Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

– Моне? Никогда этого не замечала.

– Он бы прекрасно тебе подошел, – подхватил Эдуард. – Тебе как раз нужен мужчина такого типа.

– Эдуард, для тебя я – безопасная дорога к дому. Викторин – высокая отвесная скала. Я знаю, ощущение опасности вызывает азарт, но такое путешествие может закончиться катастрофой.

Мёран подождала еще немного и подошла к друзьям.

Покинув кафе, они шли по тихим улицам. Печаль словно стелилась вокруг, Париж, казалось, горевал вместе с ними. Эдуард вспомнил слова Бодлера из какой-то его статьи:

– «Жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду, видеть мир, быть в самой его гуще и остаться от него скрытым – вот некоторые из радостей независимых, страстных и самобытных натур».

«Что ж, теперь ты почти дома, дорогой Бодлер!» – подумал он.

Мане оставил дверь приоткрытой. Войдя в студию, Викторин вдохнула резкий запах масляной краски. Эдуард стоял, склонившись над недавно завершенным холстом, осторожно касаясь его указательным пальцем, чтобы определить, насколько высохли свежие мазки. Прядь волос упала ему на лоб, он смахнул ее привычным жестом. Викторин вздохнула с облегчением. Она чувствовала себя путешественником, который бросает чемоданы на пол, радуясь возвращению домой после долгих странствий.

Мане смотрел на нее так, словно не мог поверить, что она вернулась.

– Я рад, что ты здесь, – наконец сказал он.

– Похоже, Бодлер возвращается к жизни, – ответила Викторин. – Он хочет, чтобы мы помирились.

– Знаю… Бодлер возвращается, Викторин возвращается.

Эдуард помог Викторин снять плащ и положил его на диван. Они долго стояли и смотрели друг на друга, не находя слов.

– Какую роль я должна сыграть в твоей новой картине? – нарушила она тишину.

– Мне представляется элегантная женщина в пеньюаре. Настоящая скромница, – его голос стал оживляться по мере того, как он описывал детали. – Рядом я хочу изобразить попугая. Попугай обычно символизирует истину и красоту. Он будет сидеть на высокой подставке и смотреть на тебя[90]90
  «Женщина с попугаем» Э. Мане.


[Закрыть].

Эдуард протянул Викторин атласный пеньюар персикового цвета.

– Мне заколоть волосы, или ты предпочитаешь, чтобы они были распущены? – спросила она, привычно раздеваясь.

Ответа не последовало.

Взглянув на Эдуарда, Викторин вздрогнула. Художник, словно загипнотизированный, застыл перед ней, держа в руках предназначенный для будущей картины апельсин, с которого он собирался снять часть кожуры. Пораженная его пристальным взглядом, Викторин запахнула пеньюар, чтобы прикрыть наготу.

– Нам пора приступать к работе, – мягко напомнила она.

Очнувшись, Мане принялся устанавливать на мольберт пустой холст. Затем подошел к Викторин, положил ей руки на плечи и повернул к падавшему из окон солнечному свету. Он расправил складки ее пеньюара, добиваясь, чтобы на теле он смотрелся как хитон греческой статуи. Его движения пробуждали в ней нежность. Это было совсем не похоже на то, что она чувствовала, находясь рядом с Филиппом.

– Не двигайся, – приказал Эдуард. – Держи фиалки, – он вложил ей в руку небольшой букетик сделанных из шелка цветов, затем наклонил лицо Викторин влево и заправил прядь волос за ухо. Его пальцы задержались, лаская едва заметный шрам на щеке натурщицы.

– Расскажешь мне, откуда он у тебя?

– Человек, который был важным клиентом мадам Гулю, узнал, что мне только пятнадцать, и стал заказывать исключительно меня. Хотел, чтобы я… чтобы я… делала ему lachaise[91]91
  Lachaise – это стул. Скорее всего, Викторин имела в виду оральный секс.


[Закрыть]. А я отказывалась. И он заставил меня подобным образом заняться с ним любовью, тыкая в щеку концом горящей сигары.

– Прости меня. Извини, что спросил. Что же это за выродок, чтобы учить этому пятнадцатилетнюю девочку?

– Да нет, я была уже вконец испорчена. Научилась этому в тринадцать лет у месье Кея. А что я могла поделать? Меня продали в рабство. И здесь тоже была в полной зависимости. Когда после всего я с плачем прибежала к мадам Гулю, та залепила мне пощечину со словами: «И ты еще требуешь какого-то уважения? Ни один мужчина не будет уважать такую девку. Запомни: ты – просто вещь, дающая удовольствие, и они вправе использовать тебя так, как им заблагорассудится».

Эдуард прижал ее голову к своей груди:

– Обещаю! С тобой больше никогда не случится ничего подобного. Никто и никогда не будет тобой помыкать.

Викторин отодвинулась и посмотрела ему в глаза. Она подумала о том, что им не следует заходить слишком далеко. Эдуард отошел и сел на маленький складной стул перед мольбертом.

– Начнем, – сказал он и взял в руки уголь, чтобы сделать набросок.

– Ты опускаешь важные детали, когда рассказываешь о Викторин.

– Опускаю второстепенное. Боюсь, чтобы эпизоды с Викторин не были перегружены, чтобы они легко читались и было побольше действия.

– Я знаю, ты специально опускаешь детали французской линии, потому что для тебя главной героиней остается Ана. Уж здесь-то ты не забудешь ни об одной, даже самой незначительной, мелочи.

– Хочу в который раз напомнить, что ты – это я, а я – это ты. И мы одинаково любим и Ану, и Викторин. Хорошо, не будем спорить, тебе милей Викторин. Скажи конкретно, какую деталь я упустил и почему она кажется тебе столь важной?

– Во-первых, ты рассказываешь о картине «Молодая дама с попугаем»: там на шее у Викторин зачем-то висит монокль.

– Ну и что?

– А то, что монокль на шелковом шнурке носят лесбиянки, подавая таким образом друг другу тайный знак.

– Монокль на шнурке – идея Мане. Ты сам же говорил, что монокль символизирует единый фокус. Он говорит о том, что на портрете изображена свободно мыслящая женщина, заглядывающая в будущее.

– Нет, нет, идею подала все-таки Викторин. Именно она настаивала на том, чтобы был монокль. А уж потом я объяснял все это по-своему. Интересно, что еще я должен был делать в такой ситуации? В конце концов, мне все равно. Зритель имеет право интерпретировать картину и ее детали так, как ему заблагорассудится.

– Ну и к чему ты мне все это объясняешь?

– Неужели ты не понимаешь? А тебе не кажется, что отношения Викторин и Джулии носили странный характер? Между ними была не просто дружба.

– Но ведь и у Викторин была близость с Эдуардом. Мы еще не дошли до их романа, но он ведь был.

– Разве одно мешает другому?

– Пожалуй, ты прав. Но если одно другому не мешает, тогда и монокль – несущественная деталь. Тем более что у Викторин ничего такого не было с американкой Джулией.

– Ты все забыл. Ну хорошо, продолжай. Придет время, и ты обо всем вспомнишь.

– Хорошо, а что еще, что во-вторых?

– Что еще? Много чего. Бисмарк не граф, а князь. И с происхождением Викторин все неясно. А о Мелихове ты вообще умалчиваешь.

– К Мелихову Герман еще, наверное, подъедет, поговорит о его, Мелихова, поездке в Америку.

– Да я не о его поездке, есть обстоятельства посущественнее. Почему Ана никогда не рассказывала Герману, что у нее было с Леней? Она ведь говорила Герману: «Так ты едешь или не едешь? У меня есть с кем поехать». Не раз говорила что-то в таком духе. Что она имела в виду?

– Тебя это удивляет? Обычные женские штучки. Попытки манипулировать. Да ведь неизвестно, если говорить всерьез, было что-нибудь или не было, только слухи да разговоры. О ней много чего говорили. С Векшиным ее тоже связывали, но ведь ничего не было, я точно знаю. А здесь? Так ли существенны разговоры да пересуды? Ну помогал он ей, до дома подвозил, может, и вином угощал. Ей многие оказывали знаки внимания. А если даже и было? Хорошо, раз ты настаиваешь, спросим потом у самой Аны, еще не раз с ней встретимся. Если хочешь, у Мелихова тоже можем спросить.

Часть 3
Майами

26

«Какой-то Ленечка этот уж слишком гладкий, – думал Герман, возвращаясь в гостиницу после встречи с Мелиховым. – Ровный, гармоничный, без выпуклостей и впадин. Не худой, правда, но и толстым не назовешь. Без рельефа мышц – в точности как девушка. Ручки длинненькие, полненькие, плечи – такие же. Картину дополняет стриженная под ноль голова с идеально выбритым лицом. Кроткие, чуть навыкате глаза, красиво очерченный рот. Черная футболка подчеркивает аристократическую белокожесть. И такой весь из себя вежливый, ну никак к нему не подкопаешься. Немного манерный московский барчук, преподаватель хренов…»

Ему вспомнился отрывок из книги Мелихова, в котором малознакомая соседка, случайно заскочившая в квартиру героя, не преминула между делом сделать тому минет. Довольно подробно описанный эпизод. И почему-то именно подобной сценой Мелихов решил поделиться с товарищами по профессии на презентации. Мелочи подчас характеризуют человека. Впрочем, ему-то, Герману, что до этого?

В памяти всплывали сплетни жадных до сенсаций всяких Варвар и Маргарит на корпоративных тусовках и творческих вечерах: «Ну, Ана сегодня какая-то нервная…», «Смотри-ка, Ана – бледная как полотно, как же она сдала!», «Ты что, не знаешь, ее Мелихов бросил…», «Они расстались…».

Герман не обращал внимания на бабскую болтовню. Ана всегда на виду. Очень часто ей кто-то из мужчин помогает поднести книги, подкинуть до дома, заказать бокал дорогого Билькар или Шампань брют Роуз в ресторане ЦДЛ, угостить кофе, подарить шоколад или даже цветы – так, из дружеского расположения. Впрочем, возможно, и не совсем дружеского. Если он слышал подобные пересуды и сплетни, это казалось ему совсем неважным. Может, и было что-то с кем-то… Какое это имеет значение? Важно то, что Ана с ним, если он в Москве, и отдает ему все свое свободное время. Она очень внимательна. Будто Ана не помнит, что Герман, вообще-то, несвободен, что у него своя жизнь, своя семья. Так что нет у него права контролировать мысли и поступки Аны. В конце концов, ей действительно надо подумать о себе и о своем будущем.

Что Мелихов? Похоже, что в отношениях с прекрасным полом у него все в порядке. Что же это он, Герман, все время думает о Мелихове? Внутри зашевелилось чувство, похожее на ревность.

Прошло уже два года, как Ана пропала, все позади. Нет, интересно, неужели она примеривалась к этому обмылку Лене? Вообще-то, Мелихов всегда ей помогал. Провожал в аэропорт, когда она летала во Францию и в Италию. Обычно Ана брала такси, но тогда с ней были особенно тяжелые чемоданы.

А разговор с Мелиховым какой-то скользкий получился.

– Нет, нет, в центр я не могу поехать, извини, Герман. Дел много. Лекции, зачеты. Приезжай ко мне. Ну не хочешь, давай встретимся недалеко от моей работы. В шестнадцать? Хорошо. Кафе Метаморфозы. Да, да, она нашлась. Выглядит прекрасно – загорелая, подтянутая, элегантная.

И далее еще что-то, но ничего конкретного. Мелихов держался открыто, дружелюбно, но ни о чем толком не рассказал. Выходило, что он встретил ее мимоходом, поговорил о том о сем – больше ничего. Вроде ерунда такая. Ну, предположим, не врет, полетел в Америку не ради нее – в Нью-Йорк, на книжную ярмарку. Но из Нью-Йорка до Майами неблизкий путь. Ясно, что не просто так он решил прокатиться. Да и денег это стоит. Такой пустяк – смотался на пару часов в Майами и обратно в Нью-Йорк! И опять-таки никакой конкретики, зачем ему понадобилось лететь в Майами. Сговаривались они о встрече заранее, не сговаривались – какая разница! Где Ана живет? Чем занимается? Почему сменила фамилию? Или кликуха у нее такая? Актерский псевдоним. Окончила ли она актерскую школу?

Мелихов сказал тогда:

– Приятно было повидаться с Аной. Два года прошло. Она тоже была рада. Сказала, что у нее все в порядке. Всем передавала привет. Отдельно никому не передавала – ни тебе, ни Векшину. Разве что… Приятельнице своей Вере Судаковой… Знаешь? Да, немолодая такая. Хорошая поэтесса. Я Вере звонил.

«Скользкий тип, – подумал тогда Герман. – Ни слова выжать из него не удалось».

– Послушай, Леня, для меня это не простое любопытство…

– Я знаю! Она еще в Москве говорила, что у вас все серьезно.

– «А ткачиха с поварихой, с сватьей бабой Бабарихой»… Болтали тогда, что и у тебя с нею…

– Поверь, Герман, ничего такого не было.

«Ничего не было – и весь сказ. Не было. А ведь не поленился, купил билеты, полетел».

– Вот тебе координаты Аны, улица, дом… – неожиданно полез в карман пиджака Мелихов. – Телефон? Извини, не знаю. Не дала она телефон. «Мыло» тоже не дала, а в соцсетях я не нашел, надо знать ее «ник». Мы с ней выпили по чашечке кофе, по бокалу белого за встречу – и все.

«В соцсетях не нашел – а как же вы встретились? Адрес я узнал все-таки. С паршивой овцы хоть шерсти клок», – зло подумал Герман.

Попрощались они тем не менее довольно тепло.

– Если решишься на поездку в Майами, привет передавай. Удачи, Герман, рад был повидаться.

– Насколько я знаю, ты теперь не пишешь.

– Да, не пишу. На литературе денег не сделаешь. А за твоей активностью слежу. Читал рассказ «В поезде», о натурщице Моне… Ну хорошо, Мане. Хотелось бы мне писать как ты. Пока не получается. Ну привет! Ты сейчас на вокзал, домой? Завтра на вокзал? Хорошей дороги. Извини, если что не так.

«Руки теплые, сухие. Рукопожатие крепкое – да нет, зря я о Лене с неприязнью, хороший он человек. А что касается Аны, сам ты, Герман, виноват и в ее неприкаянной жизни в Москве, и во внезапном отчаянном отъезде. Улетела она от тебя в поисках мукти на другую планету, в другой мир, хотела разорвать круги Сансары, решила начать новую жизнь».

27

Спустя полтора месяца после разговора с Мелиховым у Германа была уже американская виза. Нет, он не повторял путь Мелихова: тот летел через Нью-Йорк, а Герман – напрямую в Майами. В дороге он вспоминал Леру, Ану, всю свою путаную, петляющую, ему самому непонятную цепочку увлечений, романов, больших и маленьких личных переживаний, благородных порывов и тихих почти ежедневных предательств. Сейчас он летит за тридевять земель только ради того, чтобы увидеть Ану, – значит, до сих пор любит ее, не находит себе места без нее. И Леру он любит – ну никак не меньше, чем Ану. По-другому – но никак не меньше.

Лера все-таки остается и всегда будет его судьбой, женщиной number one! Векторы этих любовей ортогональны, Ана и Лера такие разные, обе уживаются в его сердце и, может показаться, совсем не мешают друг другу. Пять лет он любит двух женщин, мечется от одной к другой и ничего не может с этим поделать.

Вот с какой стати он рванул в Америку? Почему он думает, будто его там ждут с распростертыми объятиями? А если и с распростертыми… Что ему с Аной делать? Вначале пойдет за ней и утонет, потом снова поймет, что не стоит ему плавать в пучинах морских, гоняясь за взбалмошной русалкой, а надо бы строить свой дом на берегу, как и положено нормальному человеку. Нет, опять он в пучину морскую… Так и будет болтаться, как нечто неуважаемое в проруби. Лучше уж его бы там не ждали. Если рассуждать с холодной головой, он, конечно, хотел бы, чтобы Ана наконец как-то устроилась. Впрочем, может, у нее там что-нибудь и образовалось? Было бы неплохо… На самом деле ему тоже стало бы спокойней.

Всю жизнь в его душе проедал проходы и тоннели, оставляя ядовитый привкус горечи и гнили, червь пагубной страсти к ундинам, речным, морским и прочим нимфам, души которых оставались наполовину человеческими, наполовину звериными. Постоянное ожидание Аганиппы не давало ему войти в обычное человеческое пространство, затемняло сознание, держало в сумеречных сенях у входа в мир нормальных людей.

Как случилось, что это легкое помешательство не помешало ему все-таки разглядеть Леру? Почему он не поставил на ней привычное клеймо? Ну, не йеху, конечно, а, например, клеймо ботанки? Вполне подходит: научный работник, кандидат наук, да еще и биолог – чем не ботанка? Ботанки, правда, как правило, малосимпатичные, но о Лере такого не скажешь.

Познакомились они на новогодней вечеринке, много танцевали, обнимались. Лера – живая, доверчивая, чувственная… Длинные ресницы, красивые глаза и волосы, тонкая талия. Вполне можно было принять ее за шкурку. В общем, она ему понравилась. И он ей, судя по всему. Но ведь не ундина! Слишком одушевленная, очеловеченная, что ли. Да и рост до ундины ну никак не дотягивал. Было предчувствие стремительного развития романа (сколько таких встреч уже случилось в его жизни), но не было ощущения, что это может оказаться всерьез и надолго. Наверное, так бы все и произошло – мило, живенько, не всерьез и ненадолго, – если бы не злополучная поездка… Вроде обычное дело – договорились навестить ее друзей за городом. В те годы было принято большими компаниями выезжать в лес на лыжах. После прогулки последовало традиционное застолье – не без излишеств, конечно. Герман с Лерой не спешили на электричку, хозяева оставили Лере ключи от дачи, чтобы гости могли задержаться.

К вечеру все постепенно разъехались, дом остался в их полном распоряжении. Герман осмотрелся – они оказались в довольно странной и неуютной постройке: небольшой сруб, комнаты с маленькими окнами и низкими потолками, все какое-то темное, прижатое к земле; картину невзрачного интерьера эффектно дополняли жирные потеки антифриза на стенах.

Грязноватый дом. Спальник вместо постели. Тем не менее все складывалось удачно: они наконец-то вдвоем. Лера – такая зажигательная – понравилась ему при первой встрече. Но почему-то возможное продолжение его не вдохновляло. Что-то смущало. Как-то все уж слишком запрограммировано получалось. Лера его не разочаровала – прелестная грудь, прекрасные плечи, светящаяся в темноте светлая кожа; ее поцелуи и объятия тоже впечатляли. «Чудо как хороша, – подумал он. – К чему эти сомнения, с каких пор ты стал таким тормозом? Вперед, Уленшпигель!»

Но запущенная было программа внезапно сбилась – у Германа ничего не получилось. Впервые в жизни аппарат, который казался ему безотказной машиной, дал осечку. Ему хотелось быть с Лерой, но какая-то его часть имела на этот счет свое собственное мнение и наотрез отказывалась подчиняться.

Как такое могло случиться? Герману показалось, что его мир рухнул. Мерзко, стыдно, тоскливо, хотелось сквозь землю провалиться. Что за сюрприз он подготовил молодой женщине?! Это было похоже на стихийное бедствие, на крушение железнодорожного экспресса в горах.

Неужели так рано и бесславно закончился его мужской век? Теперь уже ничего не будет. Ни надежд, ни любви. Только позор, стыд и холодное одиночество. Вспоминая сейчас этот эпизод, Герман не смог сдержать улыбку, но тогда он был уверен, что его жизнь окончательно и безвозвратно превратилась в развалины, в никому уже не нужные развалины.

Они тихо оделись, собрались. Лера шепнула: «Не думай ни о чем, дорогой. Это такая ерунда, мы же вместе».

Вернулись в город. Долго бродили по улицам, прижавшись друг к другу. Говорили обо всем. О жизни, о путешествиях, о музыке, об общих друзьях. Герман рассказал о своей влюбленности в нимфу из сада Миллеса, Лера – о сыне Андрее и о том, почему ей пришлось расстаться с его отцом. А еще говорили, почему нравятся друг другу.

Через несколько дней Герман оказался вечером у Леры дома, когда не было никого из ее родных. Все было чудесно: будто они давно знали друг друга и уже много лет жили вместе в радости и любви. Тогда-то, наверное, Герман и сказал себе: «Это моя женщина. Я нашел ту, которую искал». Края раскола в его душе сошлись, и он забыл свои навязчивые фантазии – о нимфах, русалках и прочей нечисти получеловеческой, полузвериной породы. Герман нашел и женщину, и друга – любящую подругу, одним словом. А ведь мог пройти мимо! Было бы новое приключение, ощущение любовного трепета, цветы, были бы его обычные циничные шутки в разгар близости – о «криках Дунгласа» или «фрикциях Фербенкса», – которые он почему-то находил тогда весьма остроумными. А потом… Новый, столь традиционный для него ритуальный побег, новый аллюр в поисках свежих и необычных впечатлений…

Кто-то остановил Германа. В самый критический и волнующий момент их первого сближения на него дохнуло загробным холодом, что-то оглушило его, испугало, встряхнуло до основания, до слез, до истерики. Ему показалось, что он уже стоял у края могилы, чувствовал мертвую, космическую вечность, которой неизбежно завершается короткая ниточка горячего пульса жизни. Ему будто сказали: «Очнись! Тебе туда еще рано. Ра-но! Надо сделать шаг назад. Тебе дано счастье жить и любить. Вот и люби. Люби весь мир. И конкретно – эту живую, горячую, искреннюю, умную земную женщину. Она открыта тебе. Прими ее как дар судьбы. Возьми ее. Не только обладай, но и люби».

Наверное, именно этот эпизод, этот неожиданный сюрприз провидения, который столь сильно потряс его, оказался на самом деле спасательным кругом. Удары избавляют от страхов и психологических зажимов, от мучительных воспоминаний, удары иногда позволяют освободиться.

Из жизни Германа ушел морок русалок. Он перестал искать ундину в каждом женском силуэте и каждом лице, перестал разочаровываться во встречных женщинах, не находя в них порочных русалочьих признаков. Его счастье с Лерой длилось пятнадцать лет, целых пятнадцать лет!

Потом появилась Ана.

А Лера болела. Однажды ей стало совсем плохо и пришлось согласиться на госпитализацию. Герман ежедневно ездил в больницу, подолгу сидел с женой, привозил лекарства, сладости, фрукты. Врачи откровенно говорили, что не знают, как ее лечить. Анализы давали противоречивые результаты; врачи приглашали специалистов из других клиник, но никто не мог с уверенностью поставить диагноз. Похоже на то, похоже на это, а с другой стороны… Лера слабела, и Герману казалось, что он ее теряет.

После очередного посещения больницы он возвращался домой. Хотя почему домой? Разве это его дом, если там нет Леры? Холодное, совсем чужое помещение, ключи от которого волею случая оказались в его кармане. Руки и ноги вели машину, включали «дворники», поворотники, тормозили перед светофорами, а слезы текли и текли. «Господи, сделай так, чтобы она выздоровела. Передай мне хоть часть ее болезни. Я грешный, лживый, слабый человек, „обутый в грязь земную“[92]92
  Ф. Сологуб.


[Закрыть]… Лукавый раб похоти. Это я должен быть наказан, это я должен мучиться и страдать, покарай меня, Боже. За что ты ее наказываешь?»

Родители Германа ушли уже в мир иной, и он думал о том, что ближе Леры у него теперь никого не осталось. Он знал, что, если будет необходимость пожертвовать ради нее жизнью не задумываясь сделает это.

Андрею тогда было уже больше двадцати. Сын Леры учился и работал в Германии. Он часто звонил, называл Германа отцом – они любили друг друга. Любили… И сейчас любят. Но Леру никто ему не заменит. Герман рассказывал Андрею, что мама в больнице, что он каждый день навещает ее, успокаивал: «Плановое лечение. Врачи хорошие, делают маме разные процедуры, это необходимо, чтобы поставить ее на ноги. Не волнуйся, все будет хорошо». Андрею-то говорил, а сам не был уверен…

Тем временем Лера действительно пошла на поправку и вскоре вернулась домой. Но вернулась – не значит выздоровела. Они оба боролись с ее недугом, ездили на консультации к разным профессорам. Но даже в Германии никто не мог объяснить ее заболевание. Им обоим хотелось верить: эта напасть когда-нибудь уйдет, Лера сумеет выкарабкаться, наступит момент – и они вернутся к полноценной жизни. В недолгие дни проблесков надежды супруги устраивали праздник, зажигали свечи и радовались, словно дети. Они бродили по прекрасным паркам Пушкина и Павловска, бегали по театрам, на выставки, и тогда Герману казалось: это и есть его главная жизнь, другая ему не нужна. Ана виделась ему в слегка сатирическом, чуть ли не карикатурном свете. Герман понимал: Ана живет атрибутами внешнего блеска, ее манят гостиницы, рестораны, курорты, дорогие вина, одежда из лучших бутиков, марихуана, рок-музыканты, друзья-педики, наконец… Да, белых многопалубных яхт в ее жизни уже, похоже, нет, олигархи поотплывали в туманную даль. Остались какие-то рядовые круизные рестораторы и сомелье сетевых отелей. Пока, наверное, и это неплохо. Она, конечно, до сих пор хороша – необыкновенная, особенная, не такая, как все.

Судя по фотографиям из Контура, Ана и сейчас в отличной форме. Но пик востребованности она, видимо, прошла, хотя позиционирует себя как леди, которую надо приглашать, угощать, одевать… Черт побери, а ведь в чем-то она действительно права. Что за удовольствие – провести время с такой женщиной в обстановке комфорта и пятизвездочного сервиса! Да и поговорить с ней интересно… А с другой стороны, кто, собственно, она такая? Девушка эскорта, вот и все! Он, Герман, не в состоянии обеспечить ей ту жизнь, какую ей хотелось бы, да и не видит в этом своего предназначения, даже если бы смог.

Вздорная, капризная, своенравная, Ана часто повторяла, что ее в детстве недолюбили. Твердила, что хотела бы жить только для себя, чтобы ее баловали, купали в роскоши, одаривали драгоценностями. К своим тридцати с лишним, когда они познакомились, Ана должна была бы решить уже все свои проблемы и стать настоящей it-girl или медиадивой.

Не получила достаточно любви… Формулировка-то какая. Чтобы тебя любили, надо самой любить, а кого любила Ана – завернутая в кокон своей эксклюзивно прекрасной, эгоцентрической модели, замкнутая на саму себя, – кого, кроме себя любимой? «Мне надо то, мне надо это… Да, я такая. Не на помойке найдена. Не надо трогать меня, это мое тело. Я так благодарна Господу за то, что он дал мне такое тело». Все остальное – лишь имитация. Например: «Как дела, Герман, дома?» – спрашивала Ана, которая умела так задавать вопросы, чтобы не произнести имя «Лера» и не упомянуть слово «жена». Всем своим видом она говорила: «Смотрите – вот я какая.

Сопереживаю страдающему человеку. Уж я-то, как никто, знаю, что значит болеть». Герман по наивности принимался рассказывать, что происходит с Лерой, и тогда Ана обрывала его на полуслове:

– Хватит, хватит. Не нужны мне подробности, зачем ты рассказываешь о своей личной жизни? Я не хочу чувствовать себя второй и никогда с этим не смирюсь. Ты думаешь, мне нечего рассказать?

За три года знакомства с Аной Герману удалось несколько раз улететь на берег лазурного моря для встречи с ней. Не всегда это были теплые встречи, хотя Ана вроде ждала его. Иногда она обливала его холодом, отталкивала ледяной отчужденностью, и Герману так и не удалось разобраться, в чем там было дело. Не дозвонился ей в Дубай на Новый год, пошутил с официанткой… рассказывая о своих поездках, упомянул, что был с женой… Длительная, подчеркнутая отстраненность, ожесточенное противодействие его попыткам что-то выяснить были несоразмерны этим мелким поводам и надуманным обидам. Может, действительно она злилась из-за того, что оказалась в непривычной роли второй? А возможно, в тот момент рядом с ней был какой-нибудь итальянец или Леня Мелихов (тоже нашла себе дружка!), вот и выставляла барьер – зачем затрудняться ненужными объяснениями?

Тогда-то и появлялись ее замечательные, ограненные до блеска формулировки: «Обиделся как мальчик третьего класса, что с ним спать не хотят», «Не спрашивай меня, почему так – спроси лучше самого себя почему», «„Объясни, объясни“ – я тебе много раз объясняла, все равно не поймешь», «Не говори со мной как с подчиненной. Нет, ты грубо разговариваешь. Ты сам разве не чувствуешь, что так нельзя говорить с девушкой?».

Герман не спорил. В подобных случаях ему хотелось просто встать и уйти. Но почему-то он ни разу так не поступил – наверное, не хотел ее терять. Он думал тогда, что не следовало бы ему впредь быть с Аной – ничего хорошего в этом нет, временами даже унизительно. Но правильно ли он поступит, если расстанется с ней? Ведь это Ана, сама Ана! И все равно, похоже, придется положить конец их далеко не прозрачным отношениям.

После ссоры проходило несколько дней. Они бродили по городу, заскакивали в кафешки, магазины. Он покупал ей симпатичные «тряпочки», обувку – Ана вновь улыбалась, щебетала… И Герман откладывал на потом решение вопроса. Несколько раз он специально приезжал в Москву – для последней, как он себя уверял, встречи – с твердым намерением распрощаться и вновь подпадал под власть ее обаяния и женственности.

Он не мог отказать Ане в умении превращать их встречи в праздник. Как он любил обнимать ее нежные ноги, прижиматься к ним щекой. В такие моменты он забывал обо всем. Ему казалось, что здесь, у этих ног, он находит наконец свое пристанище. Сидеть вот так, не замечая времени, было для него особой радостью, земным воплощением юношеской мечты, вершиной блаженства. Приходила ночь, следовали объятия, поцелуи, жаркий любовный полет, Герман забывал о сомнениях и обидах. Все в его душе переворачивалось, и недавние мысли и намерения казались наивными, смешными и беспомощными.

И потом все повторялось вновь и вновь: вокзал, объятия перед расставанием, звонки, звонки, всю дорогу звонки. Сапсан идет четыре часа. Ана несколько раз звонила, ей не хотелось отпускать Германа.

– Мы – близкие люди, мы – близкие люди, – ритуально повторяла она. Повторяла как заклинания, чтобы он поверил или чтобы поверить самой?

Откровенная манипуляция, но он принимал это. Получается, что в их паре он любил сильнее. А может, она боится отпустить себя, чтобы потом не страдать, когда они разойдутся?

Иногда Герман задавался вопросом: как бы он поступил, если бы у него не было Леры? Решился бы на то, чтобы его отношения с Аной стали другими? Наверное, поехал бы с ней в круиз, в какое-нибудь интересное путешествие, возможно, на несколько месяцев. Но захотел бы он привести Ану в свой дом, жить с ней, терпеть ее капризы, ее эгоизм, временами – бесшабашное, отвратительное и постыдное пьянство?

Пару раз он останавливался в Москве у Аны дома. Удивительное дело: ни разу она не подумала о том, чтобы ему было там удобно. Не накормила его – ни ужином, ни завтраком. Вот поручения были всегда! Сбегай в магазин, сходи в аптеку, принеси сигареты, поставь хорошую музыку, разве это музыка? Разумеется, нетрудно самому взять что-то в холодильнике, разогреть чай. Но ни разу у Аны даже мысли не возникло накрыть на стол и предложить гостю поесть. А он ведь не просто гость! Он нежный друг, бойфренд.

Ана часто говорила и писала: «Приезжай, буду рада тебе».

«„Буду рада“, – непроизвольно повторил Герман, вспоминая обычный рефрен их прощаний. – „Царица“ милостивейше дает согласие на встречу – сколько в этой позе холодной отстраненности и равнодушия!»

Нет, Герман, наверное, не смог бы жить с этой женщиной. Праздник – да! Но каждый день быть рядом – совсем другое дело. «Другой чайник с рыбой», как говорят англичане.

Весну сменяло лето, за ним шли осень и зима, их встречи были похожи на сериал.

– Ты кого-нибудь любила, Ана? Хотя нет, ты никого не любила.

– Неправда, неправда, ты не знаешь, что я пережила.

И вновь следовали рассказ о человеке, с которым у них возникло взаимное притяжение, и рассуждения о каких-то силах, которые помешали им соединиться. Злые силы, и она не смогла пробиться через их заслон. Герман отчетливо помнит тот рассказ. Тогда, в первый раз, она, видимо, точно описала ситуацию. Ничего не было – ни любви, ни переживаний. Наговорено, надумано. Заслон для самой себя, легенда, в которую, возможно, она уже и сама поверила.