Текст книги "Без права на поражение (СИ)"

Автор книги: Саша Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

47. Ника

Две недели спустя.

Время тянулось невероятно долго. Как будто стрелки часов не просто замедлили бег – они застряли где-то между делениями, зацепились и больше не двигались, оставляя меня в одном и том же моменте, который никак не хотел заканчиваться.

Я смотрела в одну точку, почти не моргая, будто если отведу взгляд – что-то упущу, пропущу этот звонок, который ждала уже не первый день, и от которого сейчас зависело слишком многое.

Сегодня адвокат должен был сообщить мне ответ по запросу на встречу с Никитой.

Я ждала этой встречи так, словно от неё зависел вопрос жизни и смерти.

Впрочем, так почти и было.

Потому что я начинала сходить с ума. В прямом смысле.

По ночам мне снилось, что Ник вернулся домой, как будто ничего не произошло, как будто всё это было просто дурным сном, лёг рядом со мной, притянул к себе и крепко обнял, так, как делал всегда, когда чувствовал, что мне тяжело.

Я чувствовала это тепло. Его руки. Его дыхание рядом.

А потом просыпалась.

В слезах.

И возвращалась в реальность, где рядом была пустая подушка, холодное одеяло и тишина, в которой слишком громко звучали собственные мысли.

Где я вновь оказывалась один на один со своими переживаниями, которые никуда не исчезали и не становились слабее.

Мама Никиты несколько раз приезжала ко мне.

И с каждым её приездом я всё сильнее ощущала, как между нами натягивается невидимая, но очень ощутимая нить напряжения.

От той женщины, что радушно встречала меня в гостях, называла невесткой, улыбалась и обнимала при встрече, не осталось почти ничего.

Мне казалось, она раздражалась от одного моего присутствия в квартире её сына, от того, что я нахожусь здесь, на его месте, в его жизни, пока его самого рядом нет.

Она задавала вопросы.

Много.

И каждый раз оставалась недовольна тем, что я не могла сообщить ей ничего нового.

Но ведь это не от меня зависело.

Я тоже почти ничего не знала.

Ни даты ближайшего судебного заседания. Ни состояния Ника. Ни того, как он вообще там.

И от этого становилось только хуже.

Мне хотелось бежать из дома, когда тётя Аня в очередной раз сидела на кухне, положив руки на стол, и молча смотрела на меня, не говоря ни слова, но в этом взгляде было больше, чем в любом крике.

Упрёк. Обвинение. Боль.

Я даже подумывала о том, чтобы съехать обратно к родителям вместе с котом, собрать вещи, закрыть эту квартиру и просто исчезнуть отсюда, чтобы не чувствовать на себе этот взгляд.

Но не решалась этого сделать.

Потому что Никита, вернувшись домой, просто не поймёт этого.

А может, поймёт?..

Иногда меня одолевали сомнения.

Настолько сильные, что я ловила себя на том, что начинаю прокручивать это снова и снова.

Может, Никита злится на меня? Может, не хочет видеть? Может, он там, в этой камере, думает обо всём этом и понимает, что если бы не я – ничего бы этого не было?

Ведь именно из-за меня он оказался в такой ситуации.

Эта мысль возвращалась снова и снова.

Но потом я заставляла себя остановиться.

Нет.

Он скорее удавится, чем обвинит меня.

Я знала его.

Знала, как он думает. Как чувствует.

Я совсем забросила тренировки.

Не «взяла паузу». Не «пропустила пару дней».

Просто перестала их посещать.

Знала, что чемпионат летом. Знала, что быстро могу потерять форму. Знала, сколько сил и времени вложено в это.

Но просто не могла заставить себя пойти в то место, из которого убежала от судьи.

В то место, где всё произошло.

Где Никита избил его и нажил себе проблем.

Само здание, сам зал, сама мысль об этом месте вызывали внутри неприятное, тянущее ощущение, от которого хотелось отвернуться и не возвращаться.

Я практически не выходила из дома.

Спускалась только для того, чтобы выкинуть мусор, быстро, почти бегом, не поднимая взгляда на людей вокруг, и добегала до ближайшего супермаркета за продуктами.

Возвращалась так же быстро.

Почти не готовила.

Питалась тем, что находила в холодильнике, не задумываясь ни о вкусе, ни о том, нормально ли это вообще.

Просто ела, чтобы не кружилась голова.

Прекрасно понимала, что так жить нельзя.

Что это не жизнь.

Что неизвестно, когда Никиту отпустят, и если я продолжу так – я сама себя развалю быстрее, чем закончится всё это.

Но ничего с собой поделать не могла.

Сил не было даже на то, чтобы заставить себя что-то изменить.

Я ничего не знала о Башкирёве.

О том, в каком он сейчас состоянии.

Выписали ли его уже или он по-прежнему лежит в больнице.

Лишь ждала.

Ждала, когда медэкспертиза установит степень тяжести.

Ждала, когда суд определит, наконец, статью, по которой Никита будет проходить.

Как будто от этого зависело всё.

Как будто это была точка, после которой что-то сдвинется.

Звонок на телефон вырвал меня из мыслей так резко, что я вздрогнула.

Сердце ударило сильнее.

Это был адвокат.

С замиранием сердца я подняла трубку и буквально вжала её в ухо.

– У меня для вас сразу две новости, – сразу начал Андрей Викторович.

– Говорите, – ответила я, вжимаясь поясницей в подоконник, – Свидание не разрешили?

– Да, – спокойно согласился адвокат. – Следователь не дал разрешение на встречу.

Я ожидала этого, но всё равно было больно.

– А какая вторая новость? – спросила я, заставляя себя не застревать в первой.

– Пришёл ответ по медэкспертизе Башкирёва, – мужчина помолчал несколько секунд, словно подбирая формулировку, и продолжил. – Было признано причинение средней тяжести вреда здоровью. Через неделю состоится суд по переквалификации обвинения и дальнейшему рассмотрению меры пресечения. Следствие будет настаивать на том, чтобы оставить всё без изменений, но с учётом заключения медэкспертизы у нас появляется основание переводить дело со сто одиннадцатой на сто двенадцатую.

– Я могу… прийти на суд?

Хотя бы так. Мельком.

Увидеть его. Моего медведя.

– Да, – кивнул он, хотя я этого не видела. – Вас вызовут в качестве свидетеля. Повестку я вам направлю, но лучше, чтобы вы были готовы заранее.

– Я приду, – сказала я почти сразу.

– Хорошо. Тогда вам нужно будет дать показания, – продолжил он. – Важно говорить спокойно, по фактам. Без лишних эмоций. Всё, что касается поведения Башкирёва по отношению к вам – это имеет значение.

Я сжала губы.

– Я скажу.

– Отлично, – коротко ответил он. – Тогда до связи. Я ещё уточню время и зал.

Мы попрощались, и звонок прервался.

Я так и осталась стоять с телефоном в руках, не двигаясь, глядя в одну точку.

Средняя тяжесть.

Сто двенадцатая.

Слова крутились в голове, сталкивались друг с другом, не укладываясь в чёткую картину, но где-то внутри, впервые за эти дни, мелькнуло что-то похожее на воздух.

Тонкое. Хрупкое.

Надежда.

Вечером я всё-таки собралась выйти на улицу.

Настроение, вопреки последним неделям, чуть поднялось, и я решила пройтись по району, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах и не вариться дальше в собственных мыслях.

Подышать всё ещё морозным, но уже по-весеннему другим воздухом.

Закутавшись в шарф почти по самый нос, я вышла из подъезда.

Возле скамейки, где летом обычно восседали соседки-бабушки, обсуждая всё на свете, стояла женщина.

Её длинное пальто не скрывало беременного живота.

Поправляя очки в широкой оправе на носу, она уставилась на меня так пристально, будто уже знала, кто я.

Когда я почти прошла мимо, стараясь не цепляться взглядом ни за что лишнее, незнакомка окликнула меня.

– Девушка, извините! – её тонкий голос дрожал. – Вы случайно не Вероника Смирнова?

Я обернулась и посмотрела на женщину внимательнее.

Совершенно точно, я не знала её.

Ни разу не видела.

– Это я, – прозвучал мой напряжённый ответ. – Мы знакомы?

– Нет, но вы знакомы с моим мужем.

Очень интересно.

И кто же её муж?

Внутри уже неприятно кольнуло предчувствие, от которого хотелось сразу развернуться и уйти.

– Его зовут Башкирёв Сергей Викторович, – продолжила она.

Я почувствовала, как тело моментально сковало напряжение.

Так резко, что даже пальцы на ногах поджались, будто я снова оказалась там, в той раздевалке.

Воспоминания нахлынули с новой силой.

Мерзкие. Тяжёлые. Такие, от которых хотелось отмыться.

Он же хуже чёрта.

Женат.

Жена беременна.

Судя по животу – на последних сроках.

Получается, он повёл себя, как последняя скотина не только по отношению ко мне, но и к этой женщине, которая сейчас стоит передо мной, нервно теребя край пальто.

Неужели она пришла закатывать сцену ревности?

– Я не хочу говорить о вашем муже, – ответила я, не скрывая раздражения, и уже развернулась, собираясь уходить.

– Подождите! Пожалуйста! – я услышала, что она почти побежала за мной, и снег под её ногами захрустел. – Я хочу попросить вас об одолжении!

Я продолжала идти, делая вид, что мне абсолютно всё равно, хотя внутри уже поднималась волна злости.

– Я знаю, что мой муж виноват… – продолжила женщина.

Она запыхалась, сбилась, попыталась договорить, но не смогла, и шаги за моей спиной замедлились.

Мне стало жаль её.

Не его.

Её.

Потому что она не виновата в том, что её муж – моральный урод.

Я неохотно остановилась.

Женщина нагнала меня и, придерживая большой живот, встала напротив, тяжело дыша, будто даже эта короткая дистанция далась ей с трудом.

– Говорите. Быстро, – почти рявкнула я.

– Я знала о наклонностях своего мужа, – она снова поправила оправу на носу, словно цеплялась за это движение, чтобы не развалиться. – Я сама была перспективной гимнасткой. Молодой. Наивной. Знающей себе цену. Пока в федерации не появился Башкирёв.

Я молчала и смотрела на неё.

– Он, как и вам, наверняка поставил мне условие – либо победа через постель, либо он засудит меня, – продолжила она, и голос у неё стал глуше. – Так вот я, в отличие от вас, не отказалась. Побоялась.

Она на секунду опустила взгляд.

– Как вы уже поняли… – она коснулась живота, почти автоматически. – Одним разом дело не ограничилось. У нас закрутились отношения, и мы поженились. Я думала, что Сергей больше не занимается таким… что всё это осталось в прошлом… но потом услышала про вас…

Женщина резко замолчала.

Как будто упёрлась в стену.

– Зачем вы пришли ко мне? – спросила я, не выдержав. – Чего вы хотите?

– Заберите своё заявление на Серёжу, пожалуйста, – произнесла она и опустила взгляд вниз, словно ей было стыдно смотреть мне в глаза.

– Что, простите? – на секунду мне показалось, что я ослышалась.

– Понимаете… – продолжила женщина, сжимая пальцы. – Я беременна. Мне рожать через месяц… Ребёнку нужен отец…

Я даже не поняла, как из меня вырвался смешок.

Сначала короткий.

Потом ещё один.

А потом я уже не сдержалась и залилась в истерическом хохоте.

Вот оно что.

А чего ты ожидала, Ника?

Что она попросит засудить своего мужа по полной?

А как бы я поступила на её месте?

Да плевать.

Я не она.

– А больше вы ничего не хотите?! – сквозь смех произнесла я.

– Я понимаю, что вы злитесь и хотите справедливости! – горячо воскликнула моя «собеседница», делая шаг ко мне. – Но он и так получил по заслугам. Ваш мужчина избил его до потери сознания. До сотрясения. До переломов. Давайте остановимся на этом…

– Остановимся?! – я закричала так громко, что проходящая мимо парочка резко обернулась. – А ничего, что мой жених сейчас под следствием? Он в СИЗО уже две недели! И неизвестно, сколько он проведёт там времени! Заберу я заявление – и что? Он дальше безнаказанно будет приставать к девушкам?!

– Его отстранили от судейства… Уволили со скандалом…

Женщина положила ладонь на живот и глубоко вдохнула.

– Да мне плевать! – резко ответила я. – Я ничего забирать не буду. И если вы сейчас не уйдёте, я ещё расскажу, как ваши с ним отношения начались… И вас затаскают по судам в качестве свидетеля. А вам это надо?! Займитесь собой и своим ребёнком!

Закончив свою пламенную речь, я обошла жену Башкирёва, и направилась к магазину неподалёку.

Мне срочно нужен был антистресс.

Большой кремовый торт отлично подойдёт.

Вот так.

Молодец, почти-Соколова.

Наконец-то ты научилась отстаивать свои интересы.

Я могла бы, конечно, сжалиться.

Могла бы забрать это чёртово заявление.

Сказать «ладно», закрыть глаза, сделать вид, что ничего не было.

Но с какой, собственно, стати?

Если Никита получит «по заслугам», то почему Башкирёва эта участь должна миновать?

Потому что у него семья?

Я сжала губы.

У медведя тоже есть семья.

Я.

48. Ника

Я стояла перед зданием суда, не решаясь сделать шаг вперёд.

Оно давило одним своим видом – прямыми, слишком ровными линиями, холодными окнами, в которых не отражалось ничего живого, как будто это здание было вырезано из реальности и существовало отдельно от всего остального мира, где есть тепло, голоса, прикосновения.

Я сжала пальцы в карманах пальто, чувствуя, как они подрагивают от напряжения, как холод ткани впивается в кожу, и медленно выдохнула, стараясь успокоить дыхание.

Где-то рядом хлопнула дверь, кто-то прошёл мимо, задевая меня плечом, и я вздрогнула.

Хватит.

Я заставила себя поднять голову, ещё раз посмотрела на вход, на тёмные стеклянные двери, за которыми скрывалось всё, что мне предстояло пережить, и сделала шаг вперёд.

На входе меня встретила охрана. Подав свой паспорт, я дождалась, пока его проверят, зарегистрируют, и только после этого прошла через турникет.

Внутри здание выглядело гораздо приятнее, чем снаружи – светлые стены, чистый пол, ровный свет.

Сдав пальто в гардероб, я направилась на поиски кабинета сто двадцать пять, сжимая в руке телефон, на котором было сообщение от адвоката с номером и временем заседания.

Я шла по коридору, читая таблички на дверях, стараясь не думать, не представлять, не прокручивать в голове то, что будет дальше, но мысли всё равно лезли, накатывали, цеплялись друг за друга.

Когда я нашла нужную дверь, оказалось, что это вовсе не кабинет, а зал, двери которого были открыты настежь.

Я заглянула внутрь и увидела, что за столами, друг напротив друга, уже сидят прокурор и адвокат Никиты, и их спокойствие, их рабочее состояние резко контрастировало с тем, что происходило у меня внутри.

Я нерешительно вошла в зал, чувствуя, как шаги становятся тяжелее, как будто пол под ногами вязкий, и за трибуной увидела несколько лавочек, к которым и поспешила, стараясь не привлекать лишнего внимания.

По пути я поздоровалась с Андреем Викторовичем.

Усевшись на лавку, я обратила внимание на стеклянную перегородку для заключённых, которая напоминала больше аквариум для рыб, чем что-то, предназначенное для людей.

Я даже нервно усмехнулась от подобного сравнения.

А потом… до меня дошло.

В этом, так называемом «аквариуме», и будут держать Ника всё заседание.

Он будет там.

Рядом.

В нескольких метрах от меня.

И в то же время – за стеклом, за границей, которую нельзя пересечь, к которой нельзя даже прикоснуться.

Я сжала сумочку, которая была в моих руках, так сильно, что кожа, из которой она была сделана, жалобно заскрипела.

Если сейчас так больно, что будет, когда я увижу его?

Словно почувствовав моё состояние, Андрей Викторович встал из-за стола и подошёл ко мне.

– Вероника Сергеевна, сегодня вас вызовут как свидетеля, – напомнил он.

– Я знаю, – я кивнула, поправляя длинную чёлку, которая так и норовила выпасть из тугой шишки.

– Говорите спокойно, без эмоций. Отвечайте на все вопросы честно, – продолжил адвокат, чуть понизив голос.

Я молча кивнула, показывая, что всё поняла.

По-другому и быть не может.

Я буду предельно честна.

Буду спокойна.

Собрана.

Нику нужна поддержка, а не разваливающаяся обуза в, и без того, трудной ситуации.

До заседания оставалось чуть меньше десяти минут.

Зал постепенно наполнялся людьми.

Неподалёку от места судьи села молодая девушка-секретарь, аккуратно разложила бумаги, проверила что-то в компьютере, полностью погружённая в свою работу.

Когда в зал зашла жена Башкирёва – та самая женщина, которая неделю назад стояла у нашего с Ником дома и просила меня забрать заявление, я даже не удивилась.

Это было… ожидаемо.

Делая вид, что не знает меня, женщина прошла в зал, не задерживая на мне взгляд, и села за стол рядом с прокурором, осторожно, придерживая живот.

Интересно, как она будет вести себя на заседании?

Будет ли смотреть на меня?

Или сделает вид, что меня здесь нет?

После этого в зале появился Саня.

С жизнерадостной улыбкой, словно он пришёл не на суд друга, а на какое-то обычное событие, парень прошёл вперёд и уселся на скамью рядом со мной, развалившись так, будто ему здесь было максимально комфортно.

– Ты что тут забыл? – зашипела я сквозь зубы, не поворачивая к нему головы.

– И тебе привет, Вероничка, – ответил он тихо, но с привычной лёгкостью. – Пришёл поддержать тебя и друга. Не будь такой вредной.

Я закатила глаза, но внутри всё равно отметила этот жест.

На мгновение мне даже стало легче от присутствия кого-то своего рядом, от того, что я не одна в этом зале, среди чужих людей и чужих взглядов.

Но это ощущение продлилось недолго.

Потому что в зал зашли мужчины в военной форме.

Я сразу поняла, что это конвой.

Они шли чётко, слаженно, и между ними был он.

Ник.

Мой медведь.

Когда он показался в дверях, у меня внутри всё резко обрушилось, и я едва не соскользнула с лавки, потеряв на секунду ощущение опоры под собой.

Не потому что он как-либо изменился.

Нет.

Он был прежним.

Просто в этот момент мне стало невыносимо от того, что он рядом, в одном помещении, на расстоянии нескольких шагов, но при этом чертовски недоступен для меня, как будто между нами поставили невидимую стену задолго до этого стекла.

Грудь сдавило, в глазах потемнело, и мне показалось, что я сейчас потеряю сознание.

Неосознанно я облокотилась плечом на Саню, цепляясь за него, как за точку опоры.

– Тихо ты, – пробормотал парень, придвигаясь ближе. – Если станет плохо, говори. Поняла?

Я молча кивнула, не отрывая взгляда от Ника, наблюдая за тем, как с него снимают наручники, как металл щёлкает, освобождая запястья.

Он ещё не посмотрел в зал.

Не увидел меня.

Я собрала все свои силы, вытерла глаза, в которых внезапно появились слёзы, сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, и заставила себя держаться.

Когда моего медведя завели в этот чёртов аквариум и закрыли за ним дверь, он сел на единственную скамью внутри, чуть подавшись вперёд, и поднял глаза.

Пустой, абсолютно безжизненный взгляд пробежался по залу и остановился… на мне.

В этот момент он словно переключился.

В глубине его серых радужек мелькнула искра, едва заметная, но достаточная, чтобы я её увидела, чтобы за неё зацепилась, как за спасение.

И в этот же самый момент всё вокруг словно исчезло.

Люди.

Голоса.

Сам зал.

Между нами была стеклянная перегородка, холодная, прозрачная, но наши взгляды жили своей жизнью, не подчиняясь ни расстоянию, ни обстоятельствам, ни этим проклятым правилам.

Они говорили.

Без слов.

Понимали.

Обещали.

Что это закончится.

Что это не навсегда.

Что мы справимся.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле становится ужасно сухо, сжала пальцы, медленно подняла руку, поднесла её к губам и отправила ему воздушный поцелуй.

Наш знак.

Наш маленький ритуал.

Доказательство того, что даже не касаясь друг друга, мы вместе.

Никита чуть повёл уголком губ.

Почти незаметно.

Так, что любой другой бы не обратил внимания.

Но я увидела.

После чего, повторил этот жест.

Сдержанно.

Аккуратно.

Как будто это нужно было спрятать ото всех, сохранить только для нас двоих.

Но мне этого было достаточно.

Я отвела взгляд.

– Суд идёт! – раздался резкий голос, разрезая пространство.

Момент мнимого уединения оборвался так же резко, как и начался, и я вынужденно поднялась вместе со всеми присутствующими, чувствуя, как реальность возвращается, давит, наваливается.

Спустя мгновение в зале появился судья.

Все сели.

Я почти не слушала, что говорили.

Слова проходили мимо, рассыпались, не складываясь в смысл.

Я не понимала ни одного из них.

Как будто речь шла не о нас.

Не о Никите.

Не о моей жизни.

– Рассматривается дело о переквалификации действий подсудимого Соколова Никиты Сергеевича…

Я смотрела только на медведя.

На то, как он сидит.

Как держится.

И замечала, как он иногда переводит взгляд на меня, проверяя, здесь ли я, держусь ли.

– Свидетель Смирнова, пройдите к трибуне.

Ноги подняли меня быстрее, чем я успела что-либо сообразить.

Чтобы не упасть от волнения, я упёрлась руками в деревянную трибуну, чувствуя под пальцами её холодную, чуть шероховатую поверхность, и выжидающе посмотрела на судью.

– Представьтесь.

– Смирнова Вероника Сергеевна.

– Вам знаком Соколов Никита Сергеевич?

– Да, – я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

– Кем вы приходитесь подсудимому? – продолжил судья.

– Невестой…

– Ранее данные показания подтверждаете?

– Да.

– Имели ли место действия со стороны Башкирёва, которые вы воспринимали как давление или домогательства?

Конечно имели.

Иначе почему мы вообще здесь?

Я почувствовала, как злость поднимается внутри и уставилась на беременную жену Башкирёва, сидящую рядом с прокурором.

– Да.

– Вы сообщили об этом подсудимому?

– Да.

– Осознавали, что это могло спровоцировать его?

Я помолчала, пытаясь подобрать слова, которые не предадут ни его, ни меня.

Осознавала ли я? Нет, не осознавала...

Но если бы я тогда промолчала…

Он бы сейчас не сидел там.

Я резко подняла взгляд, пытаясь от неё отмахнуться.

– Нет. Я не просила его никого бить.

– Ранее подсудимый проявлял агрессию?

Я покачала головой.

– Нет. Он спортсмен. Он всегда себя контролирует.

– Достаточно, – произнёс судья.

Я кивнула и вернулась на место, чувствуя, как колени всё ещё слегка подрагивают.

Не сразу решилась посмотреть на него, но всё-таки посмотрела.

Никита тоже смотрел на меня.

Прямо. Спокойно.

И в его взгляде было тепло.

Несмотря ни на что.

Дальше говорили прокурор и адвокат.

Звучали слова, которые я не до конца понимала, формулировки, в которых терялась логика, потому что я не могла за неё зацепиться.

Я слышала только обрывки.

– …множественные удары…

– …потеря сознания…

– …заключение экспертизы…

– …средняя тяжесть…

Потом наступила короткая пауза.

Все замолчали, ожидая решения судьи.

Благо, он долго не думал и почти сразу вынес решение.

– Суд постановил переквалифицировать действия Соколова Никиты Сергеевича со статьи сто одиннадцать Уголовного кодекса Российской Федерации на статью сто двенадцать Уголовного кодекса Российской Федерации.

Боже.

Я едва не произнесла это вслух.

Внутри стало легче.

Совсем немного.

Путь не завершён.

Нас ждёт ещё много трудностей.

Но теперь Никите не грозит до восьми лет тюрьмы.

И это уже маленькая победа.

Судья говорил ещё что-то, а я смотрела только на Ника.

На его отросшие за три недели волосы.

На следы усталости, пролёгшие под глазами.

На руки, сцепленные в замок.

Смотрела и представляла.

Как стекло между нами исчезает. Как расстояние сокращается.

Как я подхожу, касаюсь его. Обнимаю. Целую.

И всё плохое заканчивается.

Но это были лишь желания.

Реальность была куда жёстче.

Когда заседание закончилось, конвой сразу подошёл к «аквариуму».

Так быстро, словно у них не было ни секунды лишнего времени.

Моё тело воспротивилось происходящему.

Не думая, я вскочила с лавки, сделала шаг вперёд, наблюдая за тем, как моего любимого поднимают, как надевают на него наручники.

Он обернулся всего на секунду, перед тем как его вывели из зала.

Найдя меня взглядом, он одними губами произнёс слово, которое я знала наизусть.

«Люблю».

На секунду внутри меня стало тихо.

Настолько тихо, что я перестала чувствовать тело.

А потом это слово как будто провалилось глубже – туда, где уже не держишься.

Горло болезненно сжалось, и меня дёрнуло вперёд раньше, чем я успела подумать.

Саня успел перехватить меня за руку, резко, но аккуратно, и потянул на себя.

Прижал к груди.

Начал гладить по волосам, пытаясь успокоить.

– Тише, – произнёс он негромко. – От того, что ты сейчас побежишь за ним, ничего не изменится. Тебя к нему не подпустят. Не усложняй. Не делай ему больно.

Я кивнула и уткнулась в вязаный свитер друга Ника, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются.

Краем глаза я заметила, как из зала выходит беременная жена Башкирёва.

Она выглядела подавленно.

Плечи опущены. Взгляд в пол.

Эта ситуация явно не нравилась ей.

Но, как и я, она ничего не могла изменить.

​