Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Он медленно брел вдоль береговой линии и вдруг в стоящей у воды девушке узнал ту самую Наташу, соседку Аны.

Присмотрелся – не обознался ли? И увидел, что неподалеку, в открытом кафе, за столиком с зонтом в обществе еще одной девушки сидит Ана.

Сама Ана! Как всегда – чашка кофе, между пальцами сигарета.

35

Да, совсем иначе он представлял встречу со своей русалкой! Ана держалась царственно и немного отстраненно. Тем не менее она одарила его улыбкой и вообще была очень хороша. Когда они обнялись, Ана сказала:

– Как это мило, Герман, что ты решил меня навестить. Рада тебя видеть. Тебе, наверное, адрес в Майами дал Леня Мелихов. Не набрасывайся, мне надо снова к тебе привыкнуть. Познакомься, мои приятельницы Наташа и Лена, обе из России. Девочки, вот Герман, мой давний друг.

Выглядит Ана хорошо, но возраст берет свое – наметились носогубные складки, и вообще она стала не столь воздушной, как прежде. Акцент появился. Осанка – та же, что и раньше. И холодность на людях – напускная или естественная? Интересно, Ана действительно рада его видеть? Во всяком случае, она с удовольствием поддержала идею встретиться вечером и даже предложила ресторанчик – Ван Дейк Кафе, один из символов Майами-Бич.

– Это всего в семи минутах ходьбы от академии, где я училась. Место для вечерних романтических посиделок. У нас ведь с тобой, Герман, будут романтические посиделки, не так ли? Хорошая домашняя атмосфера, стейки «чураско» там высший класс! Плюс на втором этаже – живой джаз. А если захочешь китайскую кухню – пожалуйста, все сделают по технологии «стир-фрай» на настоящих сковородках «вок». Сама забронирую столик, заезжай ко мне в восемь вечера.

Значит, они проведут вечер вместе. Ана умела превращать в праздник их вечерние встречи. А сейчас можно просто поболтать.

Как сюда занесло этих девушек, чем они занимаются? Наташа трещала без остановки. И вторая, как показалось Герману, тоже не из стеснительных. Ана успела шепнуть Герману, что с барышнями следует держать ухо востро.

– Послушай, Герман. Меня на самом деле зовут Рыболов, а тебя как? – игриво спросила Наташа.

Герман засмеялся и решил поддержать игру.

– Привет, Рыболов. Значит, ты хотела бы видеть во мне рыбку? Смотри не промахнись. Все-таки я скорее Охотник, чем рыбка.

– Ну и чем занимаешься, Охотник?

– Пишу – о любви, о художниках, об их натурщицах.

– А, значит, писатель, знаток женских душ… Не люблю писак, живопись тоже не люблю. Но зато у тебя красивая посадка головы!

«Какая, к черту, посадка? Попытка манипулировать… Знаю я эти их пикаперские уловки, – мелькнуло в „красиво посаженной“ голове Германа. – Почему она считает, что на мне можно играть? Научись для начала на флейте!»

«Запущу-ка я ему Голую королеву. Посмотрим, какой из него Охотник, – подумала Наташа. – Плевать, что скажет Ана. Твое время, Стейша, прошло, теперь мое наступило».

– Пойдем, Герман, мне нужна твоя помощь, – небрежно бросила она и поднялась из-за столика.

– Куда?

– В туалет.

– Странное предложение, – ответил Герман и тем не менее поднялся, подмигнул Ане и направился вслед за Натальей.

– Ну и когда ты меня остановишь? – поинтересовался он у входа в туалет.

– Идем-идем, – сказала Наталья, оттесняя его к отдельной женской комнате. Герман немного растерялся, но заставил себя спокойно войти в кабину и уставился на наглую девицу. Та закрыла дверь и сунула ему в руки свой смартфон:

– Снимай, – приказала; он начал снимать.

Привычным движением Наталья задрала юбку и решительно заявила:

– Ты мне понравился, Охотник, чего резину тянуть? Трахни меня прямо сейчас!

Герман решил пока не выходить из игры.

– Презервативы есть? – спросил он, Наталья протянула презерватив.

– Ты сама напросилась, но имей в виду – денег ты не получишь.

– Вперед, Охотник, или испугался?

Герман улыбнулся и отдал Наталье телефон.

– Ничего у нас с тобой не получится, Рыболовка. Предлагаю вернуться к столику.

– Что, такой порядочный? Не наскучило жить по правилам? Тебе повезло – добро пожаловать в мир свободной любви без ограничений и запретов!

– Во-первых, ты не в моем вкусе, – ответил Герман, – во-вторых…

– Тоже мне, ценитель! Мода на пергидрольных блондинок с сиськами-шарами и наколотыми губами канула в Лету, – прервала его Наталья. – Так же как и силикон. Современный стиль, если хочешь знать, – это укороченные волосы, макияж в стиле «нюд» и прямой взгляд без намека на глупость и вульгарность. Все как у меня. Тебе что нужно, дурацкий беби-фейс или качественный секс? «Шашечки» или драйв?

– Во-во, секс. Я уже давно отошел от этих забав, – засмеялся Герман. – Так что извини, мне лучше вернуться. Да и ты возвращайся, выпьем шампанского за знакомство.

Когда Наташа подошла к столику, Ана наклонилась к ней и шепнула:

– Я же говорила, Наташка, этот номер с Германом не пройдет.

Наталья, однако, не выглядела обескураженной и продолжала тарахтеть:

– Что вы на меня уставились? Я все правильно делаю. Какой смысл общаться с людьми, которых не хотелось бы трахнуть? Всё меня критикуете… Чтобы судить о чем-то, надо самому быть профессионалом в этом… На фиг кому-то доказывать? Делайте ровно то, что хочется. Соблазнение, кстати, охватывает все сферы жизни. Каждый раз, когда общаемся с каким-то челом, мы используем те или иные стратегии соблазнения. Цели в жизни нет. Просто надо жить в кайф, плыть по течению Я, например, хочу стать президентом России. Никогда в России не было женщины-президента. Поэтому я готова, буду выдвигаться через два срока. Все, кто уже был со мной, все без исключения хотят видеть меня президентом. Кое-кто от Путина уже связывался, звонили мне. Поставили на паузу. Ждем-с. Разве Хакамада мне конкурентка? Может, мы будем любовниками!

Девушка откровенно посмотрела в глаза Германа, дурашливо похлопала ресницами, вытянула губы, будто целуя, хмыкнула и продолжила свой моноспектакль.

Говорила, что ей девочки нравятся, что она Лену любит, Стейшу любит, вообще людей любит. Она бы и гомика поимела – это было бы весело как минимум.

– Что ты со мной чокаешься, Герман? Я не бухаю, не курю, вообще ничего такого… Стейша, Герман, да прекратите же пить! Из какого вы века? По-моему, бухать сейчас тупо немодно. Ни один из моих мужчин при мне не бухает. Уважают меня, потому и не пьют.

Потом она неожиданно заявила:

– Послушайте, ребята, если вы не занимались сексом на улице, я вам просто сочувствую. Секс на набережной – это всегда в кайф! Считаешь, что меня убьют в конце концов? Ты, Ленка, не поверишь, наверное, но мы все умрем. Мой вес сорок четыре килограмма, а рост сто семьдесят. У меня видеоблог…

«Боже, что она несет? – думал Герман. – Зачем Ана дружит с такими?»

Он постарался абстрагироваться, посматривал на океан, любовался Аной. «Все-таки она по-прежнему шикарно выглядит. Надписи арабской вязью на ногтях – это что такое? Интересно, надолго ли ее хватит в этой хваленой Америке?»

Ана тем временем, не обращая внимания на безостановочную болтовню Натальи, копалась в своем телефоне, отправляла кому-то сообщения, курила («Все как прежде», – отметил Герман), перебрасывалась короткими замечаниями с Леной («Интересно, а это что еще за томное создание а-ля Рената Литвинова?»). Ана благосклонно посматривала на Германа, время от времени нежно касалась его руки и поощряла фирменной улыбкой.

Наталья, вспомнив о популярности своего видеоблога, неожиданно почувствовала себя пророком на ниве секс-тренинга и свободной любви и продолжала вещать, ориентируясь на некую только ей видимую аудиторию. Говорила, что в Майами она просто отдыхает, но скоро улетит по делам. Что парни, с которыми она на «ютубе» общается, считают ее некрасивой, пишут, что никогда в жизни ее не трахнут. А потом, как увидят вживую, так чуть ли не на коленях ползают.

– Твой Герман, Стейша, тоже, кстати, сказал мне, что я некрасивая, и он меня точно не захочет поиметь. Ты, Стейша, за Германа не волнуйся, я же твоя подруга, его-то я не трону. И за Дауда тоже («Кто этот Дауд?» – подумал Герман), но если ты веришь, что он тебе не изменяет, ты просто овца. Не будь овцой, и волк тебя не съест. Когда меня спрашивают, с кем у меня был секс, я отвечаю: «Посмотрите на меня, разве вы все меня не хотели бы трахнуть?» – Голос ее звучал все тише и тише, с каждым словом из нее словно выкачивали воздух. – Зачем вообще эти вопросы? Я люблю себя, меня любит мир – нужно ли что-то менять?

Окончательно выдохшись, Наталья решила завершить свое выступление:

– Надоело мне с вами: ничего не понимаете и ноль эмоций. Пойду поищу кого-нибудь. С латинос и то интересней.

Она неожиданно вскочила и исчезла в сумерках.

– Наталья в своем репертуаре. Никому слова не даст сказать, – произнесла Лена детским голоском и жеманно закатила глазки. На ней были кофточка под тельняшку и джинсовый комбинезончик. – Мы все это слышали много-много раз.

Лена хихикнула и продолжила:

– Видеоблог – нашла чем гордиться. Я тоже, кстати, блог веду. И подписчиков у меня до и больше. Тысячи фолловеров. А зовут меня все Лена Печка. Почему Печка?

Господи боже ж ты мой, вот блин! Герман, узнаешь меня поближе, тогда и поймешь. Все спрашивают, как стать моим парнем? А вот и никак, – каждое свое утверждение она сопровождала назидательным движением указательного пальчика. – В общем, я, конечно, не красотка, но стараюсь быть. Стейша меня подряжает на приемы к олигархам. Знает, что не подведу.

«Одна другой лучше, – подумал Герман. – Впрочем, Ана всегда была неразборчивой».

К счастью, Лена стала собираться.

– Не обращай на них внимания, Герман, – сказала Ана, когда Печка ушла. – Не такие уж они плохие, как хотят казаться. Не колются, не курят, не пьют, ведут здоровый образ жизни – не то что твоя подружка Анастейша. А философия у них такая: «здесь и сейчас, без комплексов и предрассудков». Легкая философия! Не их выбирают, а они выбирают, не их имеют, а они всех имеют – жрицы любви, в общем, и нескучные. Во всяком случае, именно так они себя позиционируют.

«„Философия“, „позиционируют“… Какая, к черту, философия? Ане неловко за них, вот и пытается исправить ситуацию», – подумал Герман.

– Наталья, кстати, с высшим… То ли биолог, то ли геолог, то ли филолог… – шутка! Обе понимают, где и как себя можно вести. Наговорили тут разного, просто придуривались…

«Не похоже, – подумал Герман. – Что думают, то и говорят».

– Я обещала Дауду, чтобы они вовремя улетели в Эмираты. Меня не касается, чем они там будут заниматься…

Ана вздохнула и потерла виски:

– Что-то я устала, отвези меня домой. Немного отдохну, приму душ. В восемь заезжай, поедем в ресторан.

«O tempora! O mores![131]131
  О времена! О нравы! (лат.).


[Закрыть] – подумал Герман. – Ева Яблонская – императрица рядом с этими современными эскортницами. Отстал ты от жизни, дорогой товарищ.

Ана права – за всем этим есть некое подобие философии. Распущенность и отвязность – тоже, наверное, жизненная философия. Нет, все равно – ну никак они мне не интересны. Мы, конечно, из разных миров. Но как получилось, что Ана оказалась рядом с такими? Раньше она никого к себе близко не подпускала, даже меня. А с этими… Что если Ана уже всерьез всяким таким занимается? Мать-администратор? Менеджер по подбору кадров? Не хочется думать об этом.

Интересно, что даст разговор с ней? Подождем до вечера. Кто этот Дауд? Может, и неплохо, что кто-то принимает участие в ее жизни. Чем моя Ана отличается от этих смешных девчонок? Казалось бы, многим. Но ведь есть и общее: она всю жизнь продавала свою стать, красоту, манеры. Продавала и молодость, которая, увы, не вечна… А черный сомелье, если он и был, – просто каприз, дурь какая-то под настроение… Думаю, это несерьезно – так, баловство. Может, и не было ничего.

Ана всегда работала. И работала неплохо. Но никогда не могла прокормиться собственным заработком. Не могла или не стремилась? Наверное, не стремилась. Надо наконец назвать вещи своими именами: всю жизнь она была для кого-нибудь эскортом. Да нет, я не осуждаю. Просто констатирую факт. Мне все равно, кто она такая. Для меня – просто Ана, и этим все сказано. Интересно, любил ли ее по-настоящему кто-нибудь, кроме меня? Я один, да еще, возможно, чудила Алик Цукерман. Нет, она не похожа на этих нелепых и отвязных эскортниц. У нее гораздо больше общего с Евой Яблонской. Обе всю жизнь ждали своего Ромео, ждали, да так и не дождались».

– Послушай, я, конечно, художник, да еще из позапрошлого века… Ты не находишь, что это un peu trop[132]132
  Немного чересчур (фр.).


[Закрыть]? Осуждаешь этих девчонок… Осуждаешь, осуждаешь. Довольно несправедливо, между прочим. Что они тебе плохого сделали?

Всегда были гетеры, жрицы любви и дамы полусвета, они были и будут, пока человечество не решит размножаться с помощью инкубаторов и все животные инстинкты сами собой отомрут. Все сущее разумно. Уж всяко любовь лучше, чем война. Между прочим, ты все носишься со своей Стейшей, а она еще неизвестно что курит, а может, и нюхает. А девушки явно последователи здорового образа жизни, вы это теперь называете ЗОЖ.

– Тебе лишь бы наехать на мою душеньку. С чего ты взял, что она курит не то? Тем более нюхает. Марихуаной вроде баловалась. Когда это было? Быльем поросло! Почему ты вдруг решил, что нюхает?

– Она говорила тебе, что за год до вашей встречи у нее была тяжелая операция? Говорила? Вырезали всю носоглотку, а потом кость наращивали. Ни с того ни с сего? Зачем я тебе что-то пытаюсь объяснить? Ты еще встретишься с ней, поговоришь. У тебя еще будет возможность. Подумай об этом, прежде чем этих нескладных девчонок осуждать. Им, кстати, ничего такого не грозит.

– Мы с Аной были вместе три года. И часто виделись. Не кололась она – тело чистое, нет следов уколов. А порошок я бы заметил. Следы были бы в гостинице или у нее дома. Неадекватное поведение? Бывало иногда. Но это же девушка, типично женские задвиги. А расширенных зрачков я у нее не замечал. Разве что когда подшофе…

– Вот именно, подшофе… Понюхала, вот и подшофе. Сам же сказал. А сейчас ты вообще ничего о ней не знаешь, вы два года не виделись и живете на разных континентах. Ну хорошо, спорить не будем, твоя Ана – лучшая на свете! Ундина, одним словом. Не нравятся тебе эти отвязные гейши – твое дело. Куда эскортницам Наталье с Леной до Аны! Тут ты прав. Тем не менее, согласись, у девчонок есть что-то общее с Викторин. Смелость, открытость, дружелюбие, отрицание общепринятой морали. Не знаю уж, что это для тебя – плюс или минус? Ты же у нас чистоплюй.

– Что-то общее есть. Но есть и отличие. Викторин все время мечется, не может понять, что ей в жизни больше нужно – любовь или деньги? А у Рыболова и Печки таких проблем нет – им обеим не нужна любовь в смысле сердечной привязанности. Любить для них – просто трахаться, и только. Возможно, и деньги их тоже не особо интересуют – до тех пор пока деньги сами собой к ним прилипают. Пока они ищут только прикол и драйв. Ловцы впечатлений. Импрессионистки интимных утех. Да нет, скорее – экспрессионистки!

36

Викторин читала статью Золя в Обозрении XIX века. «Боже, какое неприличие! В общем, толпа отказалась судить о „Завтраке на траве“ так, как принято судить об истинных произведениях искусства; толпа увидела в картине только людей, закусывающих на траве после купания».

В тишину будуара ворвался звук стремительных шагов. Дверь распахнулась, на пороге стоял Филипп.

– Убирайтесь! – закричал он испуганным парикмахеру и лакею, которые тут же выскочили из комнаты.

Викторин понимала, какой разговор ее ждет. Во Дворце индустрии открылся Салон, и выставленная там картина Эдуарда с пикником потрясла Париж. Филипп раздраженно расхаживал из одного конца комнаты в другой, он с трудом сдерживал ярость.

– Объясни свой поступок.

– Это шедевр, – ответила она.

Де Морни посмотрел на нее так, будто хотел задушить.

– Но ты обещала: больше никаких обнаженных картин.

– На этой картине я не просто обнаженная. Ты разве не заметил отсылки к Тициану? Не увидел аллегорию?

– Знаешь, о чем они говорят? – он указал на двери французского балкона. – Они называют все это непристойным. Оскорбительным! Называют Мане мятежником. Называют тебя… – он запнулся.

– Филипп, пожалуйста, выслушай! Картина как бы говорит: «Смотрите, как прошлое и настоящее похожи на нас, они касаются друг друга и остаются при этом столь обособленными».

– Не хочу ни о чем слышать. Какого черта ты это сделала? Тебе недостаточно, что у тебя есть дом, прислуга, драгоценности и платья?

Де Морни достал сигарету из серебряного портсигара; вспыхнула спичка, из его ноздрей пошел дым, как у разгневанного дракона. Он смотрел на отражение в зеркале продолжающей причесываться Викторин.

– Как ты думаешь, что я почувствовал сегодня на заседании кабинета министров, когда Евгения бросила мне в лицо, что твое голое тело…

– Обнаженное!

– …Твое голое тело выставлено на обозрение во Дворце индустрии? Она исподволь внушает членам кабинета министров, что Франция катится по наклонной из-за сомнительной морали, примером которой выступают куртизанка и незаконнорожденный сын, бастард. Это правда, в моем роду на протяжении трех поколений были бастарды. Но я правнук великого короля, внук епископа, сын королевы и брат императора.

– Все министры знают, что именно ты посадил на трон Луи-Наполеона, – попыталась успокоить его Викторин. – Они понимают, кому принадлежит реальная власть в империи.

– Но я незаконнорожденный. Для них я всегда буду незаконнорожденным.

Викторин опустилась перед Филиппом на колени. Он отводил взгляд, чтобы не смотреть ей в глаза, глядел только на арабески персидского ковра, будто в них он мог найти ответы на свои неразрешимые вопросы.

Викторин шептала успокаивающие слова:

– Филипп – ты самый могущественный человек Франции. Никто не станет отрицать этого.

Наконец он пришел в себя, расправил плечи и, глубоко вздохнув, сказал:

– Ты должна пойти со мной во дворец. Я должен доказать ей и другим министрам, что не запуган и не чувствую слабости стыда.

– Здесь ты ошибаешься, мой друг, опять все перепутал. Картину «Завтрак на траве» я написал за два года до появления «Олимпиии», и картина выставлялась не в Парижском Салоне, а в Салоне отверженных.

– Все равно был скандал! Она же выставлялась. Да, ты прав, скандал с «Завтраком…» случился до «Олимпии». Но сейчас это уже не имеет особого значения. Для меня важно другое. Филипп использовал любой повод, чтобы добиться поставленных целей. В данном случае ему необходимо было подобраться поближе к Бисмарку с помощью своей фаворитки.

Мёран стала новой страстью Бисмарка, как и планировал Филипп. Граф ежедневно посылал ей букеты, сопровождая их короткими грубоватыми записками, которые, очевидно, считал любовными письмами. В них он отмечал ее восхитительные бедра, о которых якобы грезил в свои немногие свободные от государственных дел минуты.

Филипп старался подтолкнуть Бисмарка к более доверительным отношениям с Викторин; он подстроил визит министра к ней и поручил девушке поподробнее узнать о тайных планах Пруссии в роскошной атмосфере ее будуара. Де Морни должен все знать, чтобы иметь возможность подробно доложить обо всем императору. Германская армия представлялась столь грозной силой, что Филипп не мог допустить дальнейшей потери времени.

Викторин сидела в уютной библиотеке. На ней был бархатный пеньюар цвета бургундского вина, украшенный аппликациями в виде золотых звезд, с тонким золотым ремешком. Ее волосы свободно ниспадали на плечи. На крошечных ступнях – бордовые бархатные домашние туфли на низком каблучке, с вышитыми гербами де Морни. Голос Филиппа в фойе заставил ее отложить в сторону etui – шкатулочку для иголок, булавок, зубочисток и косметики. Филипп протянул плащ дворецкому и дал указание позвать лакея, чтобы тот приготовил ломберный стол и достал из серванта карты.

Викторин взглянула на каминную полку, часы показывали восемь тридцать. Отто фон Бисмарк должен был прибыть в девять.

– Туанетта обошла всех продавцов фруктов в Ле-Але, чтобы купить тропические груши для «Пуар Бель Элен»[133]133
  «Груша „прекрасная Елена“» – французский десерт, в его состав входят груши, ваниль, лимон, ванильное мороженое, шоколадный соус и миндаль.


[Закрыть]. – Викторин поцеловала в щеку де Морни. – Филипп, ты уверен, что «Бель Элен» его любимый десерт?

Филипп подтвердил, что это именно так. Потом заметил свой герб на ее домашних туфлях.

– Тебе лучше было бы снять их и обуть что-нибудь другое, – сказал он.

Викторин пошла наверх сменить туфли. Вернувшись, с удивлением обнаружила странного незнакомца, появившегося в ее гостиной.

– Граф фон Бисмарк – официальный представитель Пруссии. А это лейтенант дворцовой полиции Ле Иглён, – сказал Филипп. – Он проверяет каждую частную резиденцию перед прибытием официальных лиц европейских государств. Мы обязаны обеспечить безопасность гостям.

Офицер осмотрел комнату и вышел в коридор.

– Он будет стоять с заряженным револьвером в коридоре до конца визита Отто. – Филипп заметил напряжение во взгляде Викторин. – Не волнуйся, дорогая, всего лишь обычная рутина. Любовные свидания Отто фон Бисмарка разыгрываются как по нотам с точностью вальса Штрауса, – герцог раскрыл карманные часы. – Но тебе нужно очень хорошо усвоить, что в этой партитуре нет места для партии герцога де Морни – ни при каких обстоятельствах! Надеюсь, ты поняла меня. Впрочем, мне пора!

– Меня беспокоит, что я окажусь крайней, если что-то пойдет не так… – сказала Викторин.

– Ничего не случится. Доверься мне, моя хорошая девочка, – он поцеловал ее в лоб.

– Я вовсе не «хорошая девочка», – она нахмурилась и решительно произнесла: – И впредь не смей так называть меня.

Следуя инструкциям Филиппа, Викторин склонила Бисмарка к разговору об отношениях между великими европейскими державами, украсив беседу анализом ситуации, подготовленным для нее де Морни, и выразила убежденность в том, что именно могучий прусский ум поведет Европу по пути прогресса. Слушая ее, Бисмарк взболтнул хрустальную рюмку с отличным арманьяком, поднял ее, чтобы вдохнуть аромат, и одним махом осушил. Он смотрел на Викторин с нескрываемым восхищением. В его взгляде смешивались уважение и похоть. Он долго объяснял ей, как намерен устроить прусский порядок в Европе и как всем после этого будет хорошо. После ужина Викторин пригласила Бисмарка подняться в будуар. Он шел по лестнице, покачиваясь и опираясь на руку дворецкого: был, видимо, нездоров в тот момент; румяна, с помощью которых он скрывал следы болезни на лице, стерлись, и ее высокопоставленный любовник походил в этот момент на упыря.

После полуночи Викторин проводила графа до входной двери. Она замедлила шаг, подстраиваясь под его болезненную походку. Дворецкий придерживал дверь, и Викторин наблюдала, как Бисмарк, прихрамывая, спускался к ожидавшей его карете. Внезапно двое мужчин в черных плащах выпрыгнули из кустов, росших перед домом Викторин, и бросились к Бисмарку. Темноту разорвали вспышки света, раздался грохот выстрелов. Охранники дворцовой полиции схватили было их, но нападавшие вырвались из рук полицейских и побежали. Бисмарка тем временем втолкнули в карету, которая тут же понеслась прочь через ворота. Викторин ошеломленно смотрела на все происходящее.

Туанетта выскочила на крыльцо в одной ночной рубашке:

– Это были взрывы петард? Что происходит, мамзель?

Лейтенант схватил Викторин за руку. Она попыталась освободиться от его цепкой хватки.

– Что вы делаете?

– Вам придется пройти с нами на допрос, мадемуазель Мёран.

– Что?!

– Обычная процедура, мадемуазель, – он потянул ее за собой вниз по ступеням. – Просто выполняйте приказы.

– Чьи приказы? – требовательно воскликнула Викторин.

Два офицера подхватили ее под руки и втолкнули в полицейский экипаж.

– Мамзель, мамзель! Какой ужас, скажите же скорей, что мне делать? – голосила Туанетта.

– Беги к господину Мане! Расскажи, что случилось, и попроси помочь мне! – успела прокричать Викторин из окна отъезжавшего экипажа.

Викторин проснулась в спальне Эдуарда. Она взглянула в трюмо и удивилась своему отражению: слипшиеся, спутанные волосы, перепачканный уличной грязью бордовый бархатный пеньюар. Разыскала Эдуарда в его кабинете, он спал на диване; от рубашки с причудливым кружевным узором, которую он надевал в Парижскую оперу, все еще исходил запах сигарного дыма и дорогих женских духов. Тело его было изогнуто, как у акробата: рука свисала на пол, а одна нога была перекинута через подлокотник дивана. Андре храпел в кресле напротив.

– Эдуард, проснись, – прошептала она, опускаясь на колени перед художником.

Мане потер светлую щетину на подбородке, и его голубые глаза покосились на полосу солнечного света, лившегося из окна.

– Боже мой, Викторин, – он уселся, прокручивая в голове события, происшедшие несколько часов назад.

– Спасибо, что спас меня прошлой ночью, – сказала она. – Если бы не ты…

– Благодари не меня. Скажи спасибо влиянию моего отца в министерстве юстиции[134]134
  Огюст Мане (1797–1862), отец художника, был начальником отделения во французском министерстве юстиции, а также советником при дворе и рыцарем Ордена Почётного легиона.


[Закрыть]. Но что именно произошло?

– Эти люди, дворцовые сыщики… Они допрашивали меня. Выпытывали, на кого я шпионю. И почему хотела убить Бисмарка! Это было хуже, чем кошмар. Они обещали отпустить меня, если я дам показания против Филиппа.

– Что ты ответила? – спросил Эдуард.

– Послала их к черту. Я никогда не была доносчиком.

– Вот это правильно, моя девочка, – сказал Андре.

– А кто еще знал, что Бисмарк должен был прийти к тебе домой прошлой ночью? – спросил Эдуард.

– Не знаю. Филипп и дворцовый офицер… Я не знаю.

Они услышали торопливые шаги. К ним ворвалась Джулия с утренними газетами.

– Вы только посмотрите! – она бросила на стол Фигаро с огромным заголовком «Покушение на прусского министра» и подзаголовком меньшего размера «Викторин Мёран подозревается».

Викторин тяжело опустилась на диван.

– Прочитай, что там написали, – попросил Джулию Эдуард.

Джулия уселась на обитый шелком пуф с кисточками и начала читать:

– «Мадемуазель Викторин Мёран, известная куртизанка и любимая модель Эдуарда Мане, подозревается в попытке покушения на жизнь прусского министра Отто фон Бисмарка, – Джулия остановилась и посмотрела на Эдуарда и Викторин, а затем продолжила: – Министру удалось спастись бегством, и он не был ранен. Вышеупомянутая уроженка Эльзаса предположительно выступила в качестве агента герцога де Морни».

– Что? – вскричала Викторин.

– «Она является личным другом и доверенным лицом министра иностранных дел Отто фон Бисмарка и недавно была замечена с ним в Берлине».

– Это ложь! Никогда в жизни я не была в Берлине!

– «Источники, близкие к дворцу, подтверждают, что она будет преследоваться в судебном порядке в качестве прусского шпиона с обвинением в государственной измене и за попытку вооруженной провокации, которая могла привести к политическому и военному столкновению нашей страны с Пруссией».

– Как может газета печатать подобный бред?! – воскликнула Викторин.

– Политическое давление и подкуп, – сказал Эдуард. – Вильмесан, издатель Фигаро, является преданным рупором императорской четы.

– Подкуп? Деньги в обмен на ложь? – спросила Викторин.

– Не обязательно деньги; это было бы слишком просто, – ответил Эдуард. – Газетчиков подкупают, давая им доступ к политической информации или новостям, недоступным для конкурентов. Я видел подобное много раз.

– Пойду к Филиппу. Он разберется с этим и наведет порядок, – она поднялась.

– Как только ты выйдешь на улицу, полиция немедленно арестует тебя, – напомнил ей Эдуард.

– Филипп, вероятно, очень беспокоится за меня. Мне необходимо дать ему знать о себе и сообщить, что я в безопасности.

– Лучше я пойду к нему, – предложил Эдуард.

– Ты? Мне казалось, ты питаешь отвращение к де Морни, – сказал Андре.

– У меня нет ничего, кроме презрения, к этому человеку. Но я хочу защитить Викторин, – ответил художник.

Время ползло, томительное ожидание затянулось. Облака, словно пилигримы, брели черной вереницей над самой землей.

Викторин, Андре и Джулия с нетерпением ждали возвращения Мане. Наконец тот появился.

– Ну, что? Что сказал герцог? – спросила Викторин, привстав со своего места.

– Сказал, что, если бы он признал, что послал тебя шпионить в интересах Франции, это похоронило бы его, – вздохнул Эдуард. – Министр правительства, использующий женщину для обольщения министра иностранных дел другого государства? Это может спровоцировать международный конфликт. Возможно, войну.

– Политик, спасающий собственную шкуру. Неужели его поведение удивляет тебя, Викторин? – прокомментировал Андре.

– Но он обещал защитить меня…

– Я назвал его негодяем, прямо в лицо сказал ему, что он трус, который воспользовался тобой для своих грязных политических целей, а затем бросил на растерзание полицейским псам, – яростно произнес Мане.

– Итак, Филипп будет стоять в стороне, спокойно наблюдая за тем, как они будут уничтожать меня, – сказала Викторин медленно. – И как я только могла доверять ему?

– Ты опустошена, дорогая, твои нервы на пределе, – Эдуард притянул девушку к себе и погладил ее волосы.

Рыдания сотрясали тело Викторин.

– Что это такое? – он взял натурщицу за плечи и попытался встретиться с ней взглядом, но она отвернулась, стыдясь своих слез. – Разве это моя Викторин? Разве это не та девушка, которая сказала всем этим аристократическим снобам, чтобы они катились к чертовой матери?

Она рассмеялась, вытирая слезы со щек.

– Тебе надо отдохнуть, – сказал Эдуард.

Он взял ее за руку подвел к своей постели, накрыл стеганым одеялом и подоткнул его край под подбородок Викторин. Андре попрощался с ними и вышел.

– Попробуй уснуть, дорогая, – прошептал Мане.

Викторин лежала и через незакрытую дверь видела, как стоявшая позади Эдуарда Джулия обняла его, слышала, как, прижавшись щекой к спине художника, она сказала:

– Эдуард, Викторин нуждается в тебе. Но я ведь тоже нуждаюсь в тебе.

Мане повернулся и посмотрел в лицо Джулии. Когда он притворял дверь спальни, Викторин успела заметить, как та расстегивала свою кофточку. Викторин закрыла глаза и попыталась выбросить из головы образ Джулии, обнимавшей Эдуарда.

Грянул гром, разверзлись небеса.

Весь Париж был охвачен разворачивающимся скандалом.

В газетах ежедневно публиковались невероятные истории. «Источники, близкие к дворцу» обвиняли Викторин в том, что у нее хранятся документы, содержащие государственные секреты, которые она собирается продать пруссакам. Другие, наоборот, писали о бумагах, которые она выкрала у Бисмарка, чтобы передать их совету министров Франции. Двое неудачливых убийц, которые оказались прусскими подданными, находились под стражей в полиции, но отказывались говорить. Кольцо с фамильным гербом фон Бисмарка, подаренное канцлером Викторин, приводилось в качестве дополнительного доказательства государственной измены. Эдуард использовал весьма весомые политические связи своего покойного отца и обратился к старому другу семьи, чтобы помочь Мёран.