Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

24

В последующие дни Викторин преследовали неудачи.

Месье Бушерон[75]75
  Ювелирный дом Boucheron основан в 1858 году Фредериком Бушероном; с тех пор это имя стало синонимом французских ювелирных украшений.


[Закрыть], модный ювелир, прислал ей записку с поздравлениями в связи с приобретением нового дома. Упомянул в ней, как он был взволнован тем, что у мадемуазель Викторин на известном полотне были украшения с жемчугом и бриллиантами, созданные им. Предложил Викторин выбрать у него новые украшения к приближающемуся приему в честь визита кайзера, на котором, как он полагает, она непременно будет присутствовать. Викторин попросила Бодлера и Андре сопровождать ее. Она решила, что может положиться на их вкус.

Они втроем прогуливались мимо ювелирных магазинов на Вандомской площади, Викторин шла под руку с Бодлером. Глядя на отражение в витринах, она с удовлетворением отметила, насколько Бодлер высок и по-мужски грациозен.

Вот они, куполообразные своды магазина Бушерона.

– Смотри, это она! – продавщицы шептались, обсуждая появление известной куртизанки.

– Доброе утро, мамзель Мёран, – прокричали они в унисон.

– А с нею герцог де Морни? – тихо поинтересовалась у подруги одна из девушек.

– Не смеши меня. Это писатель Шарль Бодлер. Как можно быть такой невежественной, – подруга указала на Андре. – А коротышка, который с ними, – это ее слуга.

– Откуда ты все это знаешь?

– Из газет, дурочка.

Навстречу Викторин уже спешил Бушерон. Ювелир поцеловал гостье руку.

– Мадемуазель Мёран! Сегодня вы еще более красивы и очаровательны, чем когда-либо! Маркиз, – он вежливо поклонился Андре. – Месье Бодлер, всегда рад вас видеть, – поклонился еще раз и взмахнул рукой, указывая в сторону своего личного кабинета в стиле Людовика XIV.

– Посмотрите на эти замечательные комплекты. Бриллианты и изумруды. Или вы предпочитаете рубины и жемчуг?

Он положил на стол перед Викторин черную бархатную коробочку, из которой извлек великолепное ожерелье с бриллиантами и изумрудами, а также браслет и серьги, выполненные в том же стиле.

– Эти вещицы, безусловно, будут оттенять вашу красоту на приеме в честь приезда кайзера.

– «Повсеместное привязывание погремушек оборачивается пустым бахвальством», – процитировал Бодлер.

Бушерон не знал, конечно, Псевдо-Лонгина[76]76
  Псевдо-Лонгин – имя, данное анонимному греческому писателю I–III веков, автору трактата по эстетике «О возвышенном», долгое время приписываемого Лонгину.


[Закрыть], но все-таки понял, что это, видимо, чье-то изречение.

– Наставления этого человека оказывают плохую услугу ювелирам, – растерянно пробормотал он, застегивая на шее Викторин замочек ослепительного колье с драгоценными камнями. Викторин вытянула руку, и он закрепил на ней браслет с бриллиантами и изумрудами.

Ювелир думал о том, что куртизанки – все, без исключения – стоят друг друга. Однако на его памяти не было еще такого феномена, как юная мадемуазель Викторин. Подумать только – она вновь участвует в забеге. Значит, он сделал ставку на верную лошадь. И если теперь эта лошадка возьмет новые барьеры, он, месье Бушерон с Вандомской площади, вместе с нею добьется небывалых успехов.

Из салона донесся какой-то шум, и в кабинет влетел помощник Фредерика.

– Сейчас здесь будет ее величество императрица! Раньше, чем мы ждали ее, месье Бушерон!

Оба подскочили к окну. Императорская процессия приближалась. У Викторин перехватило дыхание при виде верховых в зеленом и золотом, гарцующих перед открытым экипажем с напудренными форейторами в треуголках. Эскадрон дворцовой стражи скакал медленным аллюром позади. Императрица Евгения была в карете вместе с двумя красивыми коннетаблями[77]77
  Коннетабль – один из высших сановников французской монархии.


[Закрыть] и тремя пышно одетыми дамами. Прохожие снимали шляпы, приветствуя императрицу, а она милостиво махала в ответ рукой.

– Боже мой! Боже мой! – дрожал Бушерон. Он носился по магазину, отдавал приказы и нервно приглаживал лысеющую шевелюру.

– Не смотрите на нее, Викторин, это сама Медуза Горгона, – сказал Бодлер, отворачиваясь от окна.

– Что вы имеете в виду, Бодлер?

– Разве вы не помните злобные статьи о вас в бульварных газетах после Салона? Думаете, они появились сами собой? Она дьявол, Викторин. Верьте мне на слово.

Коннетабли подали руку миниатюрной императрице, которая вышла из кареты с солидностью человека, привычно разыгрывающего эту сцену на протяжении всей своей взрослой жизни.

Появившись в магазине, Евгения улыбнулась и помахала рукой продавщицам. Со всех сторон ее окружали придворные – фрейлины и дюжие гвардейцы. Бушерон подобострастно поклонился ей и предложил пройти за ним для приватного осмотра коллекций. Когда они уже подошли к открытым дверям в кабинет ювелира, Бушерон вдруг прижал руку ко рту, внезапная гримаса ужаса исказила его лицо – поздно! Императрица столкнулась глазами с Викторин и пронзила ее взглядом, полным неприкрытого презрения.

– Прошу прощения, ваше величество, – заикаясь, пролепетал Бушерон. – Вы знакомы с маркизом де Монпелье и месье Бодлером… и могу ли я вам представить эту молодую даму…

– Мне знакома эта дама, – ответила она. – Я предостаточно уже наслышана о ней от баронессы де Ротшильд, а также видела ее портрет на выставке. Мне кажется, мы все более чем достаточно насмотрелись на ее более чем доступные прелести, – Евгения, а за нею и свита императрицы тотчас покинули магазин.

Сконфуженно вздыхая, Бушерон плелся позади царственной особы, лепеча извинения.

Викторин была ошеломлена. Слезы унижения наполняли ее глаза, но она старалась сдержать их, чтобы не выказывать свои чувства на людях. Бодлер протянул ей руку, и они втроем, вместе с Андре, вышли через заднюю дверь.

Во вторник двадцать девятого сентября тысяча восемьсот шестьдесят третьего года кайзер Вильгельм Прусский должен был прибыть в Париж с официальным визитом. В качестве вице-президента законодательного органа Филипп организовал встречу первых лиц двух государств в Булонском лесу. Он хотел, чтобы визит кайзера стал ослепительным зрелищем для представителей элиты Парижа и ознаменовал начало недели борьбы за Гран-при на ипподроме Лоншан.

Проезжая Елисейские поля в открытом экипаже Филиппа, Викторин, одетая в лилово-белое атласное платье с подобранным ему в тон зонтиком от солнца, ощущала себя неотразимой красавицей. Откинувшись на стеганые шелковые подушечки, она наблюдала за толпившимися зеваками.

Карнавальная атмосфера передалась и пассажирам экипажа де Морни. Вместе с герцогом и Викторин ехали принцесса Матильда, ее женатый любовник Альфред-Эмильен Ньюверкерке и их друг Максим Дюкан, писатель и критик консервативных взглядов, с которым Викторин в свое время познакомилась на Салоне.

– Я побывал вчера в галерее на выставке этих анархистов во главе с Эдуардом Мане! Императору следовало бы высылать им подобных из страны, – ворчал Дюкан. – Альфред-Эмильен, вы без пяти минут министр изящных искусств, неужели ничего нельзя сделать с подобными людьми?

– Однако же, месье Дюкан, – ответила ему Викторин, – безусловно, вы согласитесь, что картины этого, как вы изволили выразиться, анархиста Эдуарда Мане представляют собой притягательную смесь изысканной элегантности и безусловной общественной значимости. Как настоящий мастер, он берет за основу элементы повседневной жизни и на глазах превращает их в тонкую поэзию.

– Поэзия! Разве этим словом можно назвать картину, на которой изображена женщина с ничего не выражающим взглядом, выходящая с гитарой из дешевого кабака и бесстыдно задирающая юбку на потеху прохожим? – Дюкан явно имел в виду первый портрет Викторин работы Эдуарда.

Матильда игриво ткнула его ногу заостренным носком шелковой туфельки и заговорщицки подмигнула Викторин.

– Максим, вы неисправимый зануда. Я, например, просто обожаю современных художников, особенно наделенных привлекательной внешностью.

– Низменный, порочный мир отражается в нравах высшего общества, – ответил Дюкан и качнул скрюченным артритом пальцем в сторону Викторин. – Проститутки становятся деловыми людьми, куртизанки – поверенными в дипломатических переговорах, деловые люди – проститутками и куртизанками. Запомните мои слова, мы живем в ненормальное время – мозг и сердце страны слишком взбудоражены. Общество того и гляди вот-вот взорвется, – и Максим свирепо взглянул на Мёран.

Викторин надеялась, что Филипп придет ей на помощь, но тот отвернулся, делая вид, что рассматривает толпу зевак.

– Откуда вы, юная леди? Боюсь, мы не знаем, какого вы роду-племени, – Ньюверкерке подался вперед на своем сиденье.

– Да, да, расскажите нам поподробнее о своих корнях, – продолжал глумиться Дюкан.

– Меня не интересуют разговоры о прошлом. Я верю только в будущее, – парировала Мёран.

Двое мужчин обменялись взглядами.

Филипп резко сказал:

– Достаточно! Викторин, хватит пикироваться. Давайте лучше обсудим что-нибудь более приятное, например скачки. Я ожидаю, что в конце недели на трибунах Лоншана будет много британцев. Мне бы хотелось, чтобы французские лошадки не оставили шансов их клячам!

Викторин смотрела по сторонам, с трудом сдерживая гнев. Этот Дюкан не достоин даже произносить имя Эдуарда Мане. И Ньюверкерке тоже. Самодовольные снобы, именно таких любят высмеивать ее друзья Мане и Бодлер. Викторин хотела бы оказаться сейчас где угодно, но только не здесь, в одном экипаже с этой несносной компанией.

– Не обращайте внимания на Максима, – прошептала Матильда. – Угрюмый старый козел, он явно недополучил от жизни свою порцию постельных утех, вот в чем его проблема.

Викторин рассмеялась, несмотря на охватившую ее злость.

Экипаж въехал в Булонский лес через Порт Майо. Миновали киоски с праздничными напитками и закуской, обогнули водопад Ла Каскад и остановились у входа в сад Прэ-Кателан. Лакей соскочил с запяток, распахнул и придержал дверцу экипажа. Филипп спустился на землю и повернулся, подавая руку Викторин и Матильде. Викторин замерла, оглядывая огромную толпу.

Дамы прогуливались в платьях, состоявших из множества элементов и украшений, за капотами на их головах тянулись спадавшие на спину разноцветные ленты. Мужчины расхаживали во фраках, в черных шелковых цилиндрах, на их шеях висели бинокли – публика желала разглядеть во всех подробностях прусского кайзера и императора, когда те появятся на возвышении императорской площадки. Официанты сновали взад-вперед с подносами, уставленными бокалами с шампанским, а на фуршетных столах, покрытых белыми узорчатыми скатертями, ждали едоков разнообразные деликатесы. Ветер доносил от кухонных палаток запахи «Креп Сюзетт»[78]78
  Тонкие блинчики с ароматным апельсиновым соусом, в которые добавляют шарик мороженого и ликер «Куантро».


[Закрыть], шипящих в масле, и теплого шоколадного соуса, подогретого до кипения в элегантных горшочках. Оркестр играл вальсы Штрауса, за эстрадой тянулся луг, а с его противоположного конца от берегов озера Инферьер доносились крики гусей. Филипп, как всегда, все безупречно спланировал. Можно было бы в шутку предположить, что даже сегодняшнее улыбчивое и в меру теплое солнце, приятный легкий ветерок и голубое, бездонное небо, как бы сошедшее с картин Фрагонара, – результат его филигранной организаторской работы.

Де Морни, выступая в роли официального хозяина торжества, приветствовал дипломатических посланников разных стран. Викторин была рядом с ним. Она знакомилась с дипломатическим корпусом: встречала сиамцев, американцев, шведов, представителей других стран. Филипп представил Викторин британским поклонникам конных состязаний, которые говорили о приближающихся скачках в Аскоте[79]79
  Населенный пункт в районе Виндзор в сорока километрах от Лондона.


[Закрыть] со знанием дела и на безупречном французском, и это произвело на нее впечатление.

– Наши молодые кобылки не столь притягательны и быстры, как ваши, – игриво сказал обаятельный молодой англичанин, приблизив к Викторин лицо на явно недипломатическое расстояние.

– Быстрые, дикие и непредсказуемые, – одобрительно засмеялся его друг.

– Обожаю скачки на диких лошадях, – многозначительно продолжал первый, почти коснувшись, как бы невзначай, губами ее щеки. – Люблю первозданный степной аромат, который исходит от подобных лошадок.

Викторин погрозила им пальцем.

– Вы оба очень испорчены.

– А разве в Париже не принято быть испорченным? Испорченность – модный порок, а модные пороки вполне могут сойти за добродетели, – парировал англичанин, перефразируя известное изречение Мольера.

Де Морни – многозначительной гримасой, обращенной к Викторин, – выказал недовольство тоном их разговора и перевел внимание собеседников на только что прибывшую императорскую чету и свиту. За императором Луи-Наполеоном и императрицей Евгенией двигался огромный «хвост» из придворных и фрейлин. Кто-то прошептал, что император выглядит отменно (Луи-Наполеон только что вернулся из Виши[80]80
  Французский город и коммуна, расположенный в департаменте Алье к юго-востоку от Парижа.


[Закрыть], где лечился минеральными водами от хронического заболевания мочевого пузыря), другой ядовито ответил, что успешная «терапия», по-видимому, состояла в полночных хлопотах с его нынешней любовницей, пышногрудой и прекрасной графиней ди Кастильоне.

Между тем образовался еще один «хвост»: мужчины выходили с императорской площадки и продирались сквозь толпу, чтобы обязательно побеседовать с самой мадемуазель Викторин. «Добрый день, мадемуазель Мёран!» Они покручивали усы и выпячивали грудь. «Всегда рад вам служить, мадемуазель Мёран!» Кавалеры склонялись в поклоне перед неотразимой куртизанкой и уходили, уступая место новым желающим прикоснуться к ее руке.

Викторин заметила в толпе Андре, который был со своим дядей Вилли. Андре говорил когда-то Викторин, что хотя дядя Вилли и убежденный старый холостяк, но он умоляет племянника познакомить его со знаменитой красавицей мадемуазель Мёран: ведь о ней говорит весь Мейфэйр[81]81
  Область в центральном Лондоне, к востоку от Гайд-парка, в «сити» Вестминстер.


[Закрыть].

– Как я рада видеть тебя, Андре! – воскликнула Викторин.

– Ты выглядишь просто великолепно! – Андре снял шляпу и поцеловал ее в щеку. – А цвета твоей одежды подобраны в тон к костюмам жокеев де Морни, не правда ли?

– О Андре. Я так по тебе соскучилась. Как там Бодлер? Как поживает Джулия? А… все остальные?

– «Все остальные», если тебя это интересует, никак не могут найти модель, которая бы им подошла. А теперь позволь представить тебе моего дядю Уильяма, герцога Элсоппского.

Она тут же стала беззастенчиво флиртовать со старым герцогом.

– Викторин, – отвлек ее Филипп. – Познакомься с моим глубокоуважаемым другом, Отто фон Бисмарком. Граф, позвольте представить вам фройляйн Мёран.

Бисмарк поклонился, выставив на обозрение розовую лысину.

– Герр фон Бисмарк, очень приятно познакомиться с вами, – приветствовала его Викторин на чистейшем немецком языке.

Граф был восхищен ее произношением. Между ними завязался оживленный разговор, стоящий рядом Филипп светился гордостью за свою пассию. Бисмарк увлекся беседой с Викторин и совершенно забыл, что всего минуту назад спешил к главной площадке с намерением непременно представиться императрице Евгении.

Но вот зазвучали фанфары в честь прибытия кайзера Вильгельма Прусского. Представители высшего общества один за другим покидали де Морни, направляясь к своим местам на императорской площадке. Максим Дюкан театрально попрощался с Филиппом. Следом ушел Ньюверкерке, за ним Матильда. Огорченный взгляд герцога следовал за счастливцами, торопящимися занять места в элитном секторе. Де Морни был вынужден остаться с не менее, чем он сам, раздосадованной Викторин на общей площадке для гостей, поскольку куртизанкам было строжайше запрещено появляться на территории, предназначенной для императорского приема.

– Филипп, мне так хотелось бы оказаться там, среди твоих друзей, – Викторин взяла его под руку.

Герцог посмотрел на нее так, словно она попросила его остановить движение солнца.

– Дорогая, ты же знаешь, если бы это было возможно, я бы отвел тебя туда.

– Ты можешь все, Филипп, я знаю, что можешь. Ну пожалуйста! Ты ведь не стыдишься меня, правда?

– Конечно, нет. Это просто правила, любовь моя.

– Но ведь это так забавно – нарушать правила!

– Черт подери, а почему бы и нет! – воскликнул де Морни.

По мере того как они приближались к ограждению, сердце Викторин билось все сильнее. Пара подошла ко входу в императорский павильон. Когда распорядитель торжеств с ужасом осознал, кто перед ним, глаза его полезли на лоб. Пропустить мадемуазель Мёран было бы нарушением всех мыслимых норм этикета. Филипп протянул распорядителю приглашение. Тот на секунду замер, обдумывая, что ему теперь делать. В конце концов он решил, что герцог де Морни, доверенный советник императора, вице-президент законодательного органа, владелец нескольких скакунов, выступающих на Лоншане, может позволить себе все, что ему заблагорассудится. Он вежливо улыбнулся Викторин и пропустил их.

Мёран шла с достоинством императрицы Жозефины, входящей в апсиду[82]82
  Примыкающий к основному объему пониженный выступ здания, перекрытый полукуполом.


[Закрыть] собора Парижской Богоматери второго декабря тысяча восемьсот четвертого года, в день коронования ее вместе с императором Наполеоном I, а Филипп двигался, словно сомнамбула, он напоминал человека, которого ведут к гильотине.

Обменявшись взглядами с пораженной Евгенией, де Морни остановился. Он уже начал говорить, когда внезапный гром фанфар заглушил его слова. Наступил великий момент – торжественное появление кайзера. Волнение прокатилось по толпе зрителей, качавшейся из стороны в сторону в своем стремлении рассмотреть все как можно лучше. Филипп потащил Викторин за руку назад к ограждению, и они покинули территорию императорского павильона.

Викторин опустила глаза, в них стояли слезы отчаяния. Весь императорский двор только что был свидетелем ее унижения.

Между тем началась развлекательная программа для почетных гостей. Филипп поручил своему другу Жаку Оффенбаху, композитору, а также основателю, директору и режиссеру театра Буфф-Паризьен[83]83
  Театр Буфф-Паризьен – музыкальный театр в Париже, основанный в 1855 году французским композитором Жаком Оффенбахом.


[Закрыть], устроить представление, демонстрирующее гостям чудеса современной Франции. Науку и промышленность прославляли певцы и танцовщицы; искусство было представлено живыми картинами с актерами и актрисами, одетыми то как фрагонаровские красавицы на «Качелях»[84]84
  Картина Фрагонара «Качели».


[Закрыть], то как уцелевшие жертвы кораблекрушения с картины «Плот „Медузы“»[85]85
  «Плот „Медузы“», картина французского художника Теодора Жерико.


[Закрыть]. Викторин все сильнее погружалась в уныние, как вдруг услышала, что толпа скандирует:

– Мад-муазель Викто-рин! Мад-муазель Викто-рин!

Она была поражена, увидев то, что было в этот момент на сцене: актриса в трико телесного цвета соблазнительно вытянулась на канапе, за ней – красотка марокканка с букетом цветов. Мизансцена во всех деталях повторяла картину Эдуарда. Филипп схватил Викторин обеими руками и заставил встать на сиденье стула.

– Помаши им. Улыбайся. Дай им то, чего они хотят, дорогая.

Он держал ее, чтобы она не пошатнулась, а Викторин подняла правую руку и махала толпе. Толпа аплодировала, и рев одобрения катился по травянистым полям до самых берегов озера Инферьер. Викторин чувствовала себя триумфатором, ничего подобного она прежде не испытывала.

Оставшаяся часть дня прошла как в тумане. Ее окружали чьи-то возбужденные лица, ей что-то говорили, совершенно незнакомые люди тянули к ней свои руки. Викторин покачивало, и ей приходилось цепляться за Филиппа, чтобы не свалиться с ног.

Оказавшись наконец дома, в своем будуаре, она рухнула на полосатый шелковый пуф. Взгляд путешествовал по комнате, останавливался то на псише, то на позолоченной мебели, то на хрустальных люстрах и бра, то на тяжелых парчовых шторах, перетянутых шнурами с кисточками на концах, то на обюссонском ковре под ногами и на стилизованных под Буше фресках на стенах. Она почувствовала, как болят ее плечи. Бока тоже болели от долгого пребывания в корсете, голова кружилась и гудела.

Викторин скрестила руки перед зеркалом на туалетном столике и положила на них голову, не в силах больше сдерживать слезы.

Туанетта гладила ее длинные волосы и терпеливо бормотала слова утешения. Но Викторин ничего не слышала – слова горничной заглушались ее же собственными рыданиями, которые разносились по спальне, по коридорам и долетали даже до подвалов особняка.

25

В тот же вечер Викторин вместе с Филиппом принимала цвет парижского общества в своем грандиозном новом доме и обменивалась бессмысленными любезностями с чередой гостей. Еще несколько часов назад эти люди смотрели на Викторин с таким ужасом и отвращением, что ей хотелось немедленно провалиться сквозь землю. А теперь из их же уст беспрестанно сыпались комплименты: «великолепный декор», «роскошная меблировка» и «ах, что за превосходный вкус!».

Филипп пристально взглянул на Викторин:

– Мне кажется, любовь моя, ты все еще дуешься на меня.

Викторин колебалась, она не знала, что ответить.

– Дела, которыми я занимаюсь, и без того дают мне массу поводов для расстройства, – заметил Филипп. – А в этот дом я прихожу уж точно не за этим. Тебе ясно, милая, что я имею в виду? – в его голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение.

Она кивнула.

Филипп провожал гостей из мраморного фойе в гостиную, где им предлагались шампанское и редкая возможность полюбоваться предметами искусства, лично отобранными герцогом де Морни для особняка. Официанты разносили тарелки с закусками, в углу устроился арфист, который обеспечивал ненавязчивое музыкальное сопровождение беспечной болтовне собравшихся.

– Что это за китайский фонарь на тебе? – прошептал Андре, целуя Викторин в щеку. Ему явно пришелся не по вкусу ее маренгово-красный наряд – вызывающее малиновое платье, выбранное для этого вечера по настоянию герцога.

Она в ответ сжала его руку.

– Я так рада, что ты здесь! Ты единственный человек в этом доме, кого мне хотелось бы сейчас видеть.

– И только мы с тобой, Викторин, в отличие от других, еще далеки от своего столетнего юбилея, – ответил Андре и кивнул в сторону седовласых матрон и лысеющих аристократов. – Как ты думаешь, смогут ли эти окаменелости выползти на танцы после обеда?

– Дамы и господа, прошу к столу, – объявил дворецкий.

В столовой все шло своим чередом, пока ход ужина внезапно не был нарушен слугой, доставившим срочное сообщение для Викторин. Она прочла записку, поднялась и извинилась перед гостями. Все головы повернулись к ней, пока Викторин проходила вдоль длинного банкетного стола. Она остановилась возле стула Андре и что-то шепнула ему на ухо, а затем устремилась к герцогу, сидевшему во главе стола.

– К сожалению, Филипп, я должна вас немедленно покинуть, – сказала она.

Стул под Филиппом скрипнул, герцог вскочил и возмущенно схватил ее за руку.

– Что случилось?

Гости переглядывались, некоторые ухмылялись – их явно забавляла скандальная сцена.

– С Бодлером несчастье. Он тяжело болен… – Викторин высвободила свое запястье.

– Вернись к столу. Ты не можешь прямо сейчас встать и уйти, – прошептал де Морни, захлебываясь от бешенства.

– Я ухожу…

Викторин вышла из комнаты. Расстроенный Андре побежал за ней. Она с силой распахнула двери, дежурившие в вестибюле лакеи заполошенно вскочили.

– Подайте мне плащ! – приказала Викторин. – И поручите конюху подготовить экипаж. Быстро!

Парижское небо дождило, дул порывистый ветер, срывавший цилиндры и флиртующий с юбками.

В гостиной на улице Моцарта Джулия играла на фортепьяно столь любимого Бодлером Вагнера. Жанна Дюваль, прекрасная креолка, любовница Шарля, сидела рядом с Джулией на скамейке перед инструментом. Жанна поднялась, чтобы обнять Викторин и Андре.

– Я так рада, что вы с нами, – сказала она.

Джулия выглядела уставшей и бледной.

– Это началось сегодня утром, ему стало плохо, лицо покраснело, а дыхание сделалось прерывистым.

– Я ничего не знала, я была на приеме, который устроил Филипп… – произнесла виновато Викторин.

– Это яд инфекции, он попал в головной мозг. Шарль заразился давно, много лет назад, и все вроде было спокойно, но утром стало лихорадить, и его состояние очень нас напугало, – сказала Джулия. – Доктор был здесь весь день и только что ушел.

Открылась дверь спальни Бодлера. У Викторин перехватило дыхание – перед нею был Эдуард. Прошло так много месяцев, она забыла эффект его неотразимого магнетизма, ту печать гения, которую он нес столь естественно, будто это был не отпечаток перста Божьего, а просто старая удобная шляпа. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Во взгляде Эдуарда Викторин увидела выражение бесконечной нежности. Внезапно что-то в его лице изменилось.

– Как же это мило с вашей стороны, мадемуазель Викторин, что вы нашли возможность и выбрали все-таки время в вашем напряженном светском графике, чтобы навестить старых друзей.

– Пожалуйста, не надо, Эдуард. Я пришла, как только узнала о болезни Шарля.

Из спальни раздался слабый голос Бодлера:

– Кто остановил музыку? Играйте, пожалуйста, играйте, черт бы вас всех побрал.

Джулия продолжила играть.

Кожа Бодлера напоминала древнюю пергаментную бумагу, серые щеки запали. Он лежал в постели, вокруг – листки с черновиками, на столике рядом – перо и чернильница.

Бодлеру с трудом удалось приподняться.

– Викторин… Андре… Вам не стоило приходить.

– Вот, значит, Шарль, что любовь делает со всеми нами. Ну, я надеюсь, она хоть стоила того, старый развратник? – Андре наклонил набок ночной колпак Бодлера, придав ему вид лихой пиратской шапки «Томми Шенди»[86]86
  Пиратские шерстяные шапки, которые получили название «Томми Шенди».


[Закрыть].

Бодлер попытался улыбнуться. Потянулся к руке Викторин.

– Какая ты все-таки молодец. Я слышал о сегодняшнем лоншанском приеме. Приглашение на императорский прием – совсем неплохо для маленькой лоретки из Сен-Руль[87]87
  Парижский район, получивший свое название по одноименному проезду и церкви.


[Закрыть].

– Мой бедный, мой дорогой, – она подсунула одеяло под подбородок Бодлера и поцеловала его горячий лоб.

– Эдуард… Ты его видела? – спросил Бодлер слабым, похожим на шепот голосом. – Он не может без тебя писать картины. Ты ведь знаешь. Прости его, вы должны помириться. Сделайте это ради меня.

Она кивнула. Слезы застилали и жгли глаза, ей было больно видеть в таком беспомощном состоянии человека, который обычно напоминал ей величественный готический храм с прекрасной органной музыкой, звучащей под его сводами. Бодлер будто услышал ее мысли…

– Слушайте музыку сфер. Где моя подружка-трубка?

Викторин поднесла кальян к его губам, он вдохнул опиум, вздохнул и откинулся на спину с затуманенным взором.

– Мы не должны утомлять вас, – сказала Викторин.

– Пришлите сюда Жанну. Она мне нужна.

Викторин вышла из спальни, жестом позвала Жанну войти к Бодлеру, а затем оглядела гостиную.

– Эдуард… где он?

Джулия кивнула в сторону библиотеки. Она перестала играть и приподнялась было, но Андре придержал ее за руку, намекая: пусть они встретятся наедине. Джулия неохотно опустилась на свое место.

Викторин нашла Эдуарда в отделанной деревянными панелями библиотеке. Он вытянулся на кожаной кушетке и был полностью поглощен эскизом. Мерцающий свет камина освещал лежащий у него на коленях незаконченный рисунок, изображающий Бодлера в постели. Мане даже не поднял головы, когда она вошла.

– Не могу поверить, как он изменился, – сказала Викторин.

– Мы все изменились, не так ли?

Она подошла к кушетке и села рядом с художником.

– Бодлер никогда не испытывал, подобно другим поэтам, желания подниматься в горы или сидеть у таинственного озера в далеком краю. Он считал, что его рай и ад только здесь, в Париже, – Эдуард наконец поднял взгляд на Викторин.

– Однажды на улице мы проходили мимо его бывшей любовницы. Та с трудом признала Шарля, а он проскандировал: «Скажите же червям, когда начнут, целуя, вас пожирать во тьме сырой, что тленной красоты навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй»[88]88
  «Падаль» Бодлера.


[Закрыть]. В тот день, когда Бодлер встретил тебя, он уже предвидел, что ты покоришь Париж. И оказался прав. Помнишь тот день? Ко мне в студию вбежала одна озорная семнадцатилетняя девчонка и сразу околдовала троих понимающих толк в женщинах французов. Свела их с ума!

Он поднялся и крепко обнял Викторин. Их долгая отчужденность и гневные слова, сказанные когда-то друг другу, показались ей сейчас столь незначительными, что она потянулась к его губам.

– Хочу, чтобы ты… – прошептала Викторин.

Он поднес ее руку к своим губам, целовал кончики пальцев – ноготок за ноготком. Вытащил из ее волос гребень с алмазами и жемчугами и бросил его на пол: волосы распустились и упали тяжелой волной. Затем на ковер соскользнуло ожерелье из бриллиантов и рубинов, украшающее ее шею. В камине потрескивали и шипели угольки. Губы Мане прильнули к ее губам. Викторин задрожала, когда почувствовала, что пальцы Эдуарда скользнули по ее платью. Его руки ласкали ее. В ушах Викторин стучало, она слышала собственное сердцебиение. Чем нежнее он целовал ее, тем отчаяннее она хотела этого. И вдруг запаниковала.

– Нет! – Викторин изо всех сил толкнула Эдуарда в грудь.

Он поднял голову и прошептал, задыхаясь:

– Нам уже поздно пытаться остановиться.

– Но я должна – иначе все разрушится.

– Скажи мне, что не любишь меня, и я остановлюсь.

– Остановись, – сказала она.

Мане поднялся с кушетки, сделал несколько шагов в сторону и прислонился к камину, ища опору. Его плечи вздымались, он пытался отдышаться.

– Позволь мне оставаться частью твоей жизни – как и раньше, – ее голос тоже перешел в шепот. – Я хочу вернуться, и чтобы все было по-прежнему. Можно?

По лицу Мане было видно, как он яростно боролся с собою в этот момент.

– Хорошо. Возвращайся. Все будет так, как ты хочешь, – выдавил он из себя.

Они смотрели друг на друга, зная, что ничего уже не будет как прежде, но оба теперь будут старательно делать вид, что это возможно. Дверь библиотеки распахнулась, в проеме возник силуэт Джулии.

– Жар спал, слава Богу, – радостно сообщила она.

Парижская жизнь легка и невероятна, Париж не выносит нытья и скуки. Даже приближение смерти не способно остановить хоть на мгновение праздник жизни, жизнелюбие парижан.

Официанты кафе «Тортони», шаркая усталыми ногами, прозрачно намекали посетителям, что пора закругляться. Они переворачивали стулья и ставили их на столики, укладывая их по заведенному распорядку спать в три часа ночи. Бармен[89]89
  В современной Франции эта профессия получила название заимствованием из английского: barman. В Европе профессия бармена развивалась как расширение профессии мэтров-ликерщиков (maitre liquoriste, фр.), работавших в кафе в первой половине XIX века.


[Закрыть] звенел вымытыми рюмками, выстраивая их ровной шеренгой на полках позади стойки из красного дерева.

– Помню поездку на пляж в Аржантее, – рассказывал Эдуард. – Бодлер отказался купаться раздетым. Сидел на песке в сюртуке и галстуке, словно добропорядочный джентльмен в гостиной вдовы. Он насквозь пропотел, в то время как мы голышом резвились в прибое.

– Родит ли когда-нибудь Франция другого Бодлера? – спросил Андре.

Викторин посмотрела в зеркальце, вытерла мокрые от слез щеки, и, извинившись, пошла в дамскую уборную. Приведя себя в порядок и неслышно появившись в зале, она стала невольной свидетельницей следующего разговора.

– Бодлер умирает, Викторин возвращается, – услышала она голос Эдуарда, уставившегося на рюмку абсента так, словно хотел разглядеть в нем все тайны мироздания.

– Ты все еще влюблен в нее, – ответила Джулия бесцветным голосом.

– Разве не все мы влюблены в нее? Кто-то меньше, кто-то больше, – сказал он.

– Прости за прямоту, но я буду ждать, когда ты наконец выбросишь Викторин из своего сердца.

– Джулия, то, что было между нами, – это ровно то, что ничего не было, не больше.

– Я буду терпеливой.

– Ты знаешь, Клод Моне просто обожает тебя, – сказал Андре, обращаясь к Джулии.