Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

19

Герцог Филипп де Морни, член тайного совета Бонапарта, незаконнорожденный сын графа де Гэбби, во времена Июльской монархии стал героем Алжирской войны, впоследствии управлял тайными пружинами переворота 1851 года, затеянного Луи-Наполеоном. А теперь он был председателем Законодательного корпуса, одним из столпов Второй империи. Ему принадлежали железные дороги, фабрики, газеты, недвижимость. Одним движением руки он начинал войны в Старом и Новом Свете, смещал министров в правительствах европейских держав.

Почти год назад Викторин получила первое приглашение на маскарад во дворце герцога де Морни.

Принять proposition[64]64
  Предложение (фр.).


[Закрыть] герцога или игнорировать его? Ее ежедневник был переполнен записями о предстоящих визитах: Ротшильд и целый табун других ее жеребцов-поклонников сопровождали Викторин на балы-маскарады, танцевально-музыкальные вечера, светские мероприятия. Она завела к тому времени собственный салон и по вечерам каждую среду в своей лимонно-желтой гостиной принимала князей, титулованных эмигрантов, послов, художников и фабрикантов по вечерам каждую среду. Главной звездой салона был Бодлер, который читал стихи из скандального сборника «Цветы зла» перед известными литераторами, такими как Альфонс Доде, и начинающими писателями, к коим относился тогда Эмиля Золя.

– Предупреждаю вас, дорогая, – сказал ей тогда Бодлер по поводу приглашения на маскарад. – Этот человек может разбить ваше сердце.

– Интересно, где вы нашли сердце у такой бессердечной сердцеедки, как я? – рассмеялась она.

– Тем не менее будьте осторожны, Викторин, – не унимался Бодлер. – Вы устремляетесь в совсем иной мир. Там другие правила, и я волнуюсь за вас.

– Милый Шарль, разве вы не знаете, я дитя парижских улиц и умею постоять за себя. Так всегда было, есть и будет.

Присутствовавший при разговоре Андре, знавший привычку Викторин несколько искажать факты, касающиеся ее происхождения, улыбнулся:

– Интересно, кто здесь дитя парижских улиц? Я знаю дочь австрийского учителя фехтования, это не вы? Или вы все-таки дочь итальянских придворных музыкантов? Еще я слышал об одной очаровательной девушке, которая родилась в Санкт-Петербурге и сбежала в Париж, чтобы стать балериной против воли родителей.

– Какая яркая жизнь у вас получилась, – воскликнул Мане, едва сдерживая смех. – Вы, оказывается, из Санкт-Петербурга? Не порадуете ли нас парой слов на родном языке?

– Как ви поживьети? Я те льюблью.

Викторин произнесла две единственные фразы, которые она выучила, общаясь со своим русским покровителем, и теперь наслаждалась удивленным выражением лица Эдуарда.

– Герцог может позволить себе выбирать самых ослепительных женщин – от аристократок до актрис. И те и другие буквально преследуют его, – продолжал Бодлер.

Он соединил пальцы в пирамиду и с шутливой серьезностью произнес:

– Используйте тактику великого Наполеона: надо неожиданно напасть на врага и заманить его в ловушку. Заинтригуйте герцога, соблазняйте и одновременно давайте отпор ухаживаниям. Делайте ровно противоположное тому, что он от вас ожидает.

– Он властный и расчетливый человек, который понимает, как и кем надо манипулировать, чтобы получить то, что ему надо, – сказал Эдуард.

– Откуда вы-то это знаете? – удивилась Викторин.

– Мы знакомы с герцогом по Жокей-клубу, и у меня есть друзья, имевшие с ним деловые отношения. Он совершает операции на бирже только тогда, когда абсолютно уверен в выигрыше. Он выставляет на скачки собственных лошадей чистокровной английской породы, спекулирует на сомнительных государственных земельных сделках и является серым кардиналом, стоящим за троном.

Две недели назад, когда над Парижем пылал сентябрьский закат, пронзительный, словно сурик, Викторин передали письмо с приглашением в загородное имение герцога по случаю открытия охотничьего сезона.

– А теперь послушай меня, милая девочка, – сказала мадам Макмиллан, ближайший друг императора, взмахнув рукой так, что зазвенели золотые медальоны-браслеты с портретами трех ее покойных мужей. – Зачем тебе отказываться от моего племянника? Что за глупые мысли! Хотя он и не осознает этого, но на самом деле охотник как раз ты, а он – просто олень. Ах, какая ты хорошенькая, прямо как я в молодости! Отправимся к моей портнихе, ты закажешь у нее несколько чарующих нарядов.

– О дорогая Викторин, могу ли я вас так называть? – Матильда Бонапарт, хозяйка знаменитого салона времен Второй империи и Третьей республики, племянница Наполеона I, дико жестикулировала, перекладывая при этом сигарету из одной руки в другую, успевала говорить, затягиваться и пускать кольца дыма в арабески над ее головой. – Вы должны стать фавориткой герцога. Викторин, это бы иссушило ее. Она бы скукожилась и умерла. Просто растворилась бы в воздухе.

Викторин на мгновение почудилось, что она оказалась в сумасшедшем доме.

– О ком вы говорите?

– Об императрице Евгении, конечно же, – ответила Матильда. – Женщины приходят и уходят. – Она заглянула в глаза Викторин. – Вас и вашу Олимпию будут помнить всегда или по крайней мере долго после того, как все остальные будут забыты. Через сто лет перед вашим портретом в каком-нибудь величественном зале будут трепетно перешептываться. Красота не уникальна в нашем кругу. Но вы призвали к жизни чувство Возвышенного. Знаете ли вы, что это такое, Возвышенное?

Викторин отрицательно покачала головой.

– Возвышенного можно достигнуть только через страдание, которое предшествует красоте, – вздохнула Матильда. – В вашей жизни были страдания, я это вижу. Мане тоже видит, вот почему вы его идеал.

У герцога де Морни много врагов, но самым влиятельным из них была императрица Евгения. Между ними не прекращалось непримиримое соперничество за благосклонность императора.

Герцог сопровождал императора Луи-Наполеона во время предварительного осмотра Салона императорской семьей и остановился в галерее перед шокирующей картиной.

Это была «Олимпия». Он был пленен женщиной на холсте и не обращал ни малейшего внимания на осуждающий гул придворных и приглашенных гостей.

Флюиды интриги густо нашпиговали парижский воздух, назревали буря, скандал, охота, но кто охотник, а кто его жертва?

После беседы с мадам Макмиллан и принцессой Матильдой Бонапарт Викторин решила принять приглашение герцога и вскоре отправилась в путь, чтобы провести две недели в загородном поместье герцога де Морни.

Она устроилась в отдельном купе вагона первого класса и задумалась. Что можно ждать от встречи с герцогом? Как он поведет себя с ней? Викторин чувствовала ту же нервозность, что и в день знакомства с Эдуардом Мане в балетном зале для репетиций, когда она рассчитывала на встречу с богатым магнатом, но никак не с художником.

Ее клонило в сон; в неспокойных объятиях Морфея ей вспоминалась другая поездка, в которую она отправилась несколько лет назад из своей деревни в Эльзасе. Викторин то просыпалась, то засыпала, пока ее окончательно не разбудил резкий толчок поезда, дернувшегося на подходе к станции.

Она вышла из вагона точно так же, как во время первого приезда в Париж.

– Арно, – обратился Филипп к конюху, – вороной скакун не подойдет мадемуазель. Его возьму я. А ты оседлай для нее Лулу.

– Нет, нет, нет, этот конь мой! – Викторин повернулась к великолепному вороному жеребцу английской породы. Она была в восторге от его сверкающей шерсти и красиво заплетенной гривы. – Ну-ка, скажи, красавец, как твое имя?

Благородное животное смотрело на нее настороженно. Викторин воркующим голосом пыталась успокоить скакуна и поглаживала его мускулистую шею.

– Ярость! Его зовут Ярость, – воскликнул Филипп. – Разве его имя не говорит о том, что это за конь? Он слишком велик для вас. Он безудержный. И совсем непредсказуемый.

Викторин взяла поводья.

– Именно такие мне и нравятся.

Она поставила левую ногу в стремя и рывком вскочила в седло. Конь дернулся назад; он еще не определился, кто из них двоих главный, но Викторин крепко держала уздечку.

Охота началась!

Всеобщее внимание переключилось на ловчего, протрубившего в охотничий рог. Через несколько минут все были готовы, и веселая компания всадников направила лошадей к полям поместья герцога.

Со всех сторон звенели удила и скрипели кожаные седла. Всадники, болтая друг с другом, выдыхали белые облачка пара. Из ноздрей лошадей тоже струился пар. Солнечный свет просачивался сквозь деревья и пятнами растапливал изморозь на газонах. Когда наездники достигли открытого поля, псарь рассек воздух кнутом и гончие с лаем устремились вперед. Охотники мчались за ними, не отставая ни на шаг.

Викторин ощутила восторг и трепет перед силой коня, когда он легким галопом пронес ее через луг и перепрыгнул небольшой ручей. Ее скакун был очень силен, он рвался вперед. Она ослабила поводья, доверившись животному. Обоих – коня и наездницу – опьяняло чувство свободы.

Вскоре гончие потеряли след оленя, и темп скачки замедлился. Филипп подъехал к Викторин на белом арабском скакуне. Конь Викторин рванулся и попытался укусить аравийца. Викторин натянула поводья и сильно дернула их, показывая своему жеребцу, кто хозяин положения.

– Как вы справляетесь с этим зверем? – спросил де Морни.

– Отлично справляюсь, можете не беспокоиться. Значительно лучше, чем получилось бы у вас, – ответила Викторин.

– Какое самомнение! Бьюсь об заклад, вы ошибаетесь.

– Видите вон то большое дерево, – она указала на край дубовой рощи, растущей за лугом. – Сто франков, что я буду первой.

– Ставлю пятьсот, поскакали! – крикнул герцог.

Кони мчались ноздря в ноздрю. Сердце Викторин бешено стучало, дыхание ее перехватывало, волосы трепал встречный ветер, а окружающий пейзаж размывался и плыл перед глазами. Они достигли дубравы и продолжили скачку через лес, пригибаясь перед нависающими ветвями и перескакивая через поваленные деревья. Их кони шли бок о бок, но вот жеребец Викторин начал вырываться вперед.

– Пошел! Пошел! – кричала она, ударяя хлыстом по крупу коня.

Конь Викторин опережал арабского скакуна герцога уже на целую голову. Она торжествовала победу.

Лес становился гуще, переплетающиеся ветви и мокрые от росы, скользкие листья заставили их замедлить скачку. Вскоре они натянули поводья, остановились и одновременно соскочили с лошадей, оба тяжело дышали.

– Я победила! Я победила! – кричала Викторин.

Филипп пристально смотрел на нее: шляпка слетела с головы, волосы растрепались, она была дикой и соблазнительной амазонкой – шея и грудь были мокрыми от пота, глаза лихорадочно блестели.

– Вы мошенничали, – улыбнулся он.

– Согласитесь, герцог, я честно победила. Напоминаю вам: моего скакуна зовут Ярость.

– Это неправда, я дал вам фору, – он обхватил Викторин руками и притянул к себе.

Она пыталась высвободиться, но герцог крепко держал ее.

– Отпустите, отпустите меня, – она засмеялась и вновь попыталась вырваться.

Филипп обвил ее ногу своей, она вцепилась в него, и, потеряв равновесие, оба рухнули на палую листву. Словно дети, они перекатывались по мокрым листьям и истерически хохотали. Наконец он прижал ее к земле. Она пыталась оттолкнуть его и смеялась так сильно, что у нее перехватывало дыхание и из глаз потекли слезы.

– Фи, герцог. Что за поза, что за ridicule de la situation[65]65
  Нелепая, абсурдная ситуация (фр.).


[Закрыть]. Да слезьте же с меня, – сказала Викторин, почувствовав неприятный холод листьев, налипших на оголившиеся ноги.

Внезапно она поняла, что Филипп, возбужденный борьбой, внимательно смотрит на нее и уже не смеется. Он немного помедлил, а затем его рот прижался к губам Викторин. Она не сопротивлялась. И вот уже его губы путешествовали по ее шее, плечам, он целовал нежную кожу за ушами.

– Обожаю тебя, обожаю, – повторял он вновь и вновь, его голос звучал у самого ее уха.

Он шептал и другие слова: «Дрянь, стерва, раздвинь ноги, шлюха, пошевеливай-ка своей задницей». Для нее его ругань звучала словно поэзия. «Мой, теперь он мой, теперь он совсем мой», – думала она. Филипп взял ее с той грубой страстью, которой она прежде не встречала в других мужчинах.

Наконец он поднял голову.

– Прости меня. Мне стыдно, что я так…

– Да ладно уж.

– Я обычно не… Хочу сказать… Я потерял контроль, но надеюсь, что не сделал… – де Морни, краснобай, златоуст, сейчас с трудом подбирал слова. Он, казалось, даже не мог заставить себя встретиться с ней взглядом.

Викторин с трудом сдерживала смех. Извинения? Никогда раньше она не слышала извинений в подобных ситуациях.

– Могу ли я загладить свою вину? Сегодня вечером? – спросил он.

– Да, сегодня вечером, – мягко ответила она.

Медленно, очень медленно они приходили в себя.

Викторин поняла, что она вся в грязи. Элегантная бархатная амазонка безвозвратно испорчена. Сапоги для верховой езды облеплены жидкой глиной. Она попыталась вытрясти из волос обрывки листьев и тщетно искала на лесной подстилке свой шикарный гребень, украшенный жемчугом и бриллиантами. Потом они подошли к коням, которые мирно паслись в нескольких шагах от них.

Викторин и Филипп поскакали на звуки охотничьего рога. Их появление в столь растрепанном виде было отмечено поднятыми от удивления бровями, но компания была слишком увлечена охотой, чтобы задавать лишние вопросы.

Вечер и ночь они провели вместе, вдали от шумных гостей герцога. Викторин взяла инициативу в свои руки и услаждала Филиппа экзотическими способами, которые она переняла в свое время у легендарной мадам Гулю[66]66
  Французская танцовщица, исполнительница канкана, модель Тулуз-Лотрека.


[Закрыть].

Утро выдалось солнечным. Ветер лениво теребил занавески.

Мёран проснулась в королевской кровати, сделанной в свое время для Анны Бретонской[67]67
  Правящая герцогиня Бретани, жена двух королей Франции: Карла VIII и Людовика XII. Самая популярная из правителей Бретани и самая богатая женщина в Европе своего времени.


[Закрыть].

Накануне вечером, когда они остались вдвоем, герцог поднял бокал:

– За охоту и поимку неуловимой дичи.

– Помолимся за беззащитную дичь.

Филипп засмеялся.

– Ты великолепная наездница, Викторин.

– Спасибо Ротшильду. Если бы не его уроки верховой езды в Булонском лесу!

– Но как ты могла научиться держаться в седле столь грациозно? Кажется, это врожденное.

– У меня остались смутные воспоминания о езде без седла в то время, когда я была еще маленькой.

– Где это случилось?

– В Эльзасе. Мне кажется, после этого прошла целая жизнь, – грустно сказала Викторин, глядя на огонь камина.

Ночь окутал замок плотной парчой. Серебряная серьга месяца свесилась, как слеза.

Филипп крепко спал, отвернувшись от нее.

Он пообещал передать ей дом и земли, аренда которых дает стабильный доход. Дорога к цели ведет через спальню. Ради этого она отказывала себе в нелепых грезах о романтической любви, в глупых увлечениях, столь естественных для девушек ее возраста. Викторин упорно шла к своей цели. И теперь эта цель была здесь, рядом. Вот он, весомый результат трудного и упорного восхождения на вершину профессиональной карьеры, на вершину того дела, которым единственно и могла заниматься в ту эпоху провинциальная девушка, приехавшая из плохо говорящего по-французски Эльзаса.

Обещание дома и земель – это случилось вчера, и тогда же между ними состоялся еще один важный разговор. Де Морни потребовал, чтобы она порвала с Ротшильдом и со всеми остальными.

– Я твоя, Филипп, даже не сомневайся, – ответила ему Викторин. – Есть несколько покровителей, которые мне симпатичны, я расстанусь и с ними, и с Ротшильдом. Но что касается Эдуарда…

– С ним тоже должно быть покончено.

– Поверь мне. Мы не любовники.

– Не любовники, а кто?

– Я его муза, – тихо сказала она.

– В это трудно поверить. Может быть, он евнух? Или giton[68]68
  Педераст (фр.).


[Закрыть]? – де Морни встал и закурил сигарету.

Она вспомнила своих предыдущих покровителей, плешивых и с брюшком. Теперь все по-другому. Перед нею стоял отлично сложенный мужчина в самом расцвете сил.

– И что, Мане влюблен в тебя? – спросил Филипп.

– Он любит образ, который создает на холсте. Эдуард не евнух и не giton, у него есть женщины, которые обожают его.

– Ладно, у него нет к тебе особых чувств. Но как ты к нему относишься?

Викторин открыла было рот, но ничего не сказала – она поняла, что не знает, как ответить.

А сейчас она слушала мирное дыхание де Морни и разглядывала его взъерошенные волосы. Взгляд скользнул по мускулистому плечу. Рука, покрытая светлыми волосками, тяжело лежала на ее бедре – герцог и во время сна охранял то, что ему принадлежит. Он выглядел царственно, как настоящий принц, наследник короны. Но все в руках Божьих, вот ирония судьбы, а ведь Филипп мог бы стать императором. Франция, ее сверкающая слава, ее блестящее место в мире – это все было отражением его дел и его подвигов. Викторин нежно провела рукой по волосам спящего. Филипп открыл глаза.

– Доброе утро, – прошептала она.

Озорная усмешка расплылась по его лицу. Облокотившись на подушки, он сел, развел руки и пропел глубоким баритоном:

– Викторин в моей постели! Викторин, Викторин, Викторин.

Прошла неделя, промелькнула как сон.

Викторин устроилась в отдельном купе вагона первого класса и задумалась.

Поезд, пыхтя и лениво постукивая на стыках, уносил ее в Париж. Клонило в сон. Во сне она была совсем юной, одетой в парадное платье из красной тафты, Викторин держала на коленях пустую позолоченную раму от картины. Вагон третьего класса должен был доставить ее из деревни в Эльзасе в какое-то неясное будущее. На душе было неспокойно. Викторин постоянно вертелась вместе с рамой вправо и влево – так, чтобы все видели ее как бы внутри рамы. Ей хотелось, чтобы пассажиры говорили друг другу: «Смотрите, смотрите, это едет та самая Викторин Мёран, будущая Олимпия, покорительница Парижа!» Через засаленное окно можно было разглядеть на платформе небольшую, сжавшуюся от холода фигурку – еще одну Викторин, девочку-подростка, дрожащую, в рваном шерстяном пальто, сжимающую ветхий картонный чемодан, с печалью смотрящую вслед вагону. Когда поезд отошел от станции, Викторин развернулась и взглянула на другую Викторин, оставшуюся позади. Та продолжала махать рукой, становясь все меньше и меньше, пока наконец не исчезла в клубах белого паровозного пара.

Париж встретил ее шумом экипажей, фейерверком красок, лиц, ужимок, улыбок.

Пока экипаж ехал вдоль Сены по Аллее Королевы, Викторин с удовольствием рассматривала платаны, знакомые жилые дома и расположенные выше здания второй линии. Как же она скучала по переливам солнца на золотом куполе Дворца инвалидов, по грохоту угольных тележек на мощеных улицах Латинского квартала, по пыхтению мусорных барж, неуклюже плывущих по реке.

Викторин добралась до своей квартиры, поручила кучеру выгрузить ее багаж и, не теряя ни минуты, отвезти ее в новую студию Эдуарда на улице Гюйо.

Столько произошло всего, Викторин не могла дождаться встречи с художником, ей не терпелось похвастаться Мане своими достижениями и поделиться с ним самыми свежими сплетнями о светских львах и львицах, к которым они оба испытывали одинаковое отвращение.

Он вышел навстречу из студии, вытирая испачканные краской руки.

– Что с вами стряслось? – спросил он после некоторой паузы, оторопело глядя на нее.

– Не понимаю вас, Эдуард.

– Просто невероятно, как отдых вдали от города может преобразить и без того красивую женщину. Вы влюбились в него, не так ли?

– Что за чушь вы несете, – Викторин упрямо дернула головой. – Такой вещи, как любовь, не существует. Это слово для беседы ханжей.

– Я предупреждал вас. Я говорил, что не надо ехать к герцогу.

– Как вы смеете? Какое ваше дело!

– Посмотрите, вы видите себя? – Он взял ее за плечи и развернул в сторону трюмо. – Все кончено, я потерял тебя, – неожиданно прошептал он.

Черты лица Викторин не выдавали никаких эмоций – ее красивое холодное лицо было подобно равнодушному драгоценному камню.

– Я не собственность Эдуарда Мане и не буду ничьей собственностью. Я делаю и буду делать только то, что считаю нужным.

– Викторин, вы знаете главное правило шлюх – никогда не влюбляться в клиента? Ваше тело покупали многие, но, оказывается, ваше сердце тоже выставлялось на продажу.

Она залепила ему пощечину, он пошатнулся и сделал шаг назад. На лице остался красный отпечаток ее ладони.

– Как ты смеешь! – она вся дрожала от злости. – Никогда больше я не буду позировать для твоих проклятых картин.

– В Париже предостаточно красивых девушек. Я не нуждаюсь в ваших услугах.

– Ненавижу, ненавижу. Надеюсь, больше не увижу тебя – никогда, никогда, никогда! – кричала она.

– Вот и прекрасно. Я тоже не хочу тебя видеть! – крикнул он ей вслед.

Викторин сбегáла вниз по лестнице, слезы наполняли ее глаза, текли по щекам, оставляя дорожки на пудре и румянах. Как он посмел говорить с ней так? Она ненавидела его. «Самодовольный, самовлюбленный dindon[69]69
  Индюк (фр.).


[Закрыть]». Викторин вспомнила о кольце, которое когда-то подарил ей Эдуард. Она развернулась и быстро взбежала по лестнице обратно, распахнула дверь студии и остолбенела. Мане занес руку с мастихином над ее портретом. Словно сумасшедший, он с рычанием пронзал и пронзал ее лицо, грудь, вновь лицо. Сталь разрезала холст, от которого, словно плоть от тела, с каждым ударом отделялась полоса за полосой.

– Сука! Шлюха! Salope, мерзавка, сволочь! – кричал он перед каждым ударом мастихина.

– Что ты делаешь? – воскликнула она.

– Вот награда, которую я получил за то, что создал богиню из шлюхи! – орал он в ярости. – Я отрываю свою жизнь от твоей, – голос Эдуарда перешел в хриплый шепот. Он без сил опустился в кресло и обхватил голову руками. – Сука, коварная сука! О мужчины, держитесь подальше от женщин, особенно красивых, иначе вот что они сделают с вами.

Мане поднял голову и взглянул на Викторин.

– Убирайся! Зачем ты вернулась? – закричал он изо всех сил.

Она подошла к столу и положила кольцо.

– Я думала, вам захочется вернуть себе кое-что. Вдруг вы обеднеете без этого.

Хлопнула дверь, раздались быстрые шаги.

– Приве-е-ет! – пропел из коридора голос Джулии. – Я пришла рано… Ах, боже мой, что тут приключилось?

Джулия взглянула на Викторин, на вжавшегося в кресло и обхватившего голову руками Эдуарда. Подошла к Мане, встала на колени, обняла. Нежно гладила его волосы, целовала щеки. Эдуард отвернулся, но Джулия добралась до него с другой стороны, целовала глаза, щеки, шею. Ее яркие губы нашли его рот. Джулия вжалась в Эдуарда всем телом, добиваясь, чтобы он ответил ей поцелуем, и он сделал это даже с большей страстью, чем она.

Викторин почувствовала, что ей становится плохо. Она выбежала из студии – скорей, скорей отсюда, прочь, подальше от этого проклятого места! Город погрузился в вечерние сумерки, Викторин пересекла улицу и отпустила свое дандо, решив пройтись пешком, чтобы успокоиться. Нашла глазами отблеск газового фонаря на окне спальни Эдуарда и мысленно попрощалась с ним и своей прошлой жизнью. Какой-то экипаж с грохотом выскочил из-за угла и пронесся по луже, обрызгав Викторин до того, как она успела отскочить.

«Джулия – какая она умница, у нее совершенно мужской ум, – подумала Викторин, – но в мире любовных утех она путник в незнакомой стране без карты местности».

Холодный северный ветер проникал под ее накидку. Девушка плотнее запахнула плащ и, наклонив голову, упрямо зашагала домой.

– Что-то, мне кажется, ты опять напутал. Де Морни звали не Филипп, а Огюст.

– Какая разница? Его как-то звали…

– Потом… Ну никак не смогла бы обычная шлюшка добраться до самого де Морни, сводного брата императора. И еще. Ты говоришь, что эта Макмиллан была другом императора. Она была родственницей императора. Ее первым мужем был один из Бонапартов, вторым – Стенхоуп-Морган… Кем, кстати, она приходится Джулии? Тетей, что ли?

– Какая разница – родственницей, другом? Был, был, был. Ее первым мужем был. Макмиллан была. Матильда была дочерью Жерома[70]70
  Матильда-Летиция Вильгельмина Бонапарт – французская принцесса. Дочь брата Наполеона I Жерома и его второй жены Екатерины Вюртембергской.


[Закрыть], между прочим. Кто-то еще кем-то был. Когда-то все было. По идее, следовало бы не повторять так часто: «был», «была». Это признак плохого стиля. А с другой стороны, почему бы не повторять? Был-был – «соловей» по-татарски. Символ красоты, изысканности и одаренности.