Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

14

Любовница, которую вылюбил Ротшильд.

В. Маяковский

Викторин снится, что она на сцене. Кираса, кольчуга, шлем, наплечники, наручи, в руках – щит и копье. Нет, она не Жанна д'Арк. Она – Дон-Кихот. Полна благородных порывов и готова расправляться с магами и драконами, принимающими вид обыкновенных людей. Сегодня на балет пришли вроде бы тоже люди – как знать, сколько среди них магов и драконов? И хотя Викторин одета как средневековый рыцарь, посетители, интересующиеся только лишь ножками и попками, все равно довольны. Потому что у Викторин кираса и прочие металлические штуковины только сверху. А от пояса и ниже на ней нет железа. Только балетная пачка, а дальше – плотные, ровные голенькие ножки в балетных туфлях. И это очень даже мило. Вообще в этом что-то есть. Пикантно – креветка-воительница. Мило, мило, браво, Викторин!

Из-за кулис ей машет доктор Лебрен. Он оплачивает ее расходы на жилье, счета от портного и парикмахера и пусть не самые дорогие, но все-таки довольно изысканные украшения. Не хочет показываться на публике. Солидный человек, женат, ему не нужна огласка.

И нечего на него шикать, зачем вы тыкаете в него пальцем? Его пожалеть надо, с брюшком, лысиной и старой женой. Лебрена женили родители, никто не спрашивал тогда его мнения, с невестой познакомили за неделю до свадьбы. А теперь он встретил меня, такую задорную, веселую и молодую. И каждый его поцелуй превращается во франки и луидоры, идущие на покрытие расходов бедной балерины. Что вас удивляет – луидоры? От золотых луидоров никто не отказывается. Вы-то все, что набились в зале Парижской оперы, чем вы лучше его? Тоже ведь при семьях и детях и при доходных домах, а кто и борделем владеет. А приходите сюда каждый четверг не ради Вагнера, не ради Верди – на лореток посмотреть, полюбоваться длинными ногами своих любовниц в коротких юбочках; на клубничку вас тянет.

В конце концов, всем известно, что юные артистки вроде меня для выступлений в коротком балетном антракте отбираются не за мастерство, а за внешность. Свой крохотный театральный доход мы дополняем, становясь любовницами банкиров, спекулянтов недвижимостью и промышленников.

А мой стоматолог, доктор Лебрен, он мне только хорошее делает. Соскучился по мне, наверное. Машет рукой из-за кулис. Мы давно не виделись. Впрочем, меня барон Роберт де Ротшильд взял под крылышко. Говорят, он богаче, чем сам Бог. И квартиру мне снял – не чета дантистову содержанию. Не квартира – дворец. И драгоценности… не стекляшки какие-нибудь. Барон принят при императрице Евгении. И она недовольна тем, что он оставил ее приятельницу, – графиню Калли, свою преклонную и уже изрядно помятую любовницу, – и на меня перекинулся. Ей тридцать или даже больше. Никак она мне не конкурентка.

Из толпы выглянуло миловидное лицо с усиками. Она услышала шепот: «Вы одна на миллион, дорогая Викторин. Такие, как вы, не знают конкуренции».

Одна на миллион – разве он мог устоять? Когда мы с бароном были в кафе «Англе» на улице Мариво, у которого, кстати, репутация похожа на ослепительно распутную одалиску – я прямо при его пассии руку ему в штаны засунула. Вроде скатертью скрыто, а все равно понятно.

Графиня вспыхнула, бросила на пол салфетку и умчалась, не попрощавшись. Очарованный барон и ухом не повел, даже не потрудился проводить графиню вниз к своему экипажу. В конце ужина, когда подали десерт из горящих вишен, облитых кальвадосом, барон шепнул мне, что был рад встрече, надеется, что мы сможем видеться чаще, и, конечно, пригласил к себе. Ну и получил небо в алмазах. Таких полетов его престарелая пассия никак не могла ему показать. Правда, императрица была возмущена этим modification des dispositions[46]46
  Изменение диспозиции (фр.).


[Закрыть].

В общем, Ротшильд обалдел – прямо голову потерял. И мне пришлось покинуть скромного Лебрена. Хотя что это такое я говорю? Я еще и незнакома даже с ним, с этим Ротшильдом. Знаю только, что он приехал в Париж. Вот и размечталась. Но встречусь обязательно. Представляю, как я оденусь в этот вечер. От моего внешнего вида будет зависеть многое. Уговорю знакомого парикмахера Парижской оперы, чтобы он выпрямил мои длинные локоны и уложил их в гладкий шиньон, а затем украсил бы его крошечными жемчужинами, как это делается для прима-балерин. Полночно-синее бархатное платье с аппликацией из серебряных и золотых кружев я возьму у костюмерши Гранд-опера, а взамен подарю даме флакон духов, который на прошлогоднее Рождество принес мне доктор Лебрен.

Но вот он, мой стоматолог, тянет руки. Да будь ты мужчиной. Соверши раз в жизни какой-то поступок. Раз тебе нужна Викторин Мёран, выйди на публику. Скажи: «Я люблю эту девушку, я не хочу ее терять, она – лучшее, что есть, было и будет в моей жизни. Я хочу ее, я ее вожделею. Не могу быть мужчиной ни с одной женщиной, кроме нее». Скажи, дантист, тебе незачем стесняться своей любви, тебе не должно быть стыдно за меня. Я, конечно, росла в простой семье, мои тетки не отличались ни образованием, ни примерным поведением. Но матушка и отец были людьми искусства, и мне в наследство достались порывы к высокому и прекрасному.

А-а-а, ты решился все-таки. Выползаешь. На колени, на колени. Поздно, дантист, поздно. Ротшильд уже приехал, он в Париже. Что-то не очень у тебя получается на колени бросаться – брюшко мешает. Не плачь ты, поросенок, смотри, люди смеются над тобой, свистят, улюлюкают. Все, тебе конец, любитель сладенького, жадный, расчетливый ханжа, примерный буржуа. Как я вас всех ненавижу!

Где мое копье? О, это уже не копье, а ружье. Боже, какое тяжелое. Так, взводим курок, кремень на месте. Порох, порох – без него ничего не получится! Да нет, кто-то уже засыпал предусмотрительно. Кто-то все это подстроил, рассчитал заранее. Так и было задумано режиссером спектакля. Боже, какой все-таки жестокий спектакль – эта наша жизнь. Вроде театр, представление, хи-хи, ха-ха, а люди умирают на самом деле.

Но я ведь никогда не убивала. И не хочу. Почему я должна его убивать? Он, вообще-то, неплохой. Он любит меня. Может, правда, и не любит. Просто вожделеет – но и это немало. Мне какая разница – вожделеет или любит, – если он платит за все. Никто никого не любит. Только говорят: «Люблю, люблю», а перепихнулись – и с плеч долой. Такая пьеса – ничего не поделаешь. Все расписано – я стреляю, ты умираешь. Может, раньше времени? Нет еще никакого Ротшильда. Жми курок, стерва гулящая, подстилка рода человеческого, шлюха расфуфыренная, жми курок!

Бах, какой ужас, все заволокло дымом.

Ранним июльским утром Дега зашел в балетную школу Парижской оперы повидаться с Викторин и договориться, чтобы та позировала ему для новой картины.

– Очень рада, Эдгар, что вы наконец решились. А то все этюды, этюды… Я видела вашу последнюю работу «В кафе Новые Афины». Если бы там за столиком сидела я, а не анемичная Эллен Андре[47]47
  Звезда кабаре «Фоли-Бержер» Эллен Андре отличалась элегантностью в одежде, однако, позируя Дега, она в этой картине сумела точно воссоздать образ простой женщины.


[Закрыть], все получилось бы значительно интересней. Хотя ладно, что об этом говорить, дело сделано. А сейчас пойдемте лучше к вам. Я хочу выглядеть на портрете зажигательной. Как вы сейчас рисуете – в пачке, в балетках, в теплых гамашах, – получается, конечно, довольно точно, но сердце не трогает, прохладная аптечная живопись. Попробуйте писать то же, что обычно, но чтобы я была раздетой. Вас это не волнует? А вы попробуйте.

Они пришли в мастерскую Дега. Викторин сняла с себя все, кроме колье и сережек. Встала в ту же позу, что на этюдах: принялась завязывала банты балетки на левой ноге.

– Подойдите, подойдите, милый, не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Не предлагаю посетить мой молочный рынок. Просто коснитесь пальцами chatte[48]48
  Кошка, женский половой орган (фр.).


[Закрыть]. Да не отдергивайте вы руку! Надо проникнуться ощущением, принять влагу и теплоту, почувствовать уют этого места. Здесь все рождается, все живое начинается здесь – и радость, и любовь, и жизнь, – неужели вы об этом забыли? Разве вы не знаете картину Курбе, которую до сих пор не разрешают выставлять? Да, «Происхождение мира»[49]49
  Картина художника-реалиста Гюстава Курбе, которая долгое время воспринималась как художественная провокация и более ста двадцати лет не выставлялась.


[Закрыть]. А теперь потрогайте соски – чувствуете, как они твердеют под вашими пальцами?

– Простите, Викторин, я свое уже отгулял. Мне этого совсем не нужно – суета, мельтешение и пустые хлопоты. Так спокойно жить без женщин: ни беготни, ни забот, ни обязательств. Не обижайтесь, пожалуйста. Это не потому, что вы не хороши. Вы очень хороши и знаете себе цену.

– Даже и не думаю обижаться. Женщине, если она намерена добиться мужчины, который даст ей достойное место в жизни, необходимо придерживаться нескольких важных правил. Одно из них – не раздеваться самой.

Пусть мужчина ее разденет, если хочет быть с ней. Сейчас я раздевалась сама. Значит, вовсе не для близости. Больше ничего, Эдгар, объяснять не буду, и так слишком многое сказала. «Много узнаешь – скоро станешь старым», как говорил один мой прежний поклонник, чиновник российского посольства. По мне такая дружба, как у нас с вами, гораздо лучше, чем интимная близость. Чистая дружба. Просто я хотела, чтобы у вас было чуть больше эмоций, чтобы мое изображение на ваших картинах не оставляло зрителя равнодушным, чтобы на холсте отразились переживания художника. А то получается… Как бы это сказать? Очень красиво, эффектно, но слишком стерильно, что ли.

– Знаете что, Викторин. Надо вас познакомить с Императором Эдуардом – моим другом Эдуардом Мане. Он видел вас на одном из моих пастельных набросков и сказал, что хотел бы «поработать с этой натурщицей». Я думаю, это как раз то, что вам надо, Эдуард – просто буря и натиск. Море огня. Каждый день влюбляется в новую девушку. Только боюсь, что с ним у вас не получится сохранить невинные отношения. Он находит новую модель, пишет ее портрет, а потом получает свое и бросает. Одноразовые натурщицы.

– Нет, я не из тех, кого так легко бросить. Оставляют тех, от кого получили, что хотят, а я не собираюсь спать с художниками, дающими мне работу. Никогда не слышала о месье Мане. Он выставляется в Салоне?

– Выставляется, но не слишком часто.

– Вы обещали познакомить меня с промышленником из Марселя. А еще лучше, если бы представили меня самому барону де Ротшильду.

– Всему свое время, дорогая. Мы ведь говорили о живописи.

– Хорошо, давайте встретимся с этим Эдуардом. Он хороший художник?

– Лучше не бывает. Пророк живописи, новый Леонардо. Когда-нибудь его имя войдет в учебники по истории живописи.

– Пророк, новый Леонардо? Вы не шутите, Эдгар? Вот и отлично, пусть он прославит меня. Я хочу, чтобы обо мне говорили: «Вот идет Викторин Мёран, натурщица самого Мане».

Луна, взобравшись на свое уютное ложе, лениво поглядывала вниз.

Толстый, коротенький танцмейстер строго наблюдал, как сокурсницы Викторин Мёран под музыку вялого ноктюрна Шопена отрабатывали простейшие балетные па, плие и батманы. Скрипач самозабвенно зевал, казалось, он вот-вот упадет со стула и уснет. Где-то в углу фальшиво тренькало фортепьяно. Матери девушек устроились на откидных креслах; кутались в облезлые шали, чтобы справиться с незаметно подкравшимся вечерним холодом, сплетничали, перемывали косточки лореткам и их богатым покровителям, обсуждали светские скандалы и слухи о возвышении и падении известных куртизанок, которые заканчивали свою карьеру, как правило, обычными уличными проститутками. Но Викторин отнюдь не собиралась следовать этой нисходящей спирали. Ей всего семнадцать, и у нее в запасе есть еще несколько очень хороших лет.

Она вышла в вестибюль и встала напротив прозрачного дверного полукруга. Где же Дега, неужели она опоздала? Нет, он был в том же углу, из которого обычно делал наброски для картин. Но на этот раз он был не один. Рядом стоял солидного вида господин, наблюдавший за девушками в мерцающем свете газовых ламп.

Викторин тронула рукой волосы, проверяя, все ли в порядке. Потянула вниз малиновое шелковое платье, чтобы оно плотнее сидело на ее ладной фигурке и чтобы декольте переместилось немного ниже для улучшения vue sur les sites[50]50
  Вид на достопримечательности (фр.).


[Закрыть], сделала глубокий вдох и распахнула двойные двери; полумрак зала прорезала полоса света.

Она приветствовала Дега быстрым поцелуем в обе щеки. Тот представил ее своему спутнику, и Викторин присела в очаровательном, многократно отрепетированном поклоне. Подняла голову и внимательно посмотрела прямо в глаза незнакомцу, выдержав взгляд несколько дольше, чем это допускалось нормами приличия. Матовый блеск цилиндра, сверкание золотой цепочки часов и красноватые отсветы добротных кожаных ботинок говорили о его состоятельности.

– Так вы тот самый барон де Ротшильд, о котором мне так много рассказывали? – она мило улыбнулась, протягивая руку.

– Да нет же, Викторин, это не банкир. Это художник Эдуард Мане! – засмеялся Дега. – Я уже говорил: ему хотелось бы, чтобы вы позировали для его картин.

Возникло секундное замешательство. Продолжая улыбаться, Викторин растерянно пробормотала, что рада знакомству, но проницательный Эдуард Мане почувствовал, что она обескуражена.

– Объясните, пожалуйста, что вас смутило? – спросил он. – Что-то не совсем так с парижскими художниками? Может, мы сделаны не из того теста? По вашему мнению, художнику не по карману купить хорошенькой девушке коляску и пару лошадей?

Светлые волосы, высокий лоб, проницательные сине-голубые глаза, осанка, неторопливая манера говорить и двигаться – Мане излучал уверенность и силу.

– Конечно, я буду рад, если вы согласитесь поработать со мной, – Эдуард достал визитку и небрежно написал свой адрес на обратной стороне. – Держу пари, вы никогда не видели таких необычных картин… Приходите в студию. Посмотрите мои работы и решите, – он внимательно наблюдал за ее лицом. – Я хорошо плачу натурщицам.

Искра интереса на мгновение сверкнула в ее глазах.

– Хорошо. Но только сразу договоримся: я соглашусь работать с вами при условии, что на сеансах будет присутствовать месье Дега.

Мане рассмеялся.

– За кого вы меня принимаете – за разбойника и насильника, мадемуазель? В каждой модели я ищу внутреннюю музыку, только это и представляет для меня интерес.

«„Ищу внутреннюю музыку“… Внешность поэта и речь поэта», – невольно отметила Викторин.

– Вы находите, что во мне есть музыка? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Возможно, и так. Не стоит торопить события.

Эдуард с удовольствием разглядывал ее плечи, шею, оценивал сливочную белизну кожи, полуденную зрелость чувственного рта, изогнутого наподобие крыльев ангела. Как бы невзначай он коснулся рукой подбородка Викторин и осторожно повернул ее голову под нужным углом, измеряя взглядом расстояние от кончика носа до края бровей. Потом отошел назад и неожиданно застыл в глубокой задумчивости. Эдгар стоял позади него, поражаясь, как природа могла создать женское лицо со столь идеально симметричными чертами.

«Да, в моем распоряжении пока скромный бюджет девушки из квартала де-Лорет, – подумала Викторин, – тем не менее я уверена, что выгляжу так же соблазнительно, как шикарная коробка Les Macarons из кондитерского дома Ladurée[51]51
  Les Macarons, воздушные миндальные пирожные с нежными начинками, – главная гордость дома Laduree и один из самых известных французских десертов.


[Закрыть]». Парикмахер потратил немало времени и усердия, чтобы соединить в ее прическе роскошные волосы, сложный шиньон и заколки, украшенные горным хрусталем. А серьги из искусственного жемчуга притягивали взгляды к искусно напудренному и нарумяненному лицу, галантное сочетание белизны и розового цвета которого напоминало о красавицах эпохи рококо с полотен Буше и Фрагонара и делало его почти совершенным в любом ракурсе.

Викторин сразу привлекла Мане незаурядной внешностью и нестандартным поведением – дерзкий взгляд, вызывающая манера говорить. Какой натурщицей станет эта бойкая балеринка, которую сейчас приглашают в театр для выступлений в коротком антракте? Может, именно она поможет Мане создать большую картину, о которой он давно мечтал. Невысокая, сильная, подвижная, изящная, игривая, соблазнительная. Шатенка с рыжеватым оттенком волос, матовой кожей, большими карими глазами, окаймленными настолько светлыми ресницами, что их почти невозможно заметить. Красиво ли это? А что такое вообще красота?

Мане наклонился и заглянул в глаза девушки.

– В вас невозможно не влюбиться с первого взгляда, мадемуазель Мёран, – сказал он с улыбкой гурмана и присущей ему очаровательной непринужденностью. Неожиданно он заметил шрам под левой щекой Викторин; протянул руку и нежно прикоснулся к нему.

– Как вы…

– Не надо спрашивать то, о чем не следует спрашивать, – девушка резко дернула головой. – Завтра утром, в десять. Я буду в вашей мастерской, и там решим, что делать дальше.

Он взял было ее за руку, но она отшатнулась.

– De quoi te faut?[52]52
  Чего тебе надо? (фр.)


[Закрыть] Не жди большего, – ее голос прозвучал жестко, как удар молотка при оглашении приговора в суде. – Вы не тот, кого я ищу.

– Не тот, кого ищете?

– Не обижайтесь, вы не совсем то, что мне надо в жизни, – сказала она примирительно.

– Как мадемуазель пожелает. Значит, исключительно рабочие отношения.

Ее собеседник не знал, что ее главной задачей в этот момент было найти более богатого и влиятельного покровителя на замену доктору Лебрену. А что касается этого Мане… Она быстро просчитала варианты. Если ее станут связывать с этим неизвестным художником и его «необычной», как он сказал, живописью, это может повредить ее репутации. С другой стороны, когда в Салоне появится портрет Викторин, выставленный на всеобщее обозрение, она окажется на виду, получит широкую аудиторию потенциальных женихов и поклонников, что позволит ей быстрее добиться успеха. Она читала о короле веселого надувательства, американце Финеасе Барнуме, который использовал reclamare[53]53
  Reclamare – от лат. «кричать».


[Закрыть], для того чтобы обтяпывать свои дела. Надо громко прокричать о себе, прокукарекать, и Мане в этом ей поможет.

Викторин направилась к выходу – она была абсолютно уверена, что Эдуард провожает ее взглядом, пока она спускается по ступеням мраморной лестницы, – вышла на бульвар и растворилась в сиреневых сумерках, фонарщики с длинными шестами уже зажигали газовые уличные фонари.

Насколько трудно будет удерживать Мане от опрометчивых поступков в ходе столь интимного дела, как позирование для его картин? Надо, чтобы он с самого начала уразумел: между ними не может быть романа. У нее есть цель: во что бы то ни стало быть принятой в свете и стать богатой. Ничто не сможет отвлечь ее от этого. Судя по манерам, по тому, как нежно Эдуард касался лица и руки Викторин, он, видимо, привык к тому, что женщины легко подпадают под его чары. Сама она, однако, привыкла совсем к другому: к пожилым мужчинам, к их плешивым головам и выпирающим животам, а также к ручейку франков и луидоров, который неизменно поворачивал в ее сторону в тот самый момент, когда рука старика ласкала ее упругую грудь или достигала укромной долины, названной Гюставом Курбе столь помпезно: «Происхождение мира». Смешные люди все-таки эти художники!

На следующее утро, выдавшееся дождливым, в назначенное время Викторин подошла к лакированной двери по указанному адресу и дернула за шнурок звонка.

15

Картина Эдуарда Мане обсуждалась во всех слоях общества – от изысканных гостиных до овощных лотков рынка Ле-Аль. Люди узнавали Викторин на улице и в магазинах, «наутро она проснулась знаменитой».

Сплетня о том, что итальянской графине Калли дали отставку ради младшей балерины Гранд-опера, быстро облетела Париж.

«Барон де Ротшильд увидел Викторин Мёран в Салоне на картине „Уличная певица“ и влюбился в ее изображение».

«Как осмелился этот наглец Мане создавать картину размера исторических полотен для изображения банальной фигуры женщины из низших слоев, жалкой певички, выходящей из захудалого кабаре? Ее взгляд призывает и провоцирует мужчин. Кринолин приподнят так, что виден край белой кружевной нижней юбки. Гроздь вишен касается губ. В сумраке кабаре можно рассмотреть фигуру мужчины, плотоядно смотрящего вслед музыкантше. Нижняя юбка намекает на распущенность этой, с позволения сказать, героини, вишни символизируют наслаждение, которое ждет тех, кому посчастливится свести близкое знакомство с этой женщиной явно низкой морали. Вот он, неприкрытый радикализм, дерзко брошенный в лицо благородным академикам».

Максим Дю Кан, художественный критик журнала Ревю де Дё Монд, спросил у Мане:

– Я видел вашу последнюю работу: огромного размера портрет певицы с гитарой. Что именно вы хотели выразить этой картиной?

– Конец вашего мира, Максим, и начало нового, – ответил Эдуард.

«Картина месье Мане являет собой одновременно грустное и гротескное зрелище. Это одна из самых странных работ, какую можно было увидеть. Люди приходят на выставку и смеются, словно в Комеди Франсез. Хочется надеяться, что в будущем жюри пощадит нас и больше не заставит рассматривать столь плачевные вещи».

«Надо иметь двойную силу, чтобы противостоять натиску дураков, приходящих тысячами, чтобы с глупыми улыбками на губах глумиться над Мане, который является одной из выдающихся личностей нашего времени».

«Эти тупицы неправильно понимают Эдуарда, – заявил Бодлер. – На своем холсте он показывает пласт общественной жизни. В нашем современном мире изменились социальные отношения. Посмотрите на массовое производство товаров! У нас нет ремесленников, которые в одиночку делали бы предметы мебели или пару обуви, у нас есть идентичные товары, производимые на фабриках. И мы сами превращаемся в такие же товары массового производства».

Газета Ле Монитёр разместила передовую статью, в которой натурщица Викторин Мёран была представлена как тип «новой женщины», которая не стыдится собственной чувственности. Журналист из Л'Артист узнал ласкательное имя «мадемуазель Викторин», каким называет ее Эдуард, и сделал его достоянием всего Парижа.

Один модельер, вдохновленный лукавым жестом модели на картине, создал «Платье уличной певицы», слои кринолина которого приподнимали нижний край туники, выставляя на всеобщее обозрение кусочек кружевной нижней юбки. Швеи по всему Парижу сосредоточенно горбились над новыми хитроумными механизмами, названными «швейные машинки», днем и ночью строчили хлопковые платья, угождая ветреной моде.

Викторин появлялась теперь в свете в сопровождении коренастого, мускулистого господина, ростом ниже среднего, прямого, как шомпол, походящего по этой причине на военного. Это был барон де Ротшильд, покорявший публику приятной внешностью, веселым и общительным характером, безупречным покроем фрака и в первую очередь, конечно, сказочным богатством.

А что можно сказать о самой Викторин? Она производила фурор каждый раз, когда сидела в ложе Гранд-опера или каталась по Булонскому лесу в новом открытом экипаже, который ей подарил барон. Когда Викторин входила под руку с ним в Комеди Франсез, люди буквально вставали на кресла, чтобы лучше разглядеть их.

Кроме барона, Викторин удалось заполучить двух новых поклонников – состоятельного русского князя и откупщика, занимающегося поставками для армии. Она наконец стала полноценной куртизанкой, дарящей свои общество и благосклонность нескольким господам и получающей от них дорогие подарки, но Ротшильд оставался главным покровителем.

Новый статус – новые модели платьев, которые шились у балетной костюмерши Парижской оперы из роскошных шелков и тафты и дополнялись меховыми накидками и жакетами. Викторин следила за тем, чтобы ее одежда соответствовала последним веяниям моды, а вырез платьев был как можно ниже, не скрывал ее великолепные плечи и приоткрывал другие соблазнительные достоинства. Ротшильд окружил ее такой роскошью, о которой она не могла даже мечтать в «эпоху доктора Лебрена». У нее была прекрасная квартира на бульваре Мальзерб, недалеко от парка Монсо, в шикарном здании из кремового луарского известняка, с черными балконами из кованого железа (в доме ровно пять этажей в полном соответствии со строгими требованиями барона Османа), а в ней: гостиная с деревянными панелями цвета вердигри[54]54
  Зелено-серый.


[Закрыть], отделанными золотыми листьями; сверкающий версальский паркет, богато украшенный будуар; двойные французские двери в спальне и балкон с прекрасным видом. Она наняла горничную, как подобает всякой приличной даме в Париже. С поиском прислуги было много проблем – никто не нравился Викторин, пока в ее квартиру не впорхнула, шурша оранжевой муслиновой юбкой, молодая мулатка Туанетта, залившая комнату карибским солнцем своей улыбки.

События завертелись гораздо быстрее, чем Викторин могла себе представить. Она не могла поверить, что живет теперь в такой роскоши.

– Тебе здесь нравится, любовь моя? – спросил ее Ротшильд, когда они впервые оказались в этом гнездышке. Барон обнял девушку за талию, его борода приятно щекотала ее щеку, Викторин нежно покусывала мочку его уха, а ее взгляд жил своей жизнью: он блуждал по комнате и добрался наконец до высоких французских дверей, ведущих на балкон. На той стороне бульвара в окне третьего этажа служанка ставила темно-красные розы в вазу, расправляя цветы так, чтобы букет смотрелся наилучшим образом. «Так же и я сейчас расставляю в нужном порядке события в букете моей жизни», – подумала Викторин.

А потом, когда барон ушел, она смотрела на пустую улицу и, прижавшись носом к стеклу, размышляла о том, далеко ли отсюда до квартиры Эдуарда, понравится ли ему ее новое жилище? Какой станет эта квартира, когда в нее привезут мебель и гобелены?

И вот теперь все готово. Мебель прошлого века из красного дерева и позолоченной бронзы, шелковые дамасские портьеры с тяжелыми подхватами и бахромой, тома Бальзака, Жорж Санд и Стендаля в сафьяновых переплетах, безупречно выстроившиеся на полках книжного шкафа.

Квартира готова к тому, чтобы в полном блеске принять Эдуарда. Викторин нервно прохаживалась по гостиной, поправляла подушки на парчовых креслах, переставляла фарфоровые статуэтки на мозаичном столе в стиле эпохи Людовика XVI.

Она быстро осмотрела себя в трюмо. Утреннее платье из кораллового шанжана[55]55
  Ткань, имеющая свойство переливаться разными цветами.


[Закрыть] со складками ватто[56]56
  Одна из характерных деталей костюма первой половины XVIII века – это складка Ватто, то есть особый покрой спинки платья, при котором полотнище ткани, заложенное на плечах или у ворота более или менее глубокими складками, свободно ниспадало и переходило в шлейф.


[Закрыть] и цветочными аппликациями, с глубоким квадратным вырезом, новое коралловое же ожерелье, подаренное Ротшильдом, шелковые туфли и шелковые чулки – тоже кораллового цвета.

В парадную дверь позвонили. Туанетта объявила, что прибыл господин Мане, и подмигнула хозяйке. Эдуард оценивающе осмотрел девушку, а затем взглядом обвел контуры ее прекрасной фигуры. Горничная («Ох уж эта Туанетта, – раздраженно подумала Викторин, – все-то она успевает») бросила манящий взгляд на Эдуарда, сделала быстрый книксен и исчезла.

– Это для вас, мадемуазель Викторин, – сказал Мане, и его сине-голубые глаза засмеялись, когда он извлек из-за спины букет белых гардений.

– О! – она наклонилась к букету и вдохнула чудесный аромат цветов.

Художник улыбался.

– Ну как вам? – Викторин повела глазами и рукой, показывая обстановку квартиры.

– Ротшильд не жалеет для вас денег. Все выглядит прекрасно.

– Канапе в стиле Людовика XVI! Севрское кашпо на каминной полке! – не унималась хозяйка.

– Викторин Мёран на короткой ноге с королями Франции! И фарфор впечатляет, – откликнулся Мане.

Она достала из бархатной коробочки пару перчаток из телячьей кожи и натянула их. Развела руки в стороны и пошевелила пальцами.

– Эдуард, скажите, что это?

– Перчатки наездницы или возницы, я думаю.

– Да, а у кого есть экипаж и пара лошадей? У меня. Я собираюсь прокатить вас вокруг Булонского леса, чтобы каждая женщина задыхалась от ревности, видя меня, лично управляющую собственным экипажем.

– Викторин Мёран была простой провинциальной девочкой из Эльзаса, – отвечал ей Мане. – А теперь передо мной великолепная дама, по праву занимающая достойное место в обществе.

– Вы смеетесь надо мной. Но разве плохо, что я живу теперь в окружении первоклассных вещей, которые сделают меня счастливой? Разве это плохо?

– Можно получать удовольствие и от нематериальных вещей, – заметил гость. – Викторин, а что если одна из ваших связей внезапно превратится во что-то более основательное…

– Во что?

– В любовь, например.

– Любовь! – сказала она с отвращением – так, будто выплюнула горькую ягоду. – Любовь как мотылек в пламени свечи: вспыхнет на мгновение и тут же погаснет. В нашей жизни можно полагаться только на деньги.

– Вы не слишком сентиментальны, мадемуазель, – съязвил Эдуард. – Но как вы можете быть столь уверены в том, о чем говорите?

«Сказать правду? Хотя бы раз в жизни сказать правду? Эдуард – мой близкий друг, ему можно доверять». Она присела на диван, откинулась на подушки и стала рассказывать Мане о том, каким она впервые увидела Париж. Рассказала и о нищенке, рывшейся в мусорных ящиках, которую звали когда-то Королевой Мабилль.

– Мабилль прославилась тем, что изобрела канкан. Тогда у нее было все, о чем может мечтать женщина, но она жила неразумно, шла вслед за своим сердцем, и вот в конце концов опустилась на самое дно. «Какими пышными хвалами кадил ей круг ее гостей – при счастье все дружатся с нами. Подайте ж милостыню ей!»[57]57
  Романс «Нищая», слова Пьера Беранже.


[Закрыть] Любовь, любовь… – Викторин задумалась. – Нет никакой любви – просто особый вид помрачения рассудка.

– Послушайте меня, юная мадемуазель, попробуйте взглянуть на это немного по-другому. Я зрелый, обеспеченный человек, намного старше вас, но я могу влюбляться по десять раз на дню, просто гуляя по улицам Парижа. Тот, кто никогда не влюблялся, разве он может судить о том, что такое любовь? – Эдуард был полон элегантности, его локоны живописно спадали на воротник, в движениях больших, красивых рук было больше чувственности, чем многие могли бы выразить бесконечным потоком витиеватых слов. Мужество и грация сочетались в каждом его движении.

«Любая другая девушка непременно была бы им очарована. К счастью, это ровно ничего для меня не значит», – с удовлетворением подумала Викторин.

– Ну, тогда любовь не предназначена для девушек вроде меня. Я могу изображать любовь, и этого достаточно для мужчин, которых я знаю, – мягко сказала она. – А вот они пусть меня любят. Куда им деться? У меня есть русский амулет «куриное божество», он притягивает любовь. Вы в это не верите? А Ротшильд между тем без ума от меня. Он без конца дарит мне подарки, чтобы доказать свою любовь.

– Любовь имеет цену?

– Конечно, – ответила она.

Эдуард вздохнул, вышел в прихожую и тут же вернулся.

– Что вы прячете за спиной, что это за сверток? – полюбопытствовала Викторин.

– Небольшой подарок мадемуазель на новоселье.

«Картина! – Она поспешно сорвала бумажную обертку. – Натюрморт с пионами, оставшийся непроданным после Салона».

– Как это прекрасно, мой дорогой! Где его разместить? Здесь или здесь, над камином или над пианино?

Эдуард как-то особенно пристально рассматривал ее.

– Что-то случилось? – спросила она сконфуженно.

– Идите сюда, Викторин, прилягте, пожалуйста, на этот диван.

Она опешила от предложения, но привычно повиновалась, прислонила подарок к стене, расположилась на диване и позволила Эдуарду отвести ее руку за голову и скрестить ноги.