Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

40

На следующий день они несколько раз говорили по телефону, обменивались письмами. Все было как раньше. Будто они не провели два года врозь на разных континентах. Он почувствовал, что Ана приняла его. Нет, не зря все-таки он решился на эту поездку.

– Не заказывай такси. Я заеду за тобой в отель, – сказала она по телефону. – Отвезу в аэропорт.

Все как раньше. Ана и прежде любила провожать его.

На прощание она сказала:

– Какая я глупая. Конечно, надо было оставшееся время провести в твоем отеле. Все получилось так неожиданно. Прости меня.

У Германа было спокойно на душе. Ему не хотелось думать о будущем.

Сan't buy me love. If you say you love me too…

В самолете он вспомнил Еву Яблонскую. Десять лет назад Герман оказался по делам в Милане. Почему-то ему захотелось найти свою петербургскую приятельницу, путану Еву. Жива ли она? Ей, наверное, уже шестьдесят или около того.

Он безуспешно пытался воспроизвести в памяти место, где находится квартира, в которой была их последняя встреча. Нет, он даже примерно не помнил района. Да и живет ли она в той же самой квартире? Столько лет прошло.

Герман взял такси и прокатился по нескольким отелям, в которых, как он предполагал, она по вечерам могла «работать». Потратил два вечера на безрезультатные поездки. Потом бесцельно гулял по городу и неожиданно встретил Еву уже под утро на одной из улиц, идущих к площади Дуомо.

Она была в длинном мужском пальто – когда-то он видел на ней что-то похожее, но теперь оно было уже изрядно потрепано. На ногах – мягкие, чуть ли не комнатные туфли. Она стояла у входа в большое кафе, опустив голову и упершись взглядом в тротуар. Герман подошел к ней вплотную – так, чтобы Ева заметила его ботинки. Она подняла голову, и он увидел знакомые усталые, грустные, но все еще полные нежности глаза.

– О мой дорогой! Тебя прислало само небо.

Объяснила, что ждет, когда откроется метро, чтобы вернуться домой. А в кафе зайти не может, потому что нет денег. Герман отвел ее в кафе.

– Что случилось, Ева?

Она рассказала, что «спонсор» скончался несколько лет назад. Никаких средств он ей не оставил. И теперь она живет только на то, что сумеет сама заработать. Последние два дня она провела дома – не было сил выйти на улицу. Ее теперь частенько подводит сердце. Сегодня уже вышла на работу – но напрасно. Дойти до дома ей недалеко, но она боялась, что по дороге ей станет совсем плохо. Вот и решила дожидаться метро. Время от времени Еве становилось дурно, она прекращала говорить и бралась рукой за сердце.

Когда Ева закончила есть, Герман отвез ее домой и помог подняться в ту самую скромную квартирку, в которой он однажды побывал. Ева не раздеваясь, прямо в пальто повалилась на кровать. Герман предложил помочь ей раздеться.

– Не волнуйся, мой милый. Я полежу немного, а потом сама разденусь.

– Тебе следовало бы лечь в больницу. У меня есть тут хороший приятель, врач, я могу все устроить.

– Ты меня совсем не знаешь. В больнице я буду «больная номер сто». А я не такая, как все. Я – Ева Яблонская. Да, та самая, к ногам которой падали знаменитые маэстро и министры. У которой были доллары и бриллианты. Ничего этого уже нет, сейчас перед тобой просто старая женщина, сердце которой не выдержало слишком большого количества эмоций, которыми я всю жизнь подпитывалась, словно наркотиками. Да, старая, умирающая женщина. Но я все-таки Ева Яблонская. И об этом известно не только в России, но и здесь, в Италии.

Герман сидел на колченогом стуле и с ужасом смотрел на ее бледное лицо, исчезающее и почти сливающееся с белым фоном подушки.

Возвращаясь домой в самолете, несущем его в Москву, Герман думал о том, что его Ана, видимо, уже прошла в Майами первую репетицию своей будущей развязки. Ему стало понятно, что десять лет назад он был свидетелем смерти именно Анастасии Штопоровой: считал, что умирает Ева из Петербурга, а на самом деле сидел у постели умирающей Аны.

Но тогда он еще не знал, что встретит свою Ану. «Традиционная эффектная смерть в нищете – благодарный сюжет для бульварного романа», – размышлял Герман, глядя на Еву. Русская Королева Мабилль…

– Мне уже бывало так плохо, как сейчас, – очень спокойно произнесла она, прерывая его размышления. – Но я не собираюсь пока умирать. Может, я еще и не умру.

Герман оставил ей денег и вернулся на следующий день. Он боялся, что опоздает, но ошибся. Она лежала в кровати под одеялом, ее лицо порозовело, и глаза светились обычным лукавством.

Он огляделся по сторонам и нашел знакомую фотографию Евы в волне прибоя. Молодая, счастливая, тело едва прикрыто синеватой кисеей. Прижимает к обнаженной груди огромный букет чайных роз. Улыбающаяся красавица Ева Яблонская – такая, какой она была на пике своей молодости и красоты.

– Тебе, наверное, покажется смешным, что я храню фотографию как память о лучших годах моей жизни.

Герман вспомнил ночь, проведенную с Евой в этой квартире. Тронутое временем тело Евы сохраняло тогда еще свою русалочью привлекательность. Тронутое временем! Опять вспомнилась Ана. Сегодняшняя Ана, – блистательная, разящая, неотразимая… Но уже тронутая временем. Дежавю.

– Я тебе говорила, Герман, в чем твоя беда? Почему ты здесь? Говорила? Ну ничего, повторю еще раз. Ты несчастен в любви, мой милый. Твой запас любви гораздо больше, чем от тебя требуют. И вот то, что остается невостребованным, ты приносишь мне, умирающей старой шлюхе. Но я ухожу, и история твоей подружки Евы заканчивается. Ты еще встретишь ту, которой захочется отдать все силы своей нерастраченной души.

«Как она догадалась, что в моей семье не так все хорошо? Откуда она узнала, что мне еще предстоит новая любовь? Интуиция не подвела ее даже у роковой черты или, может, она просто хотела меня поддержать? И оказалась абсолютно права. Прошло пять лет, и я встретился с Аной».

Ева протянула руку к ночному столику за стаканом с водой. Ее пальцы дрожали, и она не могла поднести стакан ко рту. Герман взял ложку и наклонился к ней, чтобы напоить. В мертвой тишине комнаты он услышал хриплое дыхание больной и бульканье воды в ее горле. «Вот они, ее последние действия», – вдруг с необыкновенной четкостью осознал Герман. Наверное, он и раньше уже понимал, что происходит. Но отчетливые судорожные звуки в застывшей, замороженной атмосфере комнаты заставили его наконец осознать неизбежность происходящего.

Герман обещал вернуться завтра. Она попросила включить магнитолу и подобрать хорошую музыку. Когда они прощались, в комнате Евы негромко звучал высокий мужской голос, певший по-итальянски: «I venti dolci avvolgano la mia morose»[143]143
  Нежные ветры окутывают мою девушку (итал.).


[Закрыть]. Наступали сумерки, предметы теряли свои очертания и расплывались, на снимке Евы цветы и лицо слились в одно светлое пятно. Глухая стена напротив с разноцветными кирпичными заплатами и штукатуркой в разводах превратилась в сплошное декоративное панно. Участок неба, ограниченный этой стеной и непрерывной линией домов, казался куском измятого картона, залитого ядовитой, глубоко въевшейся темно-синей краской.

– Мне теперь гораздо лучше. До завтра, милый мой дружочек, – сказала Ева, и ее голос звучал абсолютно умиротворенно.

Весь ее природный запас чувственности и душевного богатства, следы которого остались в огромных и нежных глазах, еще не стал мертвым грузом, умерли лишь возможности.

На следующий день Герман приехал к ней со своим приятелем, итальянским доктором. По дороге он рассказал ему вкратце историю Евы и предположил, в чем, как ему кажется, состоит ее заболевание.

Они остановились около ее двери и услышали звуки музыки. Герман постучал. Ответа не последовало, они вошли в квартиру.

Ева лежала на кровати – мертвые глаза смотрели в потолок, нижняя челюсть отвисла. На полу в луже воды лежал разбившийся стакан. Из магнитолы струилась мелодия.

Герман долго смотрел на Еву. Потом закрыл ее тело найденной в шкафу простыней. И они тихо, на цыпочках, будто боясь потревожить усопшую, вышли из квартиры. Доктор зашел к консьержке и сказал, что Ева умерла.

– Не может быть! – заполошно закричала консьержка, набросила на плечи шаль и куда-то убежала. Кастрюля, стоявшая на огне, продолжала кипеть и булькать, до тех пор пока переливающаяся через край вода не загасила огонь.

Итальянец довез Германа до отеля. Всю дорогу они молчали. Сейчас Герман вспоминал о том, что, когда он вернулся в отель, в его голове долго еще звучала музыка, которую он слышал в комнате Евы.

Тень отступала вслед за солнцем, кричали и пели птицы, поднимался пар над деревьями, в лужах мылись и отряхивались воробьи. Перед его глазами поднимался радостный утренний мир, до которого Ева так и не дожила. Она ушла перед самым рассветом.

Вместе с ней ушел целый мир. Прекрасная жрица любви в белой прозрачной рубашке и Сандро Церетели, который стоял на коленях перед ее кроватью и рыдал, словно ребенок.

В вечерней газете бросился в глаза подзаголовок: «Ева Яблонская, которая в свое время была одной из самых ярких женщин Советской России, скончалась вчера в одном из номеров грошовой гостиницы Милана».

Это неверно. Она жила просто в доме, никак не в гостинице. В статье рассказывалась история ее жизни. Откуда они все это взяли? Списки людей, связавших так или иначе когда-то свою судьбу с путаной из Ленинграда. Партийные боссы, озабоченные построением светлого будущего для всего человечества, которые при этом не хотели забывать о своих маленьких человеческих слабостях; богатые сынки известных и обласканных партией деятелей культуры, разъезжающие на престижных «Волгах» и «Победах»; сами старцы от искусства, которым давно уже все в жизни было дозволено; надменные кавказцы, которые гроздьями падали к стройным ногам северной богини… Многие прошли через ее объятия или касались орбитами на огромных скоростях.

Потом переезд в Италию. Ее миланские покровители. Принадлежавший ей дом свиданий. Арест по обвинению в торговле наркотиками. Об этом Ева никогда не говорила Герману – видимо, не считала это особо важным. Постепенное и медленное увядание, сползание к нищете и традиционно эффектная кончина – подходящий финал публикации в бульварной прессе. С ней случилось ровно то же, что и с Королевой Мабилль. Разница лишь в том, что Елизавета Мёран скончалась в больнице.

То же убожество грошовой эстетики. Обе заслуживали лучшего.

Ева и раньше говорила Герману: «Не хочу быть номером сто. Я все-таки Ева Яблонская. И я умру одна».

В ней жило разрушительное тяготение к несчастью, постоянное сознание своей обреченности. И в этом состояло ее особое трагическое очарование. Единственное, чего ей удалось достигнуть, – далекое и медленно слабеющее сожаление, напоминающее уходящую музыку, которое почувствовали все, кому довелось испытать ее радостно-печальную и незабываемую близость.

Почему Герман так упорно думал о последних встречах с Евой? Он вспоминал Еву, а прощался с Аной.

Как они похожи: их стремление к радости, к счастью, к празднику, вера в себя, упоение успехом – и тщета их жизненных устремлений. Бесславное фиаско ждет в конце пути всех этих прекрасных дам: ди Кастильоне, Королеву Мабилль, Викторин Мёран, Агостину Сегатори, Жанну Дюваль, Еву Яблонскую… И его Ану в том числе.

Он тоже испытал с ней радостно-печальную и незабываемую близость. А теперь видел стремительное и неотвратимое падение Аны. Ей вновь предстоит операция. В чем причина очередного медицинского вмешательства? Речь идет о разрушении носоглотки, деградации костной и хрящевой ткани. Но ведь тогда ей все нарастили и восстановили ткани. Что же теперь? Опять кокаин? Он не заметил странностей в поведении. И зрачки нормальные… Однако теперь она живет в необыкновенно раскованной Америке со скабрезными надписями в каждой витрине, ее окружают ужасные эскортницы, сомнительный, связанный с мафией Дауд, чернокожие гопники местного Гарлема, подворотно-пацанская субкультура рэпа плюс телевизионная дешевка типа «купи-продай». Разве можно подпускать подобное так близко к себе? Сползание… Герман ощущал, всем своим существом чувствовал это ее непрерывное и безнадежное сползание в яму, которое, увы, он уже не сможет остановить.

Часть 4
Возвращение Улисса

41

Человек рождается и уходит в плавание по незнакомым морям жизни. А потом возвращается к истокам. Всегда возвращается. И умирает.

Вся наша жизнь состоит из отправлений к неизвестным пределам Ойкумены и возвращений домой. Человечество было изгнано из Эдема. Сейчас оно уже достаточно накуролесило, набедокурило. Пора бы блудному сыну возвращаться домой – Отец Небесный зовет нас.

Тридцать с лишним лет Германа носило в поисках фантастической, невыразимой, неземной любви, а дома его ждала терпеливая, верная, любящая Пенелопа, не помышляющая о злобных и корыстных женихах, претендующих на место царя Итаки.

Лера знала о беспокойном характере своего Одиссея. Она просто ждала, когда ее царь вернется из плавания. «Никто не знает, кроме Одиссея, могучего лукавого владыки, как хороши набитые дровами беспечные родные очаги!»[144]144
  В. Луговской, «Как человек плыл с Одиссеем».


[Закрыть] И рядом с ней всегда был Телемах.

Герман же попал во власть злобной волшебницы Цирцеи. Что с ним случилось во время поездки в Майами? Он опустился до самого дна и, оттолкнувшись от него, нашел силы для подъема наверх. А до этого был очарован нимфой Калипсо, обещавшей ему вечную любовь и молодость, – это был трехлетний период встреч с Аной. Вот как оно получается: Ана для него – Цирцея и Калипсо в одном лице. С одной стороны, унижение и обида, с другой – обещание праздника молодости и любви.

Пора бы всем возвращаться на круги своя.

Вот Герман и возвращается.

А куда возвращаться из плавания Анастейше? Найдет ли она свой берег?

Вернемся в Париж и к Викторин Мёран. За время ее отсутствия произошло много громких событий: франко-прусская война, осада Парижа, Парижская коммуна.

Мане ушел воевать, он стал офицером артиллерии и был ранен.

Дега патриотично записался добровольцем в армию, но во время стрельб обнаружилось, что художник плохо видит правым глазом – это было началом болезни, которая обернулась в конце жизни практически полной слепотой. Он был разочарован тем, что ему назначили канцелярскую работу в Провансе.

Ренуар был призван в кавалерию. Моне и Писсарро не пожелали воинской славы: Моне покинул Париж и отправился в Голландию, а Писсарро отплыл в Англию. Сезанн уехал подальше от Парижа, в рыбацкую деревушку Л'Эстак на юге Франции. Многие другие тоже бежали из столицы, вместо того чтобы остаться и защищать ее.

Фредерик Базиль, один из основателей импрессионизма, ушел добровольцем на фронт, его убили в бою под Бон-ла-Роланд. Ему было неполных двадцать девять лет.

Гюстав Курбе примкнул к Парижской коммуне, управлял при ней общественными музеями, был комиссаром по культуре и руководил разрушением Вандомской колонны.

Луи-Наполеон оказался в изгнании в Лондоне. Головокружительная история, бесславный конец, Париж стоит обедни!

Мане не видел Викторин более шести лет. Она не дала ему никаких объяснений по поводу своего долгого отсутствия.

Вернулась Мёран без Туанетты, повара и слуг. Ей не удалось сохранить ничего из того, чем раньше ее столь щедро одаривали богатые покровители.

– Почему мы так много времени потратили впустую, бегая друг от друга? – спросила Викторин у Эдуарда.

– Жизнь не может быть измерена временем, – ответил Мане. – Она всего лишь череда впечатлений.

Викторин вновь согласилась позировать художнику.

«Эдуард Мане пишет „Партию в крокет“, а в соседнем садике, принадлежащем его приятелю, тоже художнику, – „Железную дорогу“.

У решетки, расположенной перед полотном Западной железной дороги, сидит женщина, рядом с ней стоит девочка. Эта женщина, чей силуэт присутствует и в „Партии в крокет“, – да, ее не сразу узнаешь, но ошибки тут нет – это она, конечно, она, Олимпия, Викторин Мёран», – свидетельствовали искусствоведы.

У Викторин обнаружились и собственные притязания: отныне она тоже будет писать картины и добиваться почестей в Салоне. После поездки в Америку она не только вновь позировала Мане, но и стала брать уроки живописи. Ей отчасти удалось осуществить свои мечты; она несколько раз экспонировалась в Салоне: в тысяча восемьсот семьдесят шестом (в год, когда не приняли «Художника» и «Стирку» Мане) она выставила портрет, а в тысяча восемьсот семьдесят девятом году – «Нюрнбергскую бюргершу XVI века».

После смерти Эдуарда жизнь Викторин пошла под уклон. Она стала питать слабость к алкоголю и завела любовные отношения с известной натурщицей Мари Пеллегри. Затем наступило время полной безвестности.

Можно было только строить догадки, что стало с Викторин, когда спустя шесть месяцев после похорон живописца, в начале августа тысяча восемьсот восемьдесят третьего года, мадам Мане[145]145
  Сюзанна Мане, урожденная Леенхофф, – пианистка, жена и модель художника Эдуарда Мане.


[Закрыть], вдова Эдуарда Мане, обнаружила среди корреспонденции любопытное письмо: «Вам, несомненно, известно, что я позировала для многих его картин, особенно для „Олимпии“, его шедевра, – писала Викторин. – Г-н Мане принимал во мне большое участие и часто говорил, что если он продаст картины, то уделит мне какую-то сумму. Я была тогда слишком молода, беззаботна… Уехала в Америку. Когда я вернулась, г-н Мане, который как раз продал много картин г-ну Фору, предложил мне кое-что. Я отказалась; но, когда благодарила, сказала, что если не смогу больше позировать, то напомню ему об этом обещании. Эти времена настали раньше, чем я предполагала; в последний раз, когда я видела г-на Мане, он пообещал заняться мною, помочь устроиться билетершей в театр и еще сказал, что отдаст то, что мне причитается…»

Не имеющая ни работы, ни денег Викторин взывала о помощи к мадам Мане. Неизвестно, как ответила на эту просьбу вдова живописца. Но никакая щедрость не могла уже остановить необратимое падение прославленной «Олимпии».

«В последний раз Меран выставляла в Салоне тысяча восемьсот восемьдесят пятого года свой автопортрет. Торгуя своими увядшими прелестями, она пыталась дополнительно выручить жалкие гроши тем, что предлагала какие-то рисунки клиентам сомнительных заведений Монмартра. Потом ходила с ручной обезьяной и играла на гитаре перед кафе на площади Пигаль. Пила. Ей дали прозвище Ля Глю – „Смола“. Около тысяча восемьсот девяносто третьего года Тулуз-Лотрек время от времени бывал в ее убогой лачуге и приносил ей сласти» (Перрюшо).

Так бесславно и одиноко складывалась жизнь Викторин, пока в тысяча восемьсот девяносто восьмом году она не познакомилась с некой Мари Дуфур. С ней она переехала в парижский пригород Коломб, где и умерла в преклонном возрасте семнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

42

Не знаю, что со мной. Я весь горю, не могу ни оценить, ни понять… Что происходит? Похоже, опять помутнение рассудка. Теперь я уже ничего не понимаю.

Вроде повидался со Стейшей, она рада мне. Опять роман в письмах, просто гимназисты какие-то – смех, да и только.

Решил все-таки вернуть должок Леньке Мелихову – не буду же я подставлять вторую щеку? Перед моим отъездом в Майами он выглядел немного испуганным – посмотрим, как теперь заговорит. А если ему тогда показалось, что именно я был не в себе? Ни с того ни с сего взял и поехал в Майами – конечно, не в себе!

Может, Ана действительно пошутила? Очень уж я на нее напирал, а она не терпит вторжения в личное пространство, вот и выложила свою наскоро придуманную версию. Что у нее может быть с этим слизняком? Не верится как-то. Но я решил все-таки покошмарить его для острастки.

В общем, чуть было глупостей не наделал с этим Ленькой. Прилетел в Москву. Вот, думаю, сейчас перекину деньги на карту Аны, а потом зайду к красавчику Мелихову, поговорю с ним – ну, по обстановке, – а вечером – домой, в Питер.

И вдруг Ана звонит. Прости, говорит, меня, дуру. «Плохо тебя встретила. И нервы тебе порчу. Наговорила с три короба – только чтобы подразнить. Ты же со мной столько не связывался, пропал». «Так я и телефона твоего не знал», – отвечаю. «Ящик знал, скайп знал, мессенджер знал. Вот и получай по полной. Да нет, о Дауде я тебе все правильно сказала, он мне действительно помог – можно сказать, что и спас. А о Леньке – ерунда, не вздумай на него наезжать. Прошу тебя: ни слова о нашем разговоре – а то неудобно получится. Короче, не звони ему. Мальчик ни в чем не виноват. Ну, поухаживал немного. Помогал. Все очень мило. Да и когда это было? Герман, если я кого и любила, то, наверное, только тебя. Не хотела сама себе признаваться. Потому что гордая. А у нас с тобой всегда было полное взаимопонимание.

Послушай меня, ты большие деньги-то не перегоняй на карту, сохрани для лучших времен. Они нам пригодятся. Из того, что ты положил, я закрою кое-какие долги. И билет куплю. Да, я поеду в Россию. Вначале – в Москву. Того, что ты положил, хватит на операцию. Это два-три месяца. Хочу операцию в Москве сделать, у меня в столице хирург челюстно-лицевой, я ему доверяю – мастер от Бога. Приедешь в столицу – повидаемся, это же не в Майами лететь. Вместе встретим Новый год. Или я к тебе прикачу на каникулы. В общем, как-то так. С Даудом проблем не будет. А разберусь с операцией – переберусь к тебе. Устроим себе медовые полгода. У меня есть такая идея… Ты же не привязан к работе? Можешь уволиться, когда захочешь. Возьмем круиз на шесть месяцев – и по жарким странам. Разве мы не заслужили праздника? Я так счастлива, Герман. Уже хочется поскорее домой. Скучаю по тебе. И по Москве тоже. Ты рад, ты ведь хотел этого?»

А я уже и не знаю, радоваться или нет? Такое тягостное впечатление осталось после Майами. Вообще-то, не сомневаюсь, что мне с Аной будет хорошо. Это моя женщина, и я к ней очень привязан. Она умеет превращать каждый день в праздник – так что на ближайшие полгода или больше карнавал нам гарантирован. Но жизнь не только и не всегда праздник, смогу ли я выдержать беспрерывный накал обоюдного обожания? Сможет ли она его выдержать? Мы для семейной жизни не особо подходим друг другу. Еще большой вопрос, получится ли из нас любовная пара в нашем неюношеском возрасте? Впрочем, не стоит загадывать… Пусть пока лечится. Потом будет интересная поездка. Попробуем начать все сначала.

Хорошо, что она вовремя позвонила, а то я устроил бы разборки с Мелиховым. Возможно, у них все не так чисто. Да нет, Ана, конечно, права, сколько лет прошло – какое сейчас это имеет значение?

Главное, что моей женой будет теперь девушка эскорта. Эскортница высокого уровня! Красивая, ухоженная, образованная, умная, умеющая строить отношения, умеющая поддержать беседу. Что касается издержек… Любит иногда выпить. Возможно, временами курит не то, возможно, нюхает. С этим придется смириться. Издержки всегда есть. Вот британский принц Эдуард, будущий герцог Виндзорский, встретил на балу свою судьбу – великосветскую американку, дважды замужнюю Уоллис Симпсон. Пришлось выбирать: трон или свадьба. Юный принц без колебаний выбрал второе: «По сравнению с тем, что получил, я отказался от очень немногого».

Вот я и обдумываю, что и как. В общем, неплохо провести полгода в круизе с любимой. Средства есть. Что же я тогда распереживался? Она приедет в Москву, все постепенно наладится. У меня такое впечатление, будто мы не расставались, будто не было двухлетней разлуки.

Обзавестись женой из элитного эскорта, с шлейфом продвинутых плейбоев и богатых спонсоров, – довольно распространенная мужская фантазия. Но лишь самые рисковые представители сильного пола могут воплотить ее в жизнь.

Снится мне, что мы с Лерой дома. А в гостях у нас Ана. Зашла после какого-то литературного мероприятия. Лера гремит посудой, хлопочет по хозяйству. На столе много разной еды, Ана сама берет, что ей надо, и настроение у нее преотличное. Мне тоже следовало бы перекусить, чаю попить и разогреть что-нибудь из мясного. А в голове раздрай, все путается. Куда-то поставил кружку с чаем. Не вижу, где эта чертова кружка! Не понимаю, как разогреть второе, – что-то не так с моей головкой. Ане хоть бы что! У нее и мысли нет, чтобы помочь мне. Лера вовсю грохочет посудой, Ана что-то рассказывает и почему-то на английском. А я никак не могу ее понять. То ли говорит тихо, то ли Лера слишком громко посудой грохочет. И вроде Ана собирается переночевать у нас, но не просто у нас – со мной в одной постели. А я так рассуждаю: «Ну ладно, сегодня пусть. А вдруг она и завтра придет? И как тогда мне объясняться с Лерой? Нет уж, это, пожалуй, too much!» Проснулся и думаю, что за ерунда привиделась?

Два мира, два Шапиро.

Прилетаю в Питер. Неожиданно звонит Лера – словно почувствовала что-то.

«Герман, дорогой, как я по тебе соскучилась. Хочу обрадовать – твоя Лера полностью восстановилась. Неизвестно, на всю ли жизнь, никто гарантий не даст, но сейчас все отлично. Немецкое лечение принесло результаты. У меня такое настроение, ты даже не представляешь! Я вся как в огне. Столько сил: хочется и того и другого, всего хочется. Какая же я была дура, что отказалась от нормальной жизни с тобой. По своей же инициативе и отказалась. Тебя задвинула неизвестно куда. Прости меня, родной. Я теперь хочу всего, что мы за столько лет упустили: и воскресных завтраков, и прогулок по лесу, и путешествий. И конечно, близости. Если получится, может, мы еще и братика сделаем Андрею. Ничего не поздно, в наше время все возможно. А у Андрея все нормально. В общем, я собираюсь. Доберусь сама. Я теперь снова молодая и сильная. И очень красивая, увидишь меня – упадешь. Такая, какой была при нашей первой встрече, даже лучше. Готовься. Я тоже готовлюсь. Закончу здесь дела и через две недели – в Питере. Обнимаю, дорогой. У тебя небось бардак в квартире? Вызови Нюру, наведите порядок. У нас будет новоселье. Соскучился по семейной жизни? Я тоже соскучилась. Целую тебя. На связи».

Вот это неожиданность! Полный пердимонокль! Опять двадцать пять. Вновь их двое, а я один. То, что я вытащу Ану из американского гадюшника, может, и неплохо – она там загнется. Но у нее была собственная жизнь. Если бы я знал, что так повернутся дела у Леры, ни за что бы не поехал в Майами. А теперь что получилось?.. То никого, то все сразу – «осенний марафон»! Что же делать? Есть еще время подумать. Знаю только одно – Леру я ни за что не брошу, с какой стати? Она действительно жена и самый близкий человек. Да, были сложности, но сейчас все позади. Ану тоже разочаровывать не хочется. Что ей сказать – извини, подруга, даю отбой, никуда мы не поедем? Нет, так дело не пойдет. Круиз возьмем не на полгода, а месяца на два. Может, кривая и вывезет куда-нибудь.

Рёк ведь преподобный Данелия: «Ты бы врал где-нибудь в одном месте. А то, когда и там и тут, по-моему, хлопотно очень». Куда там, кто внемлет речам преподобного? «Осенний марафон» с неизбежностью смены времен года настигает каждого к пятидесяти.

Все получилось совсем иначе. Лера приехала, как обещала, – и это было здорово: у Германа с Лерой началась новая семейная жизнь.

Ана же почему-то не торопилась возвращаться в Россию. Вначале сообщила: появился выгодный контракт, она ждала его полгода и вот сейчас все сложилось, но это ничего не меняет, просто она приедет позже. Через месяц или полтора.

Потом ее возвращение было отложено еще на два месяца. А через некоторое время звонки из Майами прекратились. Его вызовы оставались безответными. На письма, посланные по имейлу, скайпу, мессенджеру, – никакой реакции. Похоже, Ана вновь решила лечь на дно: такая вот Yellow Submarin.

От поездки в Майами у Германа осталась только визитка Van Dyke Cafe. Он позвонил по указанному номеру. Может, она бывает в том кафе – ведь заведение действительно считалось одним из символов Майами-Бич, а то и всего города. Автоответчик сообщил, что ресторан закрыт. Владелец здания решил сдать помещение в аренду. У Германа заныло сердце.

Он поинтересовался дубликатом карты, выданным Ане. Почти все деньги остались на счете. Полгода он пытался разыскать родственников Аны в России – безрезультатно. Разыскивал и Дауда из Эмиратов – тоже бесполезно!

Однажды в сети Герман наткнулся на знакомую мордашку. Ба, да это же Наталья, которая именовала себя Рыболовом! Она действительно вела видеоблог, в котором проходила под именем Ната Ку. Разыскал он и ее Instagram. Написал, что не может выйти на связь с Аной, очень беспокоится. Может, Ната Ку знает, что случилось. Обращался несколько раз. Та будто не замечала его посланий. В конце концов он написал, что, если ей неудобно отвечать в Instagram, его, Германа, можно найти на ФБ и написать ответ в «личке». Вскоре по мессенджеру ФБ пришел ответ: «Мне очень жаль, Герман. Но Аны больше нет. Полгода назад она скончалась от передозировки». Он всегда боялся чего-то такого… Как нелепо, этого никак не может быть. Нет, он не поверил явной отписке дрянной девчонки! Очередная мистификация, вранье – то ли по сговору с Аной, то ли по своей инициативе. У современных эскортниц, похоже, не осталось ничего человеческого.

Прошло еще полгода. На одном из литературных вечеров Герман столкнулся с Аликом Цукерманом. Рассказал о том, что виделся с Аной в Майами, а теперь она в очередной раз пропала.

– Она здесь, – ответил Алик. – Я видел ее в Москве на презентации в «ИнтерКонтинентале». С трудом узнал. Ана полностью сменила имидж и масть, но перепутать ее с кем-то невозможно – слишком уж необычные у нее черты лица и фигура. Она была в сопровождении группы весьма респектабельных мужчин. По-моему, арабы. Подошел к ней, хотел поговорить. Она ответила с сильным акцентом: «Извиныте, таваръыщ, вы абазнались. Я – не Анастасыя, и, мнэ кажется, мы с вами ранээ не встречалыс». В общем, не удалось нам поговорить – арабы тут же предложили мне удалиться. Довольно вежливо, правда, но тем не менее с элементами угрозы, как мне показалось.

Присутствовавший при их разговоре Миша Векшин со свойственной ему безапелляционностью громогласно заявил: «Да не слушай ты его, Герман! Алику везде его любимая Штопорова мерещится. Он рассказывал что-то подобное и полтора, и два года назад, когда она точно во Флориде обреталась».

Можно ли разыскать подлодку, которая по приказу командира легла на грунт?

Жива ли Ана? Действительно ли она столь бесславно ушла в мир иной?

Трагическая судьба Джульетты, так и не дождавшейся своего Ромео.

Или вернулась на круги своя, туда, где чувствует себя как рыба в воде, в комфортную для нее зону вечного эскорта? Нежная нимфа Калипсо, обещающая своим избранникам вечную молодость и любовь и каждый раз оборачивающаяся к ним в конце концов недобрым лицом волшебницы Цирцеи, беспощадно превращающей влюбленных в нее мужчин в стадо свиней.

На эти вопросы, похоже, у Германа не было ответа. Впрочем, ему было теперь уже не так важно, где она. Он рассуждал так: «Ана многое понимала и чувствовала лучше меня. Тонкая натура, настоящая ундина, она позаботилась не только о себе, но и обо мне. Слава Создателю, у нас был потрясающий роман, и я до конца дней не забуду эту чарующую женщину».