Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

29

У Филиппа все болело после занятий с учителем фехтования. Он злобно толкнул ногой массажиста, безуспешно пытавшегося снять напряжение его мышц, и осторожно принял сидячее положение, обернув полотенце вокруг обнаженного торса.

– Месье герцог, за что вы так меня? Это несправедливо! Я ни в чем не виноват, просто хотел вам помочь, – воскликнул обиженный массажист.

– Он говорит о справедливости! Les lois de mon poing vont t'apprendre autre choise[93]93
  Законы моего кулака станут понятны твоим зубам (фр.).


[Закрыть]… – взорвался Филипп, вспомнив об уроках бокса, которые он недавно брал в Лондоне, и обернулся к находящейся в комнате любовнице: – Что делать, я старею, Викторин!

Она обвила его шею руками и прошептала в ухо:

– Готова спорить, что напор твоего клинка сильнее, чем у любого молодого мужчины.

– Никогда не бросай меня ради молодого любовника. Ты слышишь? – Филипп засмеялся и усадил ее к себе на колени.

– Зачем ты так срочно позвал меня?

– Я только что получил свежие известия. При Садове[94]94
  Битва при Садове (при Кёниггреце) произошла 3 июля 1866 года и была самым крупным сражением австро-прусской войны 1866 года, кардинально повлиявшим на ее исход.


[Закрыть] Пруссия разбила Австрию. Безоговорочная капитуляция австрийцев. Теперь пруссаки заполучили северные немецкие территории. Этот балбес Бенедетти[95]95
  Граф Винсент Бенедетти – французский дипломат. Во время войны между Пруссией и Австрией Винсенту Бенедетти было поручено действовать во французских интересах и требовать для Франции уступки Рейнской Баварии и Рейнского Гессена вместе с Майнцем.


[Закрыть] потребовал отдать Франции земли на левом берегу Рейна…

– На левом берегу?

– Да! Земли рейнской Баварии и рейнского Гессена вместе с Майнцем. Кроме того, на него возложили обязанность провести переговоры с вашим новым другом графом фон Бисмарком относительно Бельгии и Люксембурга в обмен на наш нейтралитет. Это было большой ошибкой со стороны императора. Но что еще хуже, Бенедетти изложил Бисмарку свои требования в письменной форме. Тот отказал ему и при этом не стал скрывать своей готовности идти на обострение отношений с нами. Чертовски глупо получилось и чертовски неприятно.

Филипп поднес к губам руку Викторин:

– Мне нужна твоя помощь, дорогая. Надо выудить у Бисмарка кое-какую информацию… Ты смогла бы коснуться определенных тем при разговоре… как бы невзначай. Я дам тебе бумаги, ты их изучишь, лучше поймешь ситуацию и придумаешь, как лучше поговорить с Бисмарком.

Викторин укололо неприятное предчувствие.

– Филипп, я не читаю Паламед[96]96
  Парижский шахматный журнал.


[Закрыть], в шахматы не играю и тем более не хотела бы участвовать в опасных государственных играх. Политика не женское дело, и вообще – для меня это слишком сложно!

– Францию не раз спасали благородные дамы. Жан на д'Арк, например. Каждый школьник знает святую Женевьеву[97]97
  Женевьева – святая, почитаемая в католической и православной церквях, покровительница Парижа. Есть легенда, что ее молитвы направили войска Аттилы в сторону Орлеана вместо Парижа.


[Закрыть], которая убедила Аттилу не разрушать Париж.

– Спасибо, дорогой, за щедрое предложение спасти Францию. Девственница Жанна д'Арк, святая Женевьева – скажи, разве я похожа на святую? Из меня скорее получится блудница Изабелла Баварская или в крайнем случае тоже совсем не святая Алиенора Аквитанская[98]98
  Алиенора Аквитанская – герцогиня Аквитании и Гаскони, королева Франции в 1137–1152 годах, королева Англии в 1154–1189 годах, одна из богатейших и наиболее влиятельных женщин Европы Высокого Средневековья.


[Закрыть] – обе женщины не принесли удачи Франции. Твоя идея обречена на провал.

– Браво! Считай, что я оценил твое красноречие и цепкую память. Когда же ты успела столько всего узнать, простушка из Эльзаса? Но послушай меня. Пруссия ревнует к нашему статусу самой сильной державы Европы. Франция подобна прекрасной женщине, которой завидуют соседки. – Де Морни провел рукой по волосам Викторин. – Бисмарк что-то замышляет. Я дам тебе досье, где все изложено самыми простыми словами. Оно поможет тебе подготовиться к тому, чтобы попытаться вытянуть из Бисмарка нужные нам секреты.

– Но как?

– Используй свой живой ум, находчивость, добавь к этому свою несомненную женскую привлекательность, ты ведь неотразима, моя дорогая, и все у тебя получится.

– Ты что же, предлагаешь мне спать с ним?!

– Можешь делать все, что сочтешь необходимым, – заявил де Морни.

Его слова произвели эффект спички, брошенной в пороховую бочку.

Викторин закричала:

– Так ты считаешь меня своей игрушкой, которой можешь делиться с кем угодно по собственному усмотрению?!

– Конечно, нет. Пожалуйста, прости меня. Если бы я, например, приблизил дату твоего представления при дворе так, чтобы ты могла потом попасть на императорский музыкальный праздник во дворце Фонтенбло, это убедило бы тебе простить меня? Представление пройдет в Тюильри.

– А там случайно появится Бисмарк?

– Конечно, появится. В Фонтенбло он обязательно будет.

– Ну, тогда мне пора, – она рванулась к двери.

– Пожалуйста, Викторин, не уходи. Прости меня. Я ведь забочусь о благе Франции, разве это непонятно? – он схватил ее за руку. – Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Поверь, дорогая, я искренне сожалею о своих словах.

Викторин смотрела на любовника не в силах принять решение. Ей, конечно, не хотелось играть в его игры, и тем не менее, раз уж представлялся шанс оказаться принятой при дворе, стоит ли его упускать?

– Что ж, хорошо. Дай мне эти проклятые бумаги, – она протянула руку.

Филипп подошел к большому инкрустированному шкафу, повернул ключ и извлек стопку документов. Полистал их и вручил ей несколько досье с императорской печатью.

– Спасибо, Викторин, – сказал он.

– Не помню, кто это сказал о лицемерии? Лицемерие – модный порок, а модные пороки, все как один, сойдут за добродетели[99]99
  Викторин вспомнила свой разговор с англичанами и, сама того не понимая, процитировала довольно близко к тексту «Дон Жуана» Мольера.


[Закрыть], не так ли, мой милый? – ответила она и захлопнула за собой дверь.

В один из жарких летних вечеров Викторин с друзьями собрались у Мане. Эдуард научил своего попугая застольной песне «Фердинанд с тремя ногами». Викторин и Андре заливались смехом всякий раз, когда птица повторяла слова этой грубоватой песни, а Джулия возмущалась и шикала на них: ей были не по душе их детские выходки.

Потом Викторин позировала. Глаза Эдуарда сосредоточились на холсте, а рука теребила однодневную щетину на лице.

– Повернись, пожалуйста, вот так, еще немного, – сказал он. – Чего-то здесь не хватает, – бормотал он себе под нос.

– А чего бы ты хотел добиться, Эдуард?

– Я думал о том, что в уединении можно оставаться самим собой и это дает нам передышку от ежедневной игры на публику.

Викторин обошла мольберт и вгляделась в собственное изображение на полотне.

– Да, существует пропасть между тем, какими мы являемся на людях, и внутренней жизнью, которая заключена внутри нас, – задумчиво произнесла она.

– Ты понимаешь мои работы, наверное, лучше меня самого, – откликнулся Эдуард.

Викторин вспомнила свой первый визит в студию Мане и то, какими странными и некрасивыми ей показались его работы. Теперь в каждом мазке его кисти она видела почерк гениального мастера.

Эдуард рассеянно перебирал реквизит, затем набрасывал на Викторин, словно она была неодушевленной подставкой, то батистовый кружевной пелисс[100]100
  Верхняя одежда, с рукавами или без них, изготавливалась из разных материалов и носилась поверх платья.


[Закрыть], то ротонду[101]101
  Женская верхняя одежда в виде просторной накидки.


[Закрыть] – рассматривал ее, отступив на несколько шагов, что-то говорил ворчливо и скидывал очередной реквизит на пол. Его взгляд скользил по предметам, разбросанным по студии, пока не остановился на монокле со шнурком.

– Мне говорили, лесбиянки носят монокль, подавая таким образом тайный сигнал друг другу, – сказала Викторин, когда он надел ей на шею шелковую петлю с моноклем.

Эдуард в ответ только пожал плечами:

– Зритель вправе интерпретировать то, что он видит, ровно так, как ему заблагорассудится.

– Хотелось бы избежать двусмысленностей, Эдуард, – сказала она. – В следующем месяце я буду принята при дворе.

Эдуард и Андре обменялись удивленными взглядами.

– Ты куртизанка, – напомнил Мане. – У тебя нет ни родового имени, ни состояния – ничего, что требуется от человека, представляемого императору и императрице. Держу пари, этого не будет!

– Что ж, посмотрим. Я буду представлена, и тебе еще придется признать свою неправоту.

Джулия решила сменить тему и попросила Викторин составить ей компанию и заглянуть в больницу Сальпетриер[102]102
  Сальпетриер изначально была задумана как больница для нищих. С 1796 года она стала принимать в свои стены душевнобольных.


[Закрыть]. Викторин слышала об этой лечебнице для душевнобольных женщин, в которой содержались бездомные и проститутки.

– Почему ты должна служить сумасшедшим нищенкам? – спросил Джулию Андре.

– Меня назначил помогать пациенткам больницы благотворительный комитет. Нет лучшей пищи для души, чем добрые дела. Сегодня я просто загляну в администрацию и договорюсь о днях посещений. А потом посетим еще несколько мест в городе по делам благотворительности, ты не возражаешь? – вновь обратилась Джулия к Викторин.

Та не возражала. Она согласилась сопровождать подругу, желая показать Эдуарду, что способна вести себя как светская дама, достойная быть представленной при императорском дворе.

Жара не спадала, у дам были легкие накидки и зонтики от солнца.

Викторин и Джулия вышли из экипажа на Больничном бульваре и направились к лечебнице Сальпетриер, находившейся неподалеку от Орлеанского вокзала.

Викторин с трепетом готовила себя к душераздирающим сценам. Вместо этого она увидела перед собою здание, напомнившее ей Дом инвалидов с классическим куполом, парящим над геометрически выверенным фасадом в духе эпохи Просвещения.

Стойко перенеся скуку благотворительных визитов, занявших почти всю вторую половину дня, Викторин встретилась у своего портного с Андре: тот помогал ей выбирать новые бальные платья. У него был изысканный вкус, который, по его утверждению, он унаследовал от матери и бабушки, слывших в свое время первыми модницами.

Викторин и Андре в сумерках ехали к ее особняку, когда кучер внезапно остановился на площади Согласия[103]103
  Площадь Согласия – центральная площадь Парижа.


[Закрыть]. Викторин отодвинула занавеску и увидела несколько сбившихся в кучу экипажей и толпящихся прохожих.

Она попросила кучера узнать, что случилось. Тот доложил, что пара лошадей сбила пешехода, который теперь ждет карету скорой помощи[104]104
  Французская скорая помощь берет свое начало с 1792 года.


[Закрыть]. Потом добавил: пострадавшую нетрудно узнать – это бывшая куртизанка Королева Мабилль. Похоже, она не пострадала, просто сильно испугалась. Но женщина исхудала от недоедания, и у нее нет сил подняться.

– Мабилль – та самая нищенка, которую я видела в первый день, когда приехала в Париж! – воскликнула Викторин. – Дайте ей денег, – добавила она, обращаясь к кучеру. – Пусть ее отвезут в больницу Сальпетриер в тринадцатом округе. Я попрошу Джулию, она позаботится о том, чтобы Мабилль хорошо приняли и дали ей отдельную палату.

– Есть такая история о Королеве Мабилль, за достоверность которой я, правда, не поручусь, – сказал Андре. – Говорят, в разгар ее успеха у нее было семь любовников, все – из лучших аристократических семей. Они решили купить комод с семью ящиками для ее будуара: каждый ящик для вещей, предназначенных для соответствующего любовника в назначенную ему ночь. А посмотри на нее сейчас – это просто ничтожество!

Встреча с бывшей королевой куртизанок потрясла Викторин. Она пребывала в задумчивости все время, пока экипаж вез ее домой. Смотрела в окно на проносящиеся городские улицы, на освещенные витрины – и не замечала их, мысли ее были далеко. Закрывая глаза, она видела перед собою девочку из провинции, оказавшуюся в легендарном городе, который открыл ей не мечту, а грязь и кошмар реальной жизни. Теперь, когда прошло столько лет, Викторин понимала, сколь верное представление о Париже дала ей тогда Королева Мабилль, с которой она столкнулась, едва выйдя с вокзала.

С того памятного первого дня в Париже она твердо усвоила, как важно избежать ошибок, которые совершила та женщина, чтобы никогда, подобно ей, не погрузиться в кошмар парижского дна. Внезапно Викторин почувствовала необъяснимую тоску по Эдуарду. Распрощавшись с Андре, который вышел раньше, она приказала кучеру отвезти ее к Мане.

– Получается, ты столкнулась лицом к лицу с самой Королевой Мабилль, призраком из прошлого? – спросил Эдуард.

– Да. И я стала размышлять о своем путешествии из Эльзаса в Париж. Раньше я думала, что прошлое мертво, что лучше забыть о нем. Но у меня есть много вопросов к своему прошлому. Кто я такая, откуда родом? Почему я не похожа на моих тетушек из Эльзаса?

– Если ты готова узнать правду, найми поверенного, который займется поиском твоих родственников. Я могу посоветовать подходящего чиновника. Хочешь, напишу ему письмо?

Прошла неделя, и рекомендованный Эдуардом поверенный собрал необходимые сведения, но Викторин трясло от одной мысли, что ей предстоит встреча с человеком, который докопался до истины. В конце концов Эдуард убедил ее в virtues in learning the truth[105]105
  Добродетелях познания правды (англ.).


[Закрыть]. Ей нужна была моральная поддержка Андре и Джулии. Друзья сопровождали Мёран, но все равно по дороге к поверенному ее бросало то в жар, то в холод. Она все еще колебалась между намерением узнать свое подлинное происхождение и желанием оставить все как есть.

Сидя у поверенного, Викторин нервно теребила в руках маленький потертый мешочек из фиолетового бархата, лежавший у нее на коленях. Он был с нею всегда, с того момента, когда она отправилась в Париж. Этот мешочек многое значил для Викторин. Возможно, его содержимое сможет стать для поверенного мэтра Монже ключом к прошлому Викторин.

Монже вручил Викторин пожелтевший документ – выписку из метрической книги, ее свидетельство о рождении. Там говорилось, что матерью Викторин была некая Елизавета Мёран, которой на тот момент было двадцать два года.

– Здесь написано, что я родилась в Париже, – Викторин держала свидетельство в своих украшенных перстнями руках, и ее пальцы тряслись. – Мои родители действительно приехали в Париж из Эльзаса еще до моего рождения.

Однако тетушка Эвелина говорила, что моей матерью была жена ее брата Жана-Луи и ее звали Луиза-Тереза. Может, в документ закралась какая-то ошибка? Или Луиза – франко-германский вариант имени Елизавета?

Монже засуетился, он рылся в стопке документов, лежавшей на его перегруженном бумагами столе, что-то смотрел, проверял, а потом выпрямился и торжественно произнес:

– Мадемуазель Мёран, могу ли я быть совершенно откровенным с вами?

– Вне всякого сомнения!

– Я хотел бы переговорить с глазу на глаз, – продолжал Монже.

– Андре и Джулия – мои самые близкие друзья, я им абсолютно доверяю. Все, что вы хотите сказать мне, можете говорить и в их присутствии.

Монже откашлялся и заявил, что сведения о происхождении Викторин не соответствуют фактам, представленным в свидетельстве о ее рождении. Мэтр связался с эльзасскими опекуншами Мёран в надежде получить от них как можно больше достоверной информации и в ходе дальнейшего расследования обнаружил обширную переписку между ее матерью и опекуншами.

– Вы имеете в виду моих теток? – удивленно спросила она.

Монже откинулся на спинку стула и оценивающе посмотрел на Викторин.

– Женщина, которую вы называете Луиза-Тереза, в действительности была служанкой вашей матери. А те, кого вы почитаете как своих тетушек, – две сестры ее мужа.

– Что вы говорите, месье Монже?! Потрудитесь объяснить.

– Вы были рождены в Париже молодой дамой по имени Елизавета Мёран, которая, согласно указанному адресу, жила на улице Тюренна, неподалеку от сада Мабилл[106]106
  Парк, где проходили балы Мабилль.


[Закрыть]. Через несколько месяцев после рождения вас отправили жить в семью ее горничной Луизы-Терезы, а после ее смерти – в Эльзас, к сестрам мужа Луизы-Терезы.

Рассказ Мэтра вызвал у присутствующих потрясение. Повисла тяжелая тишина.

– Хотела бы уточнить, правильно ли я поняла вас, мэтр Монже. Моя мать была парижанкой? – подала наконец голос Викторин.

– Да. Она решила отослать вас из своего дома, а потом и из Парижа по личным причинам. Дело в том, что в мэрии отсутствует запись о ее браке. Видимо, поэтому Елизавета Мёран решила отказаться от прямого контакта с вами, но она постоянно поддерживала вас, отправляя значительные суммы денег вначале Луизе-Терезе, а потом в Эльзас, другим вашим опекуншам.

– Значительные суммы! Не было никаких значительных сумм. Я жила в доме своих теток – Эвелины и Греты – в самых скромных условиях, – сказала Викторин с горечью.

Монже поправил пенсне на переносице и вытащил из стопки бумаг, лежавших под его локтем, еще один документ.

– В таком случае из отчетов, которые некая Грета Циснер регулярно предоставляла вашей матери, можно сделать единственный вывод: ваши опекунши явно злоупотребили оказанным им доверием.

– Хорошо, а кто же тогда был моим отцом?

– В графе, где указывают имя отца, у вас написано «Пьер Пьер». Из этого можно заключить… – Монже запнулся.

– Договаривайте, – сказала Викторин.

– В тех случаях, когда юная особа приносит внебрачного ребенка от дворянина, имя отца принято вводить как «Пьер Пьер» из соображений конфиденциальности.

Викторин сделала глубокий вдох.

– От дворянина? Но я не понимаю…

Она вспомнила о мешочке и высыпала его содержимое на стол. Взору присутствующих открылись старый билет на поезд в Париж, «куриное божество», подаренное Викторин странными попутчиками, письмо, сообщающее о том, что Мёран принята в балетную школу Парижской оперы, и другие девичьи реликвии. Из всех предметов мэтр Монже выбрал кружевной платочек с вышитыми инициалами «E. M.» Развернул платок, и на его ладонь упал маленький, на детскую руку, браслет из жемчуга. С браслета свисало небольшое золотое сердечко с надписью. Поверенный протянул браслет владелице.

– «Моей маленькой jolie[107]107
  Красавица, милашка (фр.).


[Закрыть]», – прочла Викторин вслух надпись, выгравированную на одной стороне, а потом, перевернув сердечко, произнесла: – «Викторин Мёран, 14 декабря, 1845».

– От кого вы получили эту вещь? – спросил Монже.

– Не знаю. Она была у меня сколько себя помню. Судя по дате, мне было больше года.

– Викторин, а кто-нибудь еще называл тебя «маленькая jolie»? – внезапно спросила Джулия.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Мадемуазель Мабилль, пациентка в больнице, которую я часто посещаю по твоей просьбе, не раз упоминала свою «маленькую jolie». Это слово довольно редко используют. Я думала, она говорит о собачке, но теперь мне вдруг все стало ясно. «Маленькая jolie» – ее дочь, по которой она продолжает тосковать. И мне сдается, что «маленькая jolie» – это ты!

– Можно ли спросить тебя о том, чего я никак не могу понять? Зачем ты ходишь добровольной помощницей в больницу Сальпетриер? Кстати, ты продолжаешь ухаживаешь за этой безумной женщиной?

– Я забочусь о мадемуазель Мабилль, потому что надеюсь – кто-нибудь позаботится и обо мне, окажись я на ее месте, – сказала Джулия.

– Но что это тебе дает?

Джулия рассмеялась:

– Я помогаю тем, кому повезло меньше, чем мне. Только и всего. Ты меня не понимаешь. А что касается Королевы: ее «маленькая jolie» – это ты!

– Что за фантазии, Джулия? Ты же не считаешь, что сумасшедшая может быть… И потом, мы не знаем ее настоящего имени. Скорее всего, она – Селест Могадо.

– На балах Мабилль были и другие звезды канкана. Елизавета Сержент, например…

– Сержент, но не Мёран!

– Сержент вполне может быть кличкой, прозвищем, как Королева Мабилль или мадам ла Гулю. И все-таки ты послушай меня. Она все время твердит о том, что ее дочка живет где-то «в семье ее служанки»…

– Это невозможно, Джулия, – отрезала Викторин. – Моя мать умерла, когда мне не было и года.

Монже переводил взгляд с одной женщины на другую.

– На самом деле она не умерла ни в сорок четвертом, ни в сорок пятом, ни в последующие годы, – сказал он. – Судя по отчетам Греты Циснер, до пятьдесят седьмого года ваша мать регулярно отправляла опекуншам деньги на содержание дочери.

Викторин была ошеломлена:

– Правильно ли я вас поняла? Вы действительно считаете, что моя мать жива? Может ли она до сих пор быть в Париже?

– Мне пока не удалось установить местонахождение Елизаветы Мёран. За эти годы она могла выйти замуж, сменить имя. Может случиться и так, что она уже скончалась.

Заметив подавленное состояние Викторин, Монже спросил:

– Что еще я мог бы сделать для вас, мадемуазель Мёран?

Викторин чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

– Извините… – она попыталась подняться, но вновь села.

– Пожалуйста, простите, если я шокировал вас, – произнес поверенный.

Викторин сделала глоток воды из стакана, поданного ей Джулией.

– Пожалуйста, продолжайте поиски местонахождения Елизаветы Мёран. Вам, по-видимому, потребуются деньги, чтобы выудить из моих те… моих бывших опекунш необходимые нам дополнительные сведения. Вы можете пообещать им ту сумму, которую сочтете разумной.

– Это мудро, мадемуазель Мёран, – поверенный вежливо поклонился.

– Не знаю уж, как и благодарить вас, месье Монже, – Викторин посмотрела на копию свидетельства о рождении. – Этот документ изменил мою жизнь.

Дальнейшие поиски Елизаветы Мёран привели поверенного в префектуру полиции тринадцатого округа. В журнале префектуры было записано, что мадам Мёран ранее задерживалась полицией: видимо, она была бездомной, так как в полицейских записях указывалось, что ее неоднократно помещали в камеру за бродяжничанье. Мэтр Монже проинформировал Викторин, что три месяца назад нищенка, похожая на Елизавету Мёран, была подобрана на улице и помещена в больницу Сальпетриер.

Узнав об этом, Андре воскликнул:

– Неужели та бродяжка – мать Викторин? В это невозможно поверить? Как сказал бы наш друг Бодлер, «чем больше человек узнает о себе, тем больше ему остается узнать».