Текст книги "Без права на поражение (СИ)"

Автор книги: Саша Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

43. Ника

Зачем? Зачем я ему рассказала?

Нужно было соврать.

Придумать что угодно – что я просто ударилась, что зацепилась, что неудачно повернулась.

Сказать, что просто устала. Что перегрузилась на тренировке.

Сначала я не сообразила, куда Никита так стремительно рванул после разговора со мной.

Подумала, что ему нужно подышать.

Потому что, когда он вылетал из квартиры, мне на секунду показалось, что ему не хватает воздуха, что он задыхается, что если он сейчас не выйдет – просто задохнётся прямо там, у меня на глазах.

Но потом…

Я вспомнила, каким человеком является Никита Соколов.

И в этот момент до меня дошло.

Резко. Холодно. До неприятного, липкого ощущения внутри.

Он не поехал «подышать».

Он поехал за ним.

Чтобы отомстить. Чтобы наказать.

Я вспомнила, как он бил нос Артёму. Вспомнила, как он дрался на ринге, как у него менялся взгляд – тяжёлый, глухой, без эмоций, как у человека, который уже всё решил.

И в этот момент я отчётливо поняла: судье не светит ничего хорошего.

И Никите, если он это сделает – тоже.

Мои руки дрожали, когда я надевала на себя куртку, цепляясь пальцами за ткань, и вызывала такси к спортивному комплексу, который покинула сегодня в совершенно разбитом состоянии.

Пока назначенная машина ехала ко мне, я стояла во дворе, не чувствуя ни холода, ни ветра, пытаясь дышать ровно, глубоко, спокойно…

и не думать.

Не думать о том, что, возможно, уже происходит.

Прямо сейчас.

Усевшись на заднее сидение такси, я протянула водителю крупную купюру, почти не глядя на него, и сказала, стараясь, чтобы голос не сорвался:

– Пожалуйста, быстрее… Вопрос жизни и смерти.

Я не врала.

Никита в гневе был страшен.

И я боялась исхода.

Боялась, что он просто забьёт его.

Водитель понятливо кивнул и дал по газам.

Я нервно грызла ногти, чего раньше никогда не делала, не отрывая взгляда от окна, в котором размытыми пятнами проносились здания, фонари, редкие прохожие.

Город жил своей жизнью.

Спокойной. Обычной.

А у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком.

Я боялась.

Чертовски боялась.

Но не за того, кто приставал ко мне сегодня.

За Никиту.

За то, что он может сделать.

За то, что он может не остановиться.

Мне хотелось верить, что он сможет взять себя в руки.

Что кто-то его остановит.

Что ещё не поздно.

Когда такси остановилось у комплекса, и я буквально выскочила из него, не дожидаясь, пока машина полностью встанет, моё сердце провалилось куда-то вниз.

Прямо у входа стояла машина скорой помощи.

Задние двери распахнуты.

Проблесковые маячки мигали беззвучно, разрезая темноту холодным, рваным светом.

У меня на секунду потемнело в глазах.

Я, не чувствуя ног, подлетела к машине, с какой-то глупой, отчаянной надеждой увидеть внутри кого-нибудь с вывихнутой лодыжкой или разбитым коленом…

Но чуда не произошло.

На каталке, с закрытыми глазами, лежал Сергей Викторович.

Я сначала даже не узнала его.

Лицо мужчины выглядело… как мясо после удара молотком.

Нос был разбит и свёрнут в сторону.

Кожа – сплошные синяки, ссадины, кровь.

Вокруг него суетились врачи, быстро переговариваясь, перебрасываясь короткими фразами, от которых мне становилось только хуже.

Он был жив.

Я видела это.

Его грудь поднималась и опускалась – рвано, тяжело.

– Что с ним?! – выдохнула я, подбегая ближе, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Сотрясение, как минимум. И перелом носа, – ответила мне девушка в синей куртке, даже не глядя на меня. – Жить будет.

Жить будет.

Эти слова на секунду дали мне воздух.

– А тот, кто его избил… – мой голос сорвался, стал тонким, почти чужим. – Где он?

– С ним разбирается полиция.

И только после этих слов я заметила, что за каретой скорой помощи стоят ещё две полицейские машины.

Синие огни.

Те же холодные вспышки.

Я рванула к крыльцу здания.

Мне нужно было увидеть Никиту.

Убедиться, что он в порядке.

Что он…

Двери комплекса резко распахнулись.

Сначала вышел один мужчина в форме.

За ним – второй.

А потом…

В дверях появился он.

Мой медведь.

Его вели.

Держали с двух сторон за плечи.

Руки Ника были скованы наручниками.

Плечи напряжены до предела.

Челюсть сжата.

А взгляд…

Такой, будто он всё ещё там.

Будто он всё ещё бьёт.

Свет фонарей упал на его лицо, когда он поднял голову и увидел меня.

– Никит!.. – пискнула я, и тут же прикрыла рот ладонью, испугавшись собственного голоса.

И в этот момент я увидела, как по его телу проходит волна.

Как будто что-то внутри него отпустило.

Сломалось. Ослабло.

Плечи чуть опустились. Кулаки разжались.

Он… обмяк.

Словно, увидев меня, он вдруг перестал быть тем, кто только что избил человека до потери сознания.

Словно адреналин вышел из него разом, унося с собой ярость.

Его продолжали вести.

А он смотрел только на меня.

Будто хотел что-то сказать.

Но не мог.

– Постойте! – закричала я громче, уже не сдерживаясь. – Подождите!

Один из сотрудников остановился и посмотрел в мою сторону.

– Вы знаете этого человека? – спросил он.

– Да… это мой жених, – ответила я, чувствуя, как голос всё равно дрожит.

– Садитесь в мою машину, – мужчина указал на один из автомобилей. – Дадите показания.

Я снова посмотрела на Никиту, которого уже усаживали в другую машину.

Кивнула и почти сразу пошла к машине.

Мне некогда было думать.

Взвешивать. Решать.

Я должна быть рядом с ним.

Прямо сейчас.

На место паники пришёл холод.

Чёткий. Ровный. Расчёт.

– Я старший оперуполномоченный – Стасюк Денис Анатольевич, – представился мужчина, когда мы выехали с территории комплекса.

Я кивнула, автоматически, почти не вникая в слова, и оглянулась назад.

Через стекло я увидела, что машина скорой помощи всё ещё стоит на месте.

Значит, опасности для жизни судьи не было.

Хотя бы что-то.

– Куда везут Никиту? – спросила я, с усилием возвращая себе голос.

– В девятый полицейский участок, – ответил мужчина. – Мы направляемся туда же.

Я снова кивнула.

Когда мы оказались у полицейского участка, я снова увидела Никиту.

Его уже выводили из машины.

Я дёрнулась вперёд, но не успела ничего сказать – оперативник остановил меня одной фразой:

– Вам не положено разговаривать.

– Но… он же мой…

– Поймите, девушка, не положено, – повторил он и кивнул на дверь здания, за которой только что скрылся Никита в окружении сотрудников.

Мы зашли в участок.

Там было тихо.

Лишь дежурный сотрудник за стеклянным окном что-то печатал на клавиатуре.

– Мы тут парня привезли, – произнёс Денис Анатольевич, склоняясь к дежурному, чуть понижая голос, будто не хотел лишнего внимания. – Подрался в спортивном комплексе. По всей видимости, в состоянии аффекта. Ничего не говорит. Со мной – его невеста. Может, она что прояснит.

Мужчина за окошком что-то невнятно пробормотал, даже не поднимая взгляда, и коротко кивнул.

Я вертела головой, пытаясь угадать, в какой именно кабинет увели моего Никиту.

Он исчез так быстро, словно его действительно кто-то вырвал из реальности и утащил – без следа, без возможности догнать.

– Пойдёмте за мной, – оперативник указал на одну из дверей.

Мы зашли в кабинет.

Он был совершенно не таким, каким я представляла себе полицейские кабинеты.

Не мрачным, с одинокой лампой, которой светят в лицо преступнику, как в фильмах.

Наоборот.

Он был светлый.

С цветами на подоконнике, которые кто-то явно поливал и ухаживал за ними.

С деревянным столом, стульями, допотопным компьютером, который тихо гудел, и кипами бумаг, разбросанных повсюду.

– Садитесь, – мужчина кивнул на стул и принялся снимать с себя тяжёлый бушлат. – Дать вам воды?

Я кивнула, чувствуя, как пересохло в горле, и тоже скинула куртку.

Свернула её, аккуратно, почти машинально, и положила на соседний стул.

Денис Анатольевич поставил передо мной пластиковый стаканчик с водой, которую набрал из кулера неподалёку, а потом сел за стол так, что мы оказались лицом к лицу.

– Как вас зовут? – спросил он, включая компьютер. – Я запишу ваши показания. Говорите всё, что знаете. Потом перечитаете, и если будете со всем согласны – распишетесь.

– Меня зовут Смирнова Вероника Сергеевна.

– Хорошо. А вашего жениха?

– Соколов Никита Сергеевич.

– Забавно, – едва заметно улыбнулся опер. – Вы знаете, почему ваш жених избил Башкирёва Сергея Викторовича?

– Знаю, – ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Из-за меня.

Улыбка с его лица исчезла почти сразу.

– Рассказывайте по порядку, – произнёс он уже серьёзно.

И я начала.

Я рассказывала всё.

Не только про сегодня.

Про взгляды. Про разговоры. Про то, как он подходил. Как пытался коснуться.

Как я старалась избегать его. Как молчала.

Каждое слово давалось тяжело, словно я заново проживала всё это, прокручивая в голове каждую деталь.

С каждым моим предложением Денис Анатольевич становился всё мрачнее.

А когда я закончила, с выступившими на глазах слезами, подняла рукав толстовки и показала синяки – те самые, оставленные его пальцами…

В кабинете повисла тишина.

– Вы же понимаете, – заговорил он наконец, медленно, взвешивая каждое слово, – что ваши показания тянут на дополнительное дело о домогательствах со стороны гражданина Башкирёва?

– Это как-то поможет Никите? – спросила я, шмыгнув носом, почти не надеясь услышать что-то хорошее.

– На исход дела напрямую не повлияет, – ответил мужчина, постукивая ручкой по столу. – Но послужит как провоцирующий фактор.

– Что грозит моему... Никите?

– Я не могу сказать точно, – пожал он плечами. – Всё зависит от степени тяжести травм. Если травмы окажутся средней тяжести – возможно ограничение свободы или условный срок до двух лет. А если тяжёлые…

Он сделал паузу.

– Тут уже до восьми лет лишения свободы.

У меня внутри всё оборвалось.

– Ещё нужно разобраться, был ли он в состоянии аффекта, – продолжил он. – Для этого проведётся психологическая экспертиза. Если он действительно был в таком состоянии, это может смягчить ситуацию.

Господи…

Во что ты вляпался, медведь?..

Этот… судья выкарабкается.

Очнётся.

Будет жить дальше.

А у тебя…

У тебя на жизни останется это пятно.

Нет.

Так не пойдёт.

– Дайте мне бумагу, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается что-то твёрдое. – Я хочу написать встречное заявление на Башкирёва.

Когда заявление было готово, я перечитала его три раза.

Внимательно. Медленно.

Проверяя каждую деталь.

Каждое слово.

Убедившись, что ничего не упустила, я расписалась внизу и положила лист перед оперативником.

Мужчина взял его и кивнул.

– Разберёмся, – сказал он.

Я с трудом выдохнула.

– Где Никита? – спросила я тихо.

– В допросной, – ответил Денис Анатольевич.

– Пустите меня к нему… – попросила я, и голос дрогнул. – Пожалуйста. Он ведь из-за меня здесь… Я хочу увидеть его… Пожалуйста.

Мне казалось, что если я сейчас, хотя бы на минуту, не увижу его… не коснусь… меня просто разорвёт.

Сердце заходилось, будто билось не в груди, а где-то в животе.

Болело. Жгло.

Мне физически не хватало его.

А страх того, что будет дальше, сводил с ума.

Опер долго смотрел на меня.

Как будто решал.

Потом кивнул.

– Пока в отделе тихо – можно, – сказал он. – Завтра приедет следователь, и вы уже не увидитесь. Но будьте готовы, что вас снова вызовут.

Мужчина вывел меня в коридор и сопроводил до двери допросной.

Заглянув внутрь, он тихо сказал:

– Давайте быстро. Две минуты. Без истерик.

Он пропустил меня вперёд и я оказалась в комнате.

Никита сидел за столом.

И в тот момент, когда я увидела его… у меня подкосились колени.

Всё тело словно стало слабым. Пустым.

Только от того, что он здесь. Передо мной.

Мой мужчина.

Мой любимый.

Который избил за меня. И за это будет наказан.

Глаза защипало, но я сжала зубы.

Нельзя.

Не сейчас.

Не при нём.

Я не имела права сделать ему ещё больнее.

Поэтому я просто подошла к нему и коснулась его волос.

– Медведь… – прошептала я. – Что же ты наделал?..

Ник, не вставая, уткнулся лицом в мой живот.

В ткань толстовки.

Глубоко вдохнул и поцеловал туда, где утыкался.

– Я не мог иначе, малыш… – тихо сказал он. – Не мог, понимаешь?.. Теперь он тебя не тронет. Не сможет…

Он говорил что-то ещё, но я не слышала.

Просто гладила его короткие волосы, с каким-то отчаянным, болезненным усилием, пытаясь запомнить это ощущение.

Потому что… в следующий раз мне могут этого уже не позволить.

Денис Анатольевич подошёл ближе.

– Вероника Сергеевна, вам пора, – сказал он. – Я не могу дать вам больше времени.

Я знала это. Понимала, что опер вообще не имел права давать нам видеться. Что он пустил меня к нему просто по-человечески. Просто потому что видел, в каком я состоянии.

И за это я была ему безумно благодарна.

– Люблю тебя… – прошептала я, склонившись к Нику и касаясь его губ.

– Люблю, – произнёс он, отвечая на поцелуй. – Езжай домой. Я скоро буду.

Я знала, что он врал.

Он не мог знать, когда его отпустят.

Не мог устанавливать сроки.

Он просто хотел, чтобы мне стало хоть немного легче.

Чтобы я не сходила с ума от ожидания.

Еле оторвав себя от Никиты, буквально силой заставив себя сделать шаг назад, я вышла в коридор.

И там… там уже дала себе слабость.

Закусив большой палец зубами, чтобы не закричать, не завыть в голос, я беззвучно зарыдала, чувствуя, как жжение в груди расползается по всему телу, поднимается к горлу, душит.

Оперативник вышел за мной.

Молча.

Он просто стоял и смотрел, пока я пыталась собрать себя по кусочкам, дышать ровно, перестать трястись.

– Что будет дальше?.. – спросила я, когда наконец смогла выдавить из себя слова.

– Дальше Никиту Сергеевича перевезут в следственный изолятор, – спокойно ответил он. – И там уже начнётся расследование и судебный процесс.

– Это обязательно?.. – спросила я, чувствуя, как внутри всё снова холодеет. – Нельзя отпустить его домой?..

– К сожалению, не в этой ситуации, – покачал головой мужчина. – Он угрожал убить Башкирёва, был агрессивен при задержании. Его смогли остановить только несколько человек.

Каждое слово било.

Ничего… совершенно ничего утешительного я не услышала.

– Я бы посоветовал вам уже сейчас искать адвоката, – продолжил Денис Анатольевич. – Вас вызовут для дачи показаний в ближайшее время.

Я шла, не видя перед собой совершенно ничего.

В ногах была вата.

Колени подгибались, будто я пробежала сотню километров без остановки.

На выходе меня окликнул дежурный.

– Вы жена задержанного гражданина Соколова? – спросил он, выглядывая из-за двери.

– Невеста… – пробормотала я, не поднимая взгляда.

– Заберите его вещи.

Я подошла и приняла из его рук небольшой пакет.

Внутри лежал телефон Никиты, ключи от машины, от квартиры, водительские права.

Его вещи.

Я всхлипнула и отвернулась.

– А паспорт?.. – спросила я.

– Паспорт пока остаётся у нас, – ответил мужчина.

Кивнув, я прижала пакет к груди, словно он мог хоть как-то заменить его, и пошла на выход.

Стоило мне сесть в такси, как телефон в руках залился трелью звонка.

Я посмотрела на экран и замерла.

Тренер.

– Вероника! – крикнула она в трубку, стоило мне ответить. – Скажи мне, что всё, что я сейчас узнала – неправда!

Я понимала, о чём она.

Конечно, понимала.

Скандал уже пошёл.

Разошёлся.

Пополз.

– К сожалению, правда, Оксана Петровна, – ответила я, устало прикрывая глаза.

– Почему это произошло? Ты в курсе, что Сергей Викторович в больнице с переломом рёбер, носа и сотрясением?! – продолжала она, повышая голос всё сильнее.

Я поморщилась.

– Сергей Викторович домогался меня, – сказала я. – Он зашёл в раздевалку, когда я была в душе, и говорил, что я должна переспать с ним, иначе не участвовать мне в чемпионате!

Последние слова я произнесла громко.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида и покачал головой.

Оксана Петровна тяжело выдохнула.

– Почему ты не подошла ко мне? Почему не рассказала? Ты понимаешь, что скандала можно было избежать? – спросила она.

– Как?.. – воскликнула я. – Конфликт бы замяли, и он продолжил бы приставать к другим девочкам?! Не думаю, что такого «уважаемого судью» пнули бы под зад из федерации со скандалом!

Я чувствовала, как внутри поднимается злость.

Горячая. Жгучая.

– Никита избил его, и теперь находится под следствием! Я написала встречное заявление на Башкирёва! – продолжила я.

– Забери! Немедленно, Смирнова! Вернись и забери! Соревнования могут отменить из-за тебя!

– Ну уж нет! – выдохнула я, сжимая телефон. – Мой жених сидит сейчас в допросной за то, что заступился за меня, а я должна забрать заявление на того, кто на самом деле виноват?!

– На соревнованиях я тебя завтра не жду! – отрезала она и сбросила вызов.

Да и плевать.

Пусть хоть с чемпионата вычеркнут.

Я поступила так, как считала правильным.

Правда?

Такие люди, как мой тренер… похоже, и есть те, кто закрывает глаза.

Кто оправдывает насилие.

Кто винит жертву.

И мне это не подходит.

Глаза наполнились слезами.

Когда водитель, сочувствующе поглядывающий на меня всю дорогу, довёз меня до дома, я уже успела поплакать, успокоиться… и снова сорваться.

Глаза болели. Щипали.

Ноги не вели меня к подъезду. Не вели в квартиру. В ту квартиру, где нет Никиты.

Мне хотелось развернуться.

Уехать.

Исчезнуть.

Потому что дом без него вдруг стал просто коробкой.

Пустой. Холодной.

И неизвестно, когда он вернётся...

И всё это… из-за меня.

Я, всё же, зашла в квартиру.

Меня встретил кот.

Мягкий, пушистый, «пиздюк», как его называл Ник.

Он тёрся о мои ноги, пока я раздевалась, пока мыла руки, требовательно мяукал.

Он был голоден.

Я прошла на кухню… и остановилась, увидев на столе цветы.

Те самые, которые Никита привёз мне вечером.

У меня перехватило дыхание.

Если бы не я…

Он был бы сейчас рядом.

Может, мне правда стоило молчать?

Отказаться от соревнований.

Сделать вид, что ничего не произошло.

И пусть было бы как было?..

Насыпав коту корм и убрав пиццу в холодильник, я пошла в спальню.

Часы на стене показывали два часа ночи.

Я упала на кровать, и в тот же момент почувствовала, насколько она пустая без него.

Сейчас мы бы спали.

Ник прижимал бы меня к себе.

Я бы ворчала, крутилась, пыталась выбраться из его тяжёлых объятий.

А он бы только сильнее притягивал меня обратно.

Не отпуская ни на секунду.

Я схватила его подушку и вжалась в неё лицом.

Она всё ещё хранила его запах.

Тёплый. Родной.

Не заметив как, я заснула, сжавшись в комок.

Утром мне предстояло много дел…

44. Ник

Костяшки саднили так, будто кожу с них содрали наживую.

Тупая, ноющая боль пульсировала в руках, отдавая в запястья, поднимаясь выше, в предплечья.

Я сидел, уставившись перед собой, в серую стену, на которой кто-то когда-то пытался что-то нацарапать, но так и не довёл дело до конца.

В камере было тихо.

Настолько, что слышно было, как свистит собственное дыхание где-то в груди, как будто воздух проходил через меня с усилием, цепляясь за рёбра, за горло, за всё, что осталось внутри после того, как меня отпустило.

Потому что меня отпустило.

Резко.

Так же, как накрыло там, в зале.

Я опустил взгляд на свои руки.

Кровь уже подсохла. Потемнела. Забилась в трещины на коже, под ногти, въелась так, будто и не собиралась отмываться, и я провёл большим пальцем по костяшке, чувствуя, как кожа стянулась, как она не даёт нормально согнуть пальцы.

Чужая кровь.

И ни одной мысли о том, что этого не должно было быть.

Перед глазами, как назло, снова всплыло её лицо.

Не там, в квартире, когда она говорила.

Позже.

Когда я увидел её у входа.

Как она стояла.

Как смотрела на меня.

Испуганно.

Я стиснул зубы, опуская голову ниже, упираясь локтями в колени, и на секунду прикрыл глаза, потому что это было единственное, что я не мог просто принять и оставить.

Я не хотел, чтобы она боялась меня.

Никогда.

Всё остальное – похуй.

Пусть закрывают.

Пусть судят.

Пусть вешают на меня всё, что захотят.

Но не это.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова что-то сдвигается, но уже без той ярости, без того тупого, глухого желания ломать, которое накрыло меня там.

Осталось только понимание.

Я бы сделал это ещё раз.

Без раздумий.

Если бы снова увидел его рядом с ней.

Если бы снова услышал от неё то, что услышал сегодня.

Я бы не остановился.

Даже если бы знал, чем это закончится.

Я откинулся назад, упираясь затылком в холодную стену, чувствуя, как от неё тянет сыростью, и закрыл глаза на секунду, просто чтобы выровнять дыхание.

Теперь всё было по-другому.

Я это понимал.

Ника тоже это понимала.

И именно это сейчас сидело где-то под рёбрами, не давая нормально вдохнуть.

Она будет винить себя.

Уже винит.

Я видел это в её глазах.

Слышал в голосе.

И от этого становилось хуже.

Потому что это не она должна была с этим жить.

Не она должна была прокручивать в голове этот день.

Не она должна была думать о том, что будет дальше.

Я провёл ладонью по лицу, стирая с себя остатки засохшей крови, и усмехнулся.

Разберёмся.

Как-нибудь.

Главное, чтобы она была в порядке.

Всё остальное – переживётся.

Или нет.

Похуй.

Мне удалось уснуть под утро. Я не заметил, как провалился в сон. Но проспал, по всей видимости, не больше двух часов.

Потом меня разбудили громким стуком по решетке.

Это был все тот же опер, что привёл Нику ко мне в допросную.

– Соколов, на выход. – произнёс он.

Я поднял голову и увидел, что он не один. Рядом стоял ещё какой-то мужик. Лысый. Никаких кителей. Никаких погон.

Скорее всего, следователь.

Поднявшись с лавки, я вытянул перед собой руки, позволяя оперу надеть наручники.

Кто бы мог подумать, блять, что я окажусь в такой ситуации?

Я шёл в допросную, мельком слушая, как опер переговаривается с мужиком.

– Ничего не сказал? – спрашивал тот.

– Нет. Как привезли – так и сидел молча. – отвечал ему опер.

– Пьяный?

– Нет. Трезвый. Скорее всего, отходняки после аффекта. Реагировал только на гражданку Смирнову.

– Это кто?

– Невеста его... Это из-за неё он так...

Дальше я не слушал, потому что меня завели в допросную. Усадили за стол.

Напротив сел следак и достал папку с бумагой. Открыл ноутбук.

Опер подошёл ко мне вплотную и достал ключ.

– Драться не будешь? – спросил он.

Я отрицательно качнул головой.

Наручники щелкнули и метал ушёл с запястий.

Я потёр руки и положил их на стол под пристальными взглядами двух мужиков.

Они не доверяли. Боялись, что я разнесу им тут всё.

– Я старший следователь – Булатов Станислав Валерьевич. – представился мне лысый. – На вас заведено уголовное дело по статье сто одиннадцать – умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. У Башкирёва подозрение на внутречерепную гематому. Результаты КТ будут в течении трёх дней. Вам до восьми лет грозит, гражданин Соколов. Вы осознаете это?

Осознавал ли я? Да нихера.

Мне казалось, что происходящее – это сплошной абсурдный сон. И скоро я проснусь, а рядом Ника и её серый кот в ногах.

Восемь лет? Что я блять, эти восемь лет буду без Ники делать?

– Осознаю. – подал я голос наконец.

Мужик откинулся на спинку стула и постучал шариковой ручкой по деревянной столешнице.

– Кстати. – опер схватил папку со стола. – Гражданка Смирнова написала ответное заявление на Башкирёва.

Ника.

Моя маленькая, смелая девочка.

Полезла на рожон.

Даже несмотря на то, что у неё соревнования. Несмотря на скандалы, которые будут окружать её повсюду.

В голове всплыло воспоминание, что у неё сегодня соревнования.

Интересно, пошла ли она на них? Или сидит дома и волнуется за меня?

Следак прочитал заявление, написанное аккуратным ровным почерком моего рыжика и нахмурился.

– Что ж, – произнёс он. – Нас ждёт много работы.

Потом он поднял взгляд на меня.

– Соколов, вы профессионально занимаетесь боксом?

– Да. – кивнул я.

– Давно?

– С детства.

– То есть вы понимаете, какой вред можете нанести человеку, нанося удары?

Я спокойно посмотрел на него.

– Понимаю.

– И всё равно били?

– Да.

Ручка заскрипела по бумаге.

– Куда наносили удары?

– В лицо. В корпус.

– Сколько раз?

Я чуть сжал пальцы.

– Не считал.

Он кивнул, будто этого и ожидал.

– Потерпевший потерял сознание?

– Да.

– Вы продолжали наносить удары после этого?

– Да.

В комнате наступила тишина.

Лысый больше не писал. Смотрел на меня вместе с опером.

– Соколов, вы осознаёте, что один такой удар может привести к тяжким последствиям? – голос остался спокойным, но в нём появилась жёсткость. – Вплоть до летального исхода.

– Осознаю.

– То есть вы сознательно наносили множественные удары, понимая последствия?

Я выдохнул.

– Я думал не об этом.

– А о чём?

– О том, чтобы он больше к ней не подходил.

– Вы угрожали ему?

– Не помню...

Он кивнул. Что-то снова записал.

Потом закрыл папку.

Щёлкнул ручкой.

– Соколов, – он посмотрел на меня внимательнее, чуть прищурившись, – вы ранее привлекались?

– Нет.

– Почему не обратились в полицию?

Я чуть наклонился вперёд.

– Потому что он бы продолжил.

– И вы решили разобраться сами?

– Да.

Он снова кивнул.

Следователь выдохнул едва заметно, открыл папку снова, пролистал, потом отодвинул её чуть в сторону.

– Вину признаёте?

– Да.

– Раскаиваетесь?

Я замолчал.

На секунду всплыла перед глазами Ника. Как она прятала руки. Как вздрагивала.

Я медленно покачал головой.

– Нет.

– Почему?

– Потому что сделал то, что должен был.

Он закрыл папку окончательно.

– Понятно.

Следак встал. Собрал бумаги.

У двери остановился, и не оборачиваясь, сказал:

– Знаете, Соколов… такие, как вы, обычно здесь не оказываются. Посмотрим, что покажет психологическая экспертиза.

Я ничего не ответил.

Дверь закрылась. Опер и лысый вышли.

Щёлкнул замок.

Я сидел на той же лавке, в камере, уткнувшись затылком в холодную стену, и смотрел в потолок, на тусклую лампу, которая светила так, будто ей самой было лень.

Время тянулось медленно и бессмысленно.

Снова щёлкнул замок. Я даже не повернул голову сразу.

– Соколов, к тебе, – раздался голос.

Я медленно перевёл взгляд на дверь.

Опер стоял в проходе, отступив в сторону, пропуская внутрь незнакомого мужчину.

Дверь закрылась. Опер остался снаружи.

Мужик огляделся, словно оценивая обстановку, потом перевёл спокойный, собранный взгляд на меня.

– Добрый день, – сказал он. – Меня зовут Кравцов Андрей Викторович. Я адвокат.

Я молчал. Смотрел на него.

Он выдержал паузу, как будто давая мне время.

– Меня пригласила Вероника Сергеевна, – добавил он.

Сердце долбануло в грудную клетку резким ударом.

Ника.

Я выпрямился, опустил ноги на пол.

– С ней всё нормально? – хрипло спросил я.

– Да, – кивнул он. – Она дома.

Я медленно выдохнул.

Адвокат сел напротив. Поставил на колени папку.

– Давайте сразу к делу, – сказал он. – Я уже ознакомился с первичными материалами.

Я молчал.

– На данный момент вам вменяют сто одиннадцатую, – продолжил он. – Тяжкий вред. Но это предварительно. Всё будет зависеть от медицинской экспертизы Барширёва и вашей психологической.

Я криво усмехнулся.

– Уже сказали.

Он кивнул.

– Хорошо. Тогда скажу то, что вам не сказали.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Ситуация у вас… – он чуть наклонил голову, подбирая слово, – не самая плохая.

Я фыркнул.

– Да ну?

Он не отреагировал.

– Вы не скрывались. Не отрицаете. Есть провокация. Есть заявление со стороны вашей невесты.

Я сжал пальцы.

– Но, – он поднял палец, – есть и проблемы.

Я молчал.

– Вы профессиональный боксёр, – продолжил он. – Это играет против вас.

Конечно.

– Вы наносили множественные удары. В том числе после потери сознания. И, судя по показаниям, вы были агрессивны при задержании.

Я отвёл взгляд.

– Был.

– Я и не сомневался, – спокойно сказал он.

Он открыл папку, пролистал.

– Самое важное сейчас – экспертиза. Если подтвердится тяжкий вред – будет сто одиннадцатая. Если нет – переквалифицируют на сто двенадцатую.

Я молча смотрел на него.

– Разницу понимаете?

– Понимаю.

– Хорошо.

Он закрыл папку.

– Теперь главное.

Он чуть подался вперёд.

– Вы на допросе вину признали?

– Да.

– Раскаяние?

Я усмехнулся.

– Нет.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Почему?

Я задержал взгляд на его глазах.

– Потому что сделал правильно.

Он откинулся назад. Не сразу ответил.

– Понимаю, – сказал наконец.

И это прозвучало не формально. Я это отметил.

– Но в суде такая позиция может сыграть против вас, – добавил он. – Я не говорю, что нужно ломаться. Но формулировки придётся корректировать.

Я ничего не сказал. Он кивнул, будто и не ждал ответа.

– С Вероникой вы виделись?

Я сжал челюсть.

– Да.

– Хорошо.

Он на секунду замолчал.

– Она очень… – он чуть улыбнулся, – настойчивая.

Я невольно усмехнулся.

– Это мягко сказано.

– Она переживает за вас, – добавил он.

Я посмотрел на руки, на костяшки.

– Я знаю.

– Она передала вам вещи, – сказал он.

Я резко поднял голову. Он достал из-под стула небольшую сумку.

Поставил на стол.

Я сразу узнал её. Моя. С которой я хожу на тренировки.

– Проверены, – спокойно добавил он.

Я протянул руку. Остановился на секунду. Пальцы чуть дрогнули. Взял.

И от него пахло ею. Запах был слабый, едва уловимый, но я узнал бы его из тысячи.

Я сжал сумку в руках сильнее.

– Мне нужно, чтобы вы сейчас максимально собрались, – продолжил он. – Сегодня будет суд по мере пресечения. Я постараюсь вытащить вас под домашний арест. Но гарантировать ничего не могу.

– Понял.

– И ещё, – он сделал паузу, – никаких лишних разговоров. Ни с кем. Только через меня.

– Хорошо.

Он встал.

– Я приду ещё, – сказал он. – Держитесь.

​