидывая варианты. Лезть в пещеру к существу, которое искажает пространство и перебрасывает тонны металла куда ему вздумается, было затеей хуже не придумаешь.

Но и оставлять такую пороховую бочку у себя под боком нельзя.

Может, просто выдать его местоположение Канцелярии, и пусть они с ним делают что хотят?..

Интересная мысль на самом‑то деле. Зачем рисковать своей шкурой вместе с Мишей, если это могут сделать специально обученные люди.

Хотя…

…

…

Нет, по‑паскудски это будет. Все равно что людей на убой отправить. Тут надо самим думать и Бу подключать, а уж как поймаем, тогда и сообщим в Канцелярию, иначе жертв станет только больше. И без того конвой имперцев и группа эльфов пропали бесследно.

С кухни снова повеяло картошкой с мясом, и желудок протестующе скрутило голодным спазмом.

– Пойти‑то я пойду, – произнес я, глядя на топчущегося в нетерпении медведя. – Только не сейчас.

Миша удивленно моргнул.

– Это как так? Супостат же уйдет!

– Никуда он не денется из теплой норы, – я развернулся и направился обратно на кухню, чувствуя лопатками тяжелый недоуменный взгляд зверя. – У меня картошка стынет, и пока я горячего с мясом не поем, я из дома ни шагу не сделаю. Война войной, а обед по расписанию.

Я подошел к плите, подхватил деревянную лопатку и начал накладывать себе еду в тарелку. За спиной пол сотрясли тяжелые шаги. Миша протиснулся в дверной проем кухни, перекрыв его целиком, шевельнул ноздрями, и в мохнатом брюхе у него заурчало утробно и громко.

– Дюже вкусно пахнет, егерюшка, – густо пробасил шатун, облизнув черные губы огромным розовым языком, с клыка на линолеум шлепнулась вязкая капля. Я поморщился, представляя, сколько времени понадобится, чтобы вытравить медвежий дух из дома. – Я, пожалуй, тоже сперва оттрапезничаю, а уж опосля пойдем басурманина воевать.

Я лишь тяжело вздохнул, доставая из нижнего шкафчика самую большую металлическую миску.

– Ш‑ш‑ш‑ш‑ш! – донеслось с холодильника, где восседал Ночес. Завидев медведя, кот распушил маслянистую шерсть и замахал лапой по воздуху, будто пытался достать гостя, хотя между ними оставалось метра два самое меньшее.

– А он што у тебя, нашенского языка не разумеет? Али контуженный маненько?

– Миш, ты жрать вроде собирался? – перевел я тему с кота обратно на еду.

– А, да! Да‑да‑да! Давай, наваливай уже! Помираю с голоду.

Да еще бы ты не помирал, жопа твоя ленивая. Шел бы себе корешки жевать, так нет, нашел способ как на шею сесть. Наглость второе счастье, не зря говорят.

Очень скоро сковородка опустела. Я вытер губы тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, ощущая, как в животе разливается приятная тяжесть, а горячая пища выгоняет из суставов остатки утреннего холода. Миша сидел напротив и громко чавкал, вылизывая миску шершавым языком, отчего металл скрежетал по линолеуму, пока зверь выскребал последние капли мясного сока.

Сытость расслабляет, да рассиживаться нам было некогда. Я поднялся, подошел к оружейному шкафу и достал автомат, а пальцы привычно пересчитали запасные магазины в подсумках разгрузки.

Мы покинули бункер и вышли на морозный воздух. Ветер поутих, но холод стоял по‑прежнему злой.

Я подошел к шатуну сбоку, ухватился за жесткую бурую шерсть на загривке и подтянулся, перекидывая ногу через широкую спину, как уже делал прежде. Миша коротко рыкнул, выпустил из ноздрей два плотных облачка пара и рванул с места.

Если бы кто мне сказал тридцать лет назад, что я буду кататься на шатуне по зимней тайге, как какой‑нибудь друид из фэнтезийных книжек, я бы только рассмеялся, а может и пальцем у виска покрутил.

Но вот он я. И да, я на медведе.

Миша перешел на размашистую рысь. Мощные мышцы ходили под толстой шкурой, перекатываясь с каждым прыжком, и я вцепился пальцами в густой мех, удерживая равновесие. Тряска выбивала из головы все посторонние мысли, оставляя только дорогу и собственные ощущения. Доверять дикому зверю свою жизнь было странно, однако в этом мире правила выживания работали иначе, так что я лишь крепче сжал колени, чувствуя, как под грубой шкурой пульсирует первобытная сила огромного хищника. Деревья мелькали по бокам смазанными темными пятнами, снег летел из‑под когтистых лап.

Ехали мы долго. Солнце заметно склонилось к горизонту, окрашивая верхушки сосен в бледный оранжевый цвет, мороз крепчал, и колени начало ощутимо ломить от долгой езды в согнутом положении, так что я то и дело ерзал на жесткой шерсти, разгоняя кровь в затекших ногах.

Наконец тайга впереди расступилась. Миша сбавил ход и перешел на тяжелый шаг, а я поднял голову, осматриваясь.

Мы вышли к краю глубокого скалистого оврага, и место это выглядело откровенно мрачно. Отвесные серые стены скалились острыми гранитными уступами из‑под снеговых шапок, по крутым склонам, цепляясь узловатыми корнями за холодный камень, карабкался густой ельник, а в самом низу этого природного мешка чернел зев широкой пещеры. Птиц я здесь не слышал. Привычной возни мелкого зверья в кустах тоже. Тишина стояла такая, что давила на барабанные перепонки.

Я разжал онемевшие пальцы и спрыгнул со спины шатуна на плотный наст. Ступни тут же пронзило тысячей мелких колючих иголок от возвращающейся крови, и я присел пару раз, разминая затекшие ноги.

Спускались мы осторожно, и все равно идти оказалось тяжелее, чем я прикидывал сверху. Снег предательски скользил под рифленой подошвой, и я цеплялся свободной левой рукой за тонкие стволы молодых сосенок, чтобы не загреметь кубарем на самое дно. Миша шел впереди, низко опустив массивную голову и раздувая черные ноздри.

Внезапно зверь замер, напружинив задние лапы, и повернул ко мне лобастую морду.

– Чуешь? Смертью пахнет… – глухо пробасил шатун.

Я послушно втянул носом морозный воздух, и в ноздри ударил тяжелый, тошнотворно‑сладковатый дух, а на корне языка осел ржавый металлический привкус. Желудок нервно сжался, подкатывая к горлу плотным комком, и мне пришлось сглотнуть, заставляя себя дышать ровнее.

За долгие годы работы на таежных кордонах я изучил этот специфический аромат досконально.

Я кивнул шатуну, перехватил пластиковое цевье покрепче и уложил указательный палец на ствольную коробку рядом со спусковой скобой. Мы сделали еще несколько десятков шагов к зарослям колючего можжевельника, скрывавшим подход к самому гроту, и сладкий запах загустел до того, что засвербело в носоглотке.

Миша задышал тяжело, грудью раздвинул колючие ветки и шагнул вперед.

Я двинулся следом, стараясь ставить ноги точно в его широкие следы, чтобы не провалиться в рыхлый сугроб.

Медведь внезапно встал как вкопанный, и я едва не врезался лицом в его круп.

– О нет… нет‑нет‑нет… ОЛЕЖА!!!

Глава 18

Я бросил автомат на сгиб левого локтя, резко шагнул вперед и вцепился обеими руками в широкую морду шатуна, с силой сдавливая пальцами брыли зверя.

– Ты что, сдурел⁈ – прошипел я прямо в мокрый горячий нос. – Какого рожна ты голосишь на всю околицу⁈

Медведь дернулся, и под моими ладонями напряглись литые челюстные мышцы, способные перекусить стальной лом. В нормальной ситуации за такую наглость я бы уже расстался с головой, но Миша вырываться не стал. Огромные карие глаза зверя часто заморгали, по шерсти на скулах скатились две крупные, с мой большой палец, прозрачные капли, а из широкой груди вырвался странный булькающий звук. Шатун глухо заскулил на выдохе, протяжно и надрывно, как скулят старые кожаные мехи, из которых с силой выдавливают воздух, и все его мощное тело мелко задрожало под моими руками.

Я скосил глаза за плечо зверя, туда, где чернел каменный провал пещеры, и в горле мгновенно пересохло, а язык прилип к нёбу.

На истоптанном, залитом багровой жижей снегу лежала туша, и размеры убитого существа поражали воображение. При жизни этот лесной кабан‑реликт был величиной с хороший бревенчатый сруб или пивной ларек из моей прошлой жизни. Бурую толстую шкуру покрывали массивные костяные бляшки, сплошным панцирем нараставшие по бокам и хребту, и броня эта, на глаз, держала прямое попадание из крупнокалиберного пулемета или подрыв на противопехотной мине.

Вот только кабана панцирь не спас. Картина устроенной здесь бойни била по натянутым нервам. Чудовищная сила разорвала гиганта на куски. Огромная голова с кривыми клыками‑бивнями валялась метрах в пяти от туловища, уставившись мертвыми глазами в чистое зимнее небо, правая передняя лапа толщиной с фонарный столб была вырвана у плеча, обнажив белые изломы костей, а распоротое от грудины до паха брюхо зияло влажной краснотой на фоне грязного снега. Внутренности вывалились наружу, и толстый, глянцевый от свежей крови след тянулся по камням прямо в темную глубину пещеры, разъедая лед.

Из черноты этого зева донеслось низко вибрирующее ворчание, от которого у меня по позвоночнику прокатилась толпа мурашек.

Я еще сильнее сдавил морду шатуна, заставляя его повернуть голову и вернуть взгляд на меня.

– Миша, – я понизил голос до едва слышного шепота, чувствуя, как по вискам под шапкой стекает липкий пот. – Миша, на меня смотри. СМОТРИ НА МЕНЯ! – прошипел я.

Влажные глаза медведя с трудом сфокусировались на моем лице. Зверь снова судорожно всхлипнул широкими ноздрями, обдав мою шею жарким дыханием.

– Ему уже ничем не помочь, Миш, – я чеканил каждое слово, глядя прямо в расширенные зрачки. – Разворачиваемся и валим отсюда нахер, если жить хотим. Вдвоем мы этого рогатого урода точно не сдюжим, увы. Ты сам видишь последствия.

Я разжал пальцы и медленно убрал руки от медвежьей морды, а затем осторожно промял ботинком снежную корку, делая шаг назад. Миша тяжело переступил на месте, замотал лобастой головой, роняя тягучую слюну на истоптанный снег, но все же послушно попятился следом за мной в тень ельника.

Отступали мы в полной тишине. Я не сводил воспаленных глаз с темного входа в пещеру, палец застыл у спусковой скобы, а сердце колотилось о ребра, отдаваясь гулом в ушах, и каждый мелкий хруст под подошвой, казалось, выдает нас с потрохами. Такими же потрохами, что остались от Олежки.

Так, шаг за шагом, мы уходили вглубь зарослей колючего можжевельника, пока скалистый овраг с кровавой картиной полностью не скрылся за плотной стеной заснеженных стволов. Лишь приторно‑тошнотворный душок оставался рядом все время.

Только отойдя на приличное расстояние, я позволил себе нормально вдохнуть, и легкие обожгло морозным воздухом. Я прислонился спиной к шершавой коре старой сосны, чувствуя, как дрожат колени от пережитого напряжения.

Шатун тяжело осел на снег рядом, обхватил ушастую голову передними лапами и начал мерно раскачиваться из стороны в сторону.

– Ох, Олежа… Олежа‑а‑а… – заунывно прогудел Миша, и голос его вибрировал от тоски и горечи. – Что ж ты меня не послушал, дурная твоя голова… Я ж тебе сказывал, не суйси к нему один‑одинешенек, нерадивый ты оболтус. Пошто ты меня ослушался…

Я слушал этот горький плач гигантского хищника и физически ощущал тяжесть в груди. Кабан‑реликт, судя по всему, приходился шатуну хорошим товарищем или давним соседом. А теперь от него остались лишь рожки да ножки…

– Хватит причитать, – я отлип от ствола сосны и закинул автомат за спину. – Слезами делу не поможешь. Олежа твой принял бой, но не рассчитал силы. Можно сказать, что погиб как герой.

Медведь поднял на меня мокрую морду. Глаза Миши сверкали от влаги и жажды мести.

– Изничтожу басурманина, – прорычал шатун, и длинные клыки угрожающе обнажились под вздернутой верхней губой. – Всю шкуру с него спущу лентами. Порву на куски супостата.

Я шагнул к медведю и хлопнул ладонью по его жесткому плечу.

– Изничтожим, – согласился я, вглядываясь в серые стволы окружающих деревьев. – Только действовать надо с умом. Если мы попрем туда вдвоем, то просто ляжем рядом с кабаном. Этот рогатый урод рвет толстенную костяную броню как бумагу. Мне мой автомат не поможет, а ты его своей массой не задавишь. Можем сразу пойти в какую‑нибудь помиральную яму лечь вместо того чтоб вдвоем на него идти. Итог все равно один будет.

– И что надумал, егерь? – басовито спросил зверь, не сводя с меня тяжелого взгляда.

Я обвел глазами заснеженные ели, прикидывая масштаб предстоящей операции.

– Что‑что. То, о чем говорили с самого начала. Передай всем, что никаких самовольных и единоличных подвигов. Никто сюда не суется без поддержки. Пускай дорогу забудут, пока мы не договоримся со всеми реликтами, как поступать дальше. Нам нужны такие, как ты. Как Олежа. Здоровенные, сильные, мощные. Нам нужны те, кто смогут навалиться на него массой и не дать совершить ни единого движения. Миша, послушай меня внимательно. Ты должен понимать, что эта затея может всех нас убить. Всех, – я сделал акцент на последнем слове.

– Я разумею, – кивнул медведь.

– Нет, Миш. Этот зверь способен перемещаться в пространстве. Стоять тут, а затем исчезнуть и оказаться в другом месте. Вообще в другом. И забирать с собой других. Он так уже делал.

– А вот теперь не разумею… – нахмурился Миша, почесываясь. – Енто как?

– Магия у него такая. Рогатый этот не из нашего мира. И магией своей он сюда добрался. Так что ты должен понимать, что мы с тобой можем во время схватки с ним оказаться где угодно. Хоть на дне озера. Теперь понимаешь, насколько это опасно?

– Ну так и что? – топнул он лапой. – Сидеть тепереча и дрожать в берлоге? Нет уж, я всех соберу, как уговор держали мы с тобой.

– Да сразу так надо было поступать, Миш, а не самодеятельностью заниматься.

Хотелось еще добавить, мол, видишь, к чему это привело, но я не стал. Ему и без того сейчас было нелегко.

Я переминался с ноги на ногу на истоптанном снегу, Миша тяжело сопел рядом, и тут над головами захлопали крылья. С раскидистой еловой ветки посыпалась колючая снежная пыль прямиком мне за шиворот, так что я рефлекторно втянул голову в плечи, а холодные кристаллики обожгли разгоряченную шею, сведя мышцы спины короткой неприятной судорогой.

На нижний сук опустилась крошечная желтогрудая синица и дергано завертела маленькой головкой, впиваясь в нас черными бусинками глаз.

– Егерь! Егерь! Ты же егерь‑егерь⁈ – отчаянно заверещала она.

Благодаря навыку общения со зверьем ее голосок звучал в моей голове писклявым криком паникующего ребенка, и высокие ноты откровенно резали слух, отдаваясь звоном в ушах.

Я сглотнул. В горле окончательно пересохло после переживаний у залитой кровью пещеры.

– Я егерь, – ответил я, глядя на взъерошенный комок перьев.

– Срочно! Помочь! Мочь‑помочь надо! За мной иди! Срочно за мной иди! – птица подпрыгнула на ветке, едва не сорвавшись вниз.

Я повернул голову к шатуну. Медведь недовольно фыркнул.

– Топай занимайся делами, Миш, – я поправил ремень автомата на плече. – Я сам справлюсь тут. Собирай сход, как договаривались.

– Уверенный? – пробасил зверь, переступая огромными лапами. – Не дюже мне по душе тебя одного тепереча отпускать в лес.

– Уверен. Занимайся своим делом.

– Быстрее! – снова чирикнула синичка. – Спешить. Шить‑спешить!

Птица сорвалась с ветки, и желтое пятнышко стремительно замелькало между серых стволов, уводя в сторону от оврага.

Я рванул следом.

Бежать по нетронутому снегу оказалось сущим наказанием. Ботинки проваливались глубоко при каждом шаге, ноги приходилось переставлять широко и неуклюже, мышцы бедер мгновенно забились от напряжения, под толстой курткой собралась липкая испарина, а влажная ткань термобелья противно прилипла к лопаткам. Легкие горели от жадного заглатывания ледяного воздуха, каждый новый вдох обжигал трахею.

– Ох и зря я не взял с собой гравиборд, – прохрипел я себе под нос, и густое облако пара вырвалось изо рта, тут же рассеявшись на ветру.

Снег забивался в голенища, таял и стекал холодными каплями по икрам, я то и дело спотыкался о скрытые корни, а еловые лапы жестоко хлестали по лицу, так что приходилось прикрывать глаза предплечьем, и кожа на щеках горела от мелких ссадин. В прошлой жизни суставы давно бы уложили меня в сугроб с приступом радикулита, но молодое тело Багрицкого тянуло нагрузку исправно, разве что сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось глухим пульсом в висках.

Минут через десять безумного бега желтая птичка резко вильнула в сторону густого заснеженного малинника, и я притормозил, уперевшись ладонями в колени и пытаясь унять сбившееся дыхание.

Из‑за обледенелых кустов доносились уже вполне человеческие звуки. Грубый мужской хохот. Отчаянный щенячий визг. Глухой, надрывный лай зверей.

Я выпрямился, активировав «Тень тайги», и следующий шаг не издал ни единого звука.

Обогнув колючие заросли, я спрятался за толстым кедровым стволом и осторожно выглянул из‑за укрытия, щуря слезящиеся от холодного ветра глаза.

На вытоптанной поляне стояли двое. Здоровенные мужики в теплых камуфляжных бушлатах старого армейского образца, лица скрыты плотными темными балаклавами. Один держал в вытянутой руке маленького белого лисенка, крепко сжимая его за задние лапы и подвесив вниз головой, и зверек отчаянно извивался. Второй браконьер тряс точно такой же пушистый комок.