Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Я послал ему телеграмму, попросив срочно вмешаться. Травля зашла слишком далеко, – Эдуард присел рядом с Викторин.

– Интересно, что он сможет сделать? – спросила Джулия.

– Мой отец поддерживал хорошие отношения с нынешним режимом. Не волнуйтесь, мы можем положиться на связи судьи Мане.

– Но кто стоит за всем этим? – спросила Викторин.

– Выясним. Надо запастись терпением.

На следующий день полицейские ворвались в квартиру Эдуарда, когда его не было. Они вышибли двери спальни, связали руки Викторин и потащили ее, вырывающуюся, за собою. Джулия следовала за ними вниз все четыре лестничных пролета, крича о том, что Викторин невиновна.

Полицейский экипаж понесся по бульвару Османа. Промелькнули мимо парфюмерные магазины, лавки галантереи, торговые пассажи – те места, куда она так часто заходила. Экипаж свернул за угол, на проспект Мариньи, замедлил ход, пересекая Сену по мосту Менял, и резко свернул на Часовую набережную.

Викторин услышала, как за экипажем с лязгом закрылись ворота, и деревянные колеса загрохотали по булыжникам, когда они подъезжали к главному входу в ее новый дом, в Консьержери[135]135
  Бывший королевский замок и тюрьма в самом центре Парижа.


[Закрыть], в тюрьму, предназначенную для самых известных узников государства.

Когда дверь экипажа распахнулась, Викторин прищурилась от яркого утреннего солнца. Она уставилась на грозный фасад средневековой крепости и смотрела на него, пока грубый толчок в спину не заставил ее очнуться.

– Пошла вперед, – приказал стражник.

Ее глаза привыкли к темноте в проходе знаменитого Коридора узников. Дрожь пронзала ее от сырости, исходившей от каменных стен заплесневевшего, холодно-промозглого коридора. Конвоиры остановились у кабинета, где регистрировали новых узников. Группа стражников столпилась вокруг, чтобы поглазеть в мерцающем свете настенных факелов на знаменитую куртизанку.

– Ну и ну! Мадемуазель Мёран, рад приветствовать вас, – злорадно посмотрел на Викторин тюремщик, заполнявший бумаги. – У нас здесь много отъявленных убийц.

– Я не убийца, – сказала она.

– Следует дождаться суда, чтобы узнать, правду ли вы говорите. А пока отведите ее в женское крыло, – обратился тюремщик к страже.

Викторин, спотыкаясь, поднималась по узкой каменной лестнице, а потом шла по коридору с низкими, как в склепе, потолками, пока стражник не остановился перед деревянной дверью. Звякнули ключи в замке, дверь скрипнула, и она вошла внутрь и чуть не задохнулась от запаха мочи, шедшего от ночного горшка в углу. Возле одной стены стоял топчан с матрасом, набитым соломой. Возле другой располагались испещренные червоточинами стол и стул. Камера была столь мала, что, раскинув руки, можно было достать кончиками пальцев сразу обеих стен.

Стражник зажег пламя газовой лампы. Когда он повернулся к Викторин, она увидела, что это совсем молодой человек, возможно, лет двадцати, ее ровесник.

– Что ж, теперь я могу освободить ваши руки, – сказал он. – Не волнуйтесь, мадемуазель. Вам не будет больно.

– Я так напугана, – прошептала она.

– Каждый, кто приходит сюда, пугается, – был ответ. Стражник вышел из камеры и захлопнул дверь, ответившую угрожающим лязгом.

37

Веками страх пропитывал сырую тюремную камеру. Конденсат стекал по стенам, капал с потолка на пол, словно кто-то беспрестанно стучал пальцем у виска, угрожая свести с ума. Викторин не контролировала себя, она всю ночь дрожала от холода и от ужасных снов. Ей снилось, будто Бодлер сидел у ее постели.

– Власть – это всегда зло, – произнес он. – Кто это сказал? Кажется, Луиза Мишель[136]136
  Французская революционерка, учительница, писательница, поэтесса.


[Закрыть].

Ее разбудил все тот же лязг двери.

– Арестованная Мёран. К вам посетители.

На пороге стояли Эдуард, Андре и незнакомый пожилой человек.

– Викторин? – Эдуард шагнул в камеру.

Она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала. Когда она смогла немного взять себя в руки, Эдуард представил Викторин ее адвоката – графа Жюля де Бриака. Эдуард связался с этим незаурядным человеком, коллегой его покойного отца, и тот согласился вести ее дело.

Де Бриак был отпрыском одной из самых богатых семей наполеоновских времен и за свою легендарную карьеру помог многим титулованным особам избежать катастрофы в судебных разбирательствах. Что самое главное – он очень хорошо знал, как хоронят тайны и кто занимается их погребением.

– Благодарю вас за то, что взялись за мое дело, – сказала она, обращаясь к де Бриаку.

– Мадемуазель Мёран, – де Бриак поклонился с официальной строгостью: было ясно, что он не одобряет мадемуазель Викторин, не одобряет и ее репутацию. – Судья Огюст Мане был моим другом и уважаемым коллегой, – сказал он ледяным тоном. – Мне кажется – наши консультации не должны проходить в такой тесноте. Я слышал, здесь есть Женский двор, где мы могли бы дышать свежим воздухом, обсуждая наши дела.

Они проследовали за тюремщиком по Коридору узников и вышли в садик внутреннего двора с кустами роз и самшитовыми живыми изгородями в центре, а также фонтаном, в котором можно было стирать, и каменным столом, за которым узницам разрешалось принимать пищу на свежем воздухе.

Де Бриак внимательно разглядывал свою знаменитую клиентку.

– Между прочим, мадемуазель Мёран, – сказал он, – будущий император Луи-Наполеон на короткое время также был помещен в эту тюрьму Луи-Филиппом после попытки переворота в тысяча восемьсот сороковом году[137]137
  В 1840 году Луи-Наполеон делал уже вторую попытку захватить власть, а первая была еще в 1836-м.


[Закрыть], – произнес он. – Думаю, что аналогии здесь уместны. Вы также не засидитесь в этом уютном местечке.

Затем адвокат попросил Викторин подробно изложить события, которые привели к ее аресту. Она рассказала ему обо всех хитросплетениях ее отношений с императорской семьей, герцогом де Морни и графом фон Бисмарком. По ходу рассказа де Бриак делал подробные записи. В ключевых точках повествования его густые белые брови выразительно поднимались вверх. Время от времени он задавал уточняющие вопросы. Когда Викторин закончила свой рассказ, де Бриак закрыл записную книжку и, поглаживая ее обложку, стал задумчиво рассматривать Викторин, не произнося ни слова.

– Для вас существует один очевидный способ оправдаться, мадемуазель Мёран, – сказал он наконец. – Раскройте правду о де Морни. Заявите, что именно герцог приказал вам шпионить против Пруссии.

– Нет. Я не буду разрушать его карьеру, – откликнулась она.

– Представление властям желаемых ими доказательств, направленных против герцога де Морни… – продолжил де Бриак.

– Я не предам его, – отрезала Викторин.

– Очень благородно с вашей стороны, – сказал де Бриак. – Однако то, что я предлагаю – единственно верная линия поведения с точки зрения последствий для нашей страны.

– Не знаю, как благодарить вас, ваше сиятельство, – вмешался Эдуард, обращаясь к адвокату. – Начнете ли вы с прошения освободить ее под залог?

– Я предпринял этот шаг еще вчера. Но в освобождении под залог отказано.

– Почему? Я имею в виду, чьей властью?

– Высшей властью, – ответил де Бриак. – Император имеет право давать помилование или отказывать в нем. В данном случае он решил отказать.

– Так она будет оставаться здесь? – Эдуард описал рукою дугу вокруг тюремного здания. – Можете ли вы тогда связаться с герцогом? Безусловно, с его влиянием…

– Я уже пробовал сделать это. Филипп де Морни отправился с дипломатической миссией в Сардинское королевство. Судя по всему, он хочет дистанцироваться от скандала, так как потребовал от издателей газет ответной любезности за его прежнюю помощь и успешно исключил свое имя из новостей. Если обвинения и общественное возмущение останутся сосредоточенными на мадемуазель Мёран, у него есть все шансы сохранить свое положение.

– Мэтр де Бриак, но она невиновна! Уверяю вас, могущественные люди использовали ее в качестве пешки! – воскликнул художник.

Адвокат кивнул и похлопал Эдуарда по плечу.

– Мадемуазель Мёран в серьезной опасности, – сказал он. – Но что-нибудь придумаем…

Погода этой осенью не радовала теплом, деревья рано облетели, проносились экипажи, грохотали по мостовым деревянные каблуки прохожих. Париж сошел с ума, все обсуждали только историю Мёран.

На следующий день Туанетта и Андре привезли Викторин ее вещи. Тюремщик сказал, что все не поместится в крошечной камере. После переговоров был достигнут компромисс. Викторин переместили в большую камеру находившуюся на первом этаже рядом с кабинетом тюремного начальника в Коридоре узников.

– Да, здесь гораздо лучше, – сказала Викторин, когда стражник открыл дверь в ее новое жилище. – Два окна! У меня будет больше воздуха и света!

– А кончится все это для вас ровно тем же, чем и для последней знаменитости, жившей в этой камере, – мрачно напомнил стражник.

– И кого содержали в таком месте?

– Марию-Антуанетту. Санкюлоты забрали ее прямо отсюда, затолкали в повозку для осужденных на казнь и отвезли на площадь Революции, где ее… – он провел рукой по горлу, Туанетта вскрикнула.

Андре попытался отвлечь Викторин принесенными им свежими модными журналами. Грубоватые, но остроумные замечания Андре в адрес представленных в журналах образцов современной моды заставляли Викторин улыбаться. Пока они болтали, Туанетта суетилась, превращая камеру в подобие будуара. Она захватила из дома кружевные портьеры для окон и атласные подушки для кровати с матрасом, набитым соломой. Туанетта сказала, что она могла бы остаться и спать на дополнительной кровати в углу камеры, чтобы иметь возможность ухаживать за своей хозяйкой, стирать ее одежду и причесывать ей волосы, но Викторин сомневалась, что тюремщики сделают такую поблажку, и заверила Туанетту, что все и так будет хорошо.

Зарешеченное небо просовывало руки в клеточки окон. Звуки были глухие, запахи воли, смешиваясь с тюремными, проникали робко в спертый камерный мрак.

После трех дней, проведенных в тюрьме, она получила послание от де Бриака, в котором тот сообщил, что собрал важную информацию.

Вскоре адвокат прибыл в сопровождении Андре и Эдуарда.

Дождь и сильный ветер помешали их разговору во дворе и заставили обсуждать дела в часовне Жирондистов, расположенной рядом с камерой Викторин. Часовня была тихим, безлюдным местом, где можно было поговорить без посторонних глаз. После нескольких формальных фраз мэтр де Бриак отозвал Викторин в сторону, предложив продолжить беседу в маленькой уединенной нише.

Время шло. Эдуард и Андре долго ждали их и, не дождавшись, ушли пообедать в соседний ресторанчик, откуда вернулись только после наступления темноты. Наконец к ним из отгороженной ниши вышли Викторин с адвокатом.

– Они обвинили меня в государственной измене. Мне грозит гильотина, – сказала Викторин.

Эдуард тяжело сел на деревянную скамью. Викторин продолжала:

– Мэтр де Бриак выяснил, что в прошлом месяце Филипп сумел убедить Луи-Наполеона изолировать Евгению от заседаний кабинета. Евгения заманила меня в ловушку, надеясь потопить и Филиппа. Она ожидала, что тот захочет добиться моего оправдания. Но она ошиблась в нем так же, как и я.

К разговору подключился молчавший до этого граф де Бриак.

– Императрица изменила свой план. Викторин обвиняется в более серьезном преступлении – в государственной измене. Ей придется давать показания под присягой в суде, и она должна будет рассказать о роли де Морни в истории с покушением на Бисмарка. В результате на карьере де Морни будет поставлен крест, а Евгения выйдет победителем.

– Но помощники мэтра де Бриака нашли холостой патрон возле ступеней моего дома! – воскликнула Викторин.

– Какое это имеет значение? – не выдержал Андре.

– Неужели ты не понимаешь? – вскинулся Эдуард. – «Покушение на убийство» было продуманным фарсом. Нападавшие стреляли холостыми патронами, неспособными нанести вред Бисмарку. Все было подстроено.

– Покушение было подстроено Евгенией, – закончила его мысль Викторин.

– Что же теперь делать? – спросил Андре.

– Мы нашли человека, который оказался свидетелем того, как императрица Евгения поручала двум прусским подданным организовать инсценировку нападения. Мы можем намекнуть Евгении, что опубликуем показания свидетеля сразу в нескольких скандальных изданиях, если она не откажется от преследования Викторин, – объяснил адвокат.

– Но ни одна газета, даже самая скандальная, не посмеет опубликовать такое, – разгорячился Андре. – Правительственные цензоры закроют ее еще до того, как типографский пресс начнет печать номера.

– Мой друг маркиз Андре де Монпелье сам журналист и прекрасно знает всю эту «кухню», – пояснил де Бриаку Эдуард.

Внезапно Андре просиял:

– Но лондонские газеты были бы в восторге, получив возможность подложить такую свинью императорской семье. А новости быстро путешествуют через Ла-Манш.

– Великолепно! – воскликнул Эдуард и похлопал маркиза по спине. – Это абсолютно гениально, старина!

Когда де Бриак задумался вслух, каким образом можно переправить документ в руки британских газетных магнатов, все трое повернулись к Андре. От одной только мысли о подобной поездке молодого человека бросило в жар, а лоб покрылся испариной.

Андре предложил нанять исполнителя, но Эдуард напомнил ему, что нужен тот, кому можно было бы полностью доверять и чье путешествие через Ла-Манш – «Канал», как говорили в Париже, – не вызвало бы подозрений.

– У тебя ведь родственник живет в Лондоне! Так навести своего старого дядюшку Сахаруса, герцога Мармеладского.

– Дядя Вилли, герцог Элсоппский, – поправил Андре. – Прости, Эдуард, я не могу быть курьером, я не гожусь для такого поручения.

Андре посмотрел на присутствующих и понял, что их нисколько не убедили его слова.

Викторин обвила руками шею Андре и осыпала поцелуями его лицо.

– Что ж, уже только ради этого стоит пойти на риск, – сдался Андре. – Где находится документ на данный момент? – обратился он к де Бриаку.

– В безопасном месте, – ответил адвокат.

Де Бриак сказал, что дворцовая полиция уже побывала в его доме с обыском. Андре добавил, что полицейские приходили каждый день и в дом Викторин, перерывая вверх дном комнаты в поисках новых доказательств.

– У них уже есть все доказательства, необходимые, чтобы осудить мадемуазель Мёран, – вздохнул де Бриак. – Тайные агенты ищут письма Бисмарка. Фон Бисмарк точно так же, как и мы, понимает, насколько письма бесценны. Куда вы спрятали их? – спросил он Викторин.

Когда она ответила, что письма все до единого уничтожены, де Бриак остался очень доволен такой предусмотрительностью.

В следующие несколько дней адвокатом была проработана каждая деталь тайной миссии Андре в Лондон. Во-первых, Андре должен был телеграфировать своему дяде Вилли о своем намерении навестить его и просить прислать почтой приглашение. Его ответ обеспечивал Андре письмом, написанным рукой дяди Вилли, с предложением отобедать, например, в Юнион-клубе в первый же вечер его пребывания в Лондоне.

Во-вторых, следовало получить аккредитивы для представления их в лондонском банке, что служило бы дополнительным доказательством того, что поездка не преследует никаких подозрительных целей. Де Бриак предложил забронировать номер в шикарном отеле Брунсвик в районе Мейфэр, а также заказать билеты в театр. Он предусмотрел все нюансы.

Андре должен был доехать поездом до Кале. Оттуда пароход доставит его в Дувр. «Имейте в виду, – говорил ему де Бриак, – шпионы, нанятые императорским двором, возможно, будут наблюдать за вами, поэтому следует посетить традиционные достопримечательности, чтобы развеять их подозрения. И как зеницу ока берегите бумагу. Это единственная надежда мадемуазель Мёран».

В Лондоне Андре должен посетить газетного магната сэра Джеффри Блэка в офисе Лондон Таймс.

Де Бриак прибегнул к помощи племянницы сэра Джеффри в качестве посредника: молодая леди написала письмо своему дяде с просьбой, чтобы тот принял ее друга, французского журналиста, который ищет дополнительный заработок в качестве корреспондента в Лондоне. Все эти меры предосторожности были необходимы, чтобы обвести вокруг пальца тайную полицию, которая перлюстрировала всю корреспонденцию, исходящую от Викторин, де Бриака и Эдуарда.

Томительно тянулись дни, солнышко дразнило узников ласковыми лучами.

Прошло три дня с момента отъезда Андре, когда Эдуард вновь вошел в камеру Викторин. Он подождал, пока затихнут шаги удаляющегося стражника, и порывисто схватил ее за обе руки.

– Ура, ты победила! – воскликнул Мане.

Де Бриак встретился с императрицей Евгенией. Он показал ей холостой патрон, найденный у крыльца Викторин, и сообщил, что одновременно с их встречей его агент ведет переговоры с британской прессой о продаже письменных показаний некоего свидетеля, знавшего о поручении, данном императрицей двум прусским подданным. Императрица попросила дать ей время подумать. Согласно дворцовым сплетням, Евгения была в бешенстве. Вскоре она проинформировала де Бриака, что все случившееся – досадная ошибка, что с Викторин сняты все обвинения.

И вот долгожданная свобода!

Друзья Викторин собрались, чтобы отпраздновать ее возвращение из Консьержери. Стол украсили гирляндами из свежих цветов, на нем стояли любимые блюда Мёран, и шампанское Дом Периньон лилось в хрустальные бокалы. Адвокат сидел на почетном месте.

– Я хотел бы предложить тост за графа де Бриака, – Эдуард встал и поднял бокал. – За вас и за Викторин, осмелившуюся на равных бороться с могучим противником. Мы отмечаем эту победу шампанским, присланным императрицей, вкус которого столь же сладок, как и официальные извинения из Тюильри.

Тост был встречен криками «Салют!».

Викторин подняла бокал:

– А мне хотелось бы предложить тост за моих друзей, которые поддержали меня во время этого ужасного испытания. – Она чокнулась с де Бриаком, поблагодарила Андре за его мужество, отметила Джулию за ее доброту, послала воздушный поцелуй Бодлеру и воскликнула: – За нашего дорогого Бодлера! Вы значите для меня гораздо больше, чем вы даже можете себе представить. Но прежде всего, – Викторин повернулась к Эдуарду, – мне хотелось бы поблагодарить гениального художника, картины которого принесли славу его натурщице…

– Дурную славу! – вставил свое слово Андре.

Мёран рассмеялась:

– Какая же это дурная слава, если он изобразил меня настоящей богиней и подарил обычной парижской девчонке вечность. Я в долгу перед тобой, Эдуард.

Празднование закончилось на рассвете. Мане и Андре уходили последними.

– Поехали домой, Мане? – пробормотал Андре.

Художник еле стоял на ногах. Викторин держала его черный вечерний плащ, но он, совсем забыв о плаще и покачиваясь, смотрел прямо в глаза Мёран, а потом потянулся к ней. Она отвернула голову.

– Эдуард, успокойся, пожалуйста.

– Я люблю тебя, – бормотал он, приближая прядь ее волос к своему лицу и вдыхая аромат ее духов.

– Ты не любишь меня, ты просто пьян.

– Пьян от любви. Поцелуй меня.

– Перестань, – она отступила назад.

– Не будь улиткой, не прячься в своей ракушке.

Викторин рассмеялась.

– Улитка, улитка, а ведь ты однажды меня поцеловала, – продолжал Эдуард. – У Бодлера, помнишь? Де Морни уже исчез из твоей жизни. Исчез, исчез… Почему? Почему ты мне не веришь?

Она всмотрелась в Мане. Можно ли ему верить? Мане икнул и расхохотался. Викторин вспомнила, кто перед нею: это же Эдуард Мане. Что за нелепый порыв!

– Я действительно люблю тебя, – повторил он.

– Да, да. Тебя уже ждет экипаж. Подвези Андре до дома и проспись, – она встала на цыпочки и накинула плащ ему на плечи.

Эдуард обнял ее и поцеловал в губы. Поцелуй был настолько долгим – Викторин думала, что упадет в обморок.

– Вот то, что я хотел бы делать всю ночь, – Мане покачнулся, но Андре поймал его. Эдуарду удалось достать гардению из петлицы.

– Это мой подарок тебе!

– Спокойной ночи, милые, – прокричала Викторин из дверного проема, глядя, как Андре помогает Эдуарду забраться в карету.

– Спокойной ночи, – прошептала она, закрывая дверь.

Оставшись наконец одна, Викторин поднесла гардению к лицу и глубоко вдохнула ее аромат.

38

Прошло полгода, а как будто бы вечность. Жизнь раскололась на части.

Получая приглашения на тот или иной званый вечер, Викторин всякий раз интересовалась, не ожидается ли там герцог де Морни. Если ответ был положительным, она отказывалась от приглашения. Ей приносили записки от Бисмарка; тот уверял, что Берлин встретит ее с распростертыми объятиями. Столица Пруссии станет для Викторин новым домом, если она решит покинуть Париж после того, как с ней столь бесцеремонно и подло обошлись французские власти. Ей писал не только Бисмарк. Приходили послания с выражением поддержки от крупных фабрикантов, генералов и дипломатов. В кругу ее обожателей вновь появился барон де Ротшильд. Раз за разом к дверям Викторин прибывали посыльные от Филиппа. И каждый раз она отправляла их обратно, не отвечая на отчаянные письма герцога.

Однажды утром ей объявили о посетителе, который оказался лакеем в ливрее лилового и белого цветов, цветов герцога де Морни. Лакей передал Викторин коробочку в подарочной обертке и записку, написанную знакомым ей решительным почерком. Викторин, не читая, разорвала записку и бросила клочки в камин. Затем сняла подарочную обертку с коробки и открыла ее. На кремовом атласе лежало ожерелье из черных жемчужин, столь же редких, как безупречные бриллианты. Мёран схватила звонок-колокольчик, вызывая служанку.

– Туанетта, посмотри, это тебе.

Туанетта отшатнулась, ее глаза округлились от удивления.

– Я настаиваю, – не унималась Викторин. – Это подарок за твою преданность и доброту.

– Мне? Мамзель, я не понимаю, с вами все в порядке?

– Сохрани ожерелье или продай его. Оно стоит по меньшей мере пятьдесят тысяч. Я хорошо тебя знаю и уверена: ты сумеешь выгодно продать ожерелье и с умом вложишь вырученные за него деньги. Если беспокоишься, что тебя обвинят в краже, пожалуйста, я пойду с тобой.

Туанетта прижала коробку к груди и сделала реверанс.

– А теперь, – Викторин повернулась к потрясенному слуге Филиппа. – Возвращайся к своему господину и подробно расскажи ему о том, что ты видел.

«Человек нуждается в привязанности, жизнь, лишенная нежности и любви, – не что иное, как неодушевленный дребезжащий, скрипучий механизм», – сказал Гюго. Викторин возвращалась к жизни!

Оказавшись в толпе театралов на мраморных ступенях оперного театра, Викторин и Андре ждали свою карету. Внезапно перед ними остановился знакомый экипаж. Лицо молодой женщины перекосилось от ужаса.

– Викторин! Дай мне хоть минуту!

Мёран бросилась назад в театр, продираясь сквозь толпу, Филипп прорывался следом за ней. Викторин вбежала в затемненное фойе, застучала каблучками по ковровой дорожке главной лестницы. Де Морни преследовал ее, перескакивая через ступени. На вершине лестницы он поймал наконец ее руку в белой перчатке и развернул девушку к себе.

– День за днем я отправляю тебе письма. Пожалуйста, выслушай меня!

– Нет! – она отдернула руку.

– Попробуй меня понять, я был вынужден это сделать!

У нее сдавило горло, она не могла говорить.

– Викторин, умоляю, прости. Без тебя я буду несчастен.

– Ты предал меня!

– Как еще я мог поступить? Невозможно было что-то изменить: я обязан был защищать свою репутацию.

Она отвернулась от бывшего любовника. Филипп положил руки на ее плечи, покрытые атласным вечерним плащом. Викторин почувствовала его прикосновение через ткань и вздрогнула.

– Кем я стану, если брошу карьеру? – голос герцога обволакивал и гипнотизировал ее. – Вся моя жизнь посвящена политике, моей единственной страсти. Но я многое понял. Ты мне нужна. Ты даешь мне то, что оказывается выше любых материальных интересов.

– Уходи, – она пыталась остановить рыдания, ей не хотелось показаться слабой или взволнованной, но слезы предательски заливали ее лицо.

– Дорогая, я люблю тебя.

Викторин была ошеломлена. Она не думала, что когда-нибудь услышит от него такие слова.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду? – прошептала она, поворачиваясь.

– Я никогда не говорил этого прежде. Я люблю тебя, Викторин.

«Он солгал, предал, обманул», – упорно повторяла она себе, вспоминая, как Филипп ловко манипулировал ею, как контролировал ее поступки… В то же время она понимала, что сегодняшняя Викторин – творение Филиппа в неменьшей степени, чем творение Эдуарда.

Ее взгляд скользил по лицу, которое она так хорошо знала. Как она ненавидела самодовольный изгиб его рта, циничный и умудренный опытом взгляд глаз с тяжелыми веками. И все-таки ей хотелось вернуть знакомое ощущение того, что она принадлежит этому человеку. Неожиданно Викторин почувствовала, что вновь отдается во власть Филиппа.

Мелькнула мысль, что друзья примут с изумлением новость о ее возвращении к де Морни. Эдуард не поймет и не простит!

Викторин слегка поцеловала Филиппа в губы и прошептала на ухо:

– Хорошо, а если опять случится нечто подобное? Если ты вновь убежишь в кусты или уедешь к своей Трубецкой?

Филипп настороженно взглянул на нее.

– Опять меня предашь? – спросила она.

– Викторин, будь разумной. У меня есть имя, честь которого я обязан защищать. У меня репутация. А ты – женщина другого сословия.

– Ты сам незаконнорожденный!

– Моя мать была аристократкой. Она не была…

– Ты только что сказал, что любишь меня, – тихо произнесла Викторин.

– Люблю, да. Однако я не могу на тебе жениться.

– Мне не нужен брак. У меня никогда не было ни одной живой души в целом мире, которая целиком принадлежала бы мне, Филипп.

– Но я не могу защищать женщину, с которой я не в браке. Зачем усложнять жизнь? Мне все время приходилось бороться, потому что общество показывало на меня пальцем и говорило: незаконнорожденный! И я не стану поддерживать тебя ни в чем, если это коснется политики. Знаю, что впоследствии мне придется пожалеть о своих словах, но не смогу поступить иначе. И поэтому заранее тебя предупреждаю.

Она повернулась, чтобы уйти:

– Прощай, Филипп.

Прощания и встречи, любовь и ненависть, расстояния между ними – мгновение, а после новая сцена и перемена декораций.

В Париже собрались коронованные главы европейских государств. Филипп организовал для них премьеру оперетты Оффенбаха «Великая герцогиня Герольштейнская». Сам он сидел, естественно, в первом ряду, рядом с ним была княгиня Трубецкая.

Викторин ждала своего кавалера в фойе. Она подняла театральный бинокль и взглянула в зрительный зал. Заметила мадам Макмиллан и принцессу Матильду в сопровождении Сары Бернар.

Впечатляло число знаменитостей, пришедших на премьеру. Жюль Верн, Гектор Берлиоз, Гюстав Флобер, Луи Пастер, Эмиль Золя, Жорж Бизе, Шарль Бодлер, Жорж Санд, Стефан Малларме и, наконец, Джеймс Уистлер, молодой друг Эдуарда, с которым она познакомилась ранее.

Когда наконец к ней подошел ее кавалер и Викторин появилась с ним в зале, все разговоры оборвались на полуслове.

На Викторин было ослепительное кремовое атласное платье, отделанное бусинками из хрусталя и черного янтаря. С плеч ниспадала тянущаяся до пола накидка из серебристой шиншиллы. Но ни платье, ни накидка, ни ожерелье на ее шее стоимостью в миллионы не стали причиной всеобщего изумления. По центральному проходу театра Викторин шла под руку не с кем иным, как с Отто фон Бисмарком. Пара заняла места позади герцога де Морни и императорской семьи. Это было дерзким, вызывающим поступком.

По рядам прокатился шепот. Даже кайзер и царь Александр II не смогли удержаться, чтобы не посмотреть на прекрасную мадемуазель Викторин. Спутница де Морни что-то шепнула ему, но он стоически разглядывал сцену.

– Провокация, – прошипела Евгения русской княгине.

Викторин делала вид, что просматривает программу, но не смогла сдержать улыбку.

– Опять нашла способ оказаться в центре внимания, – ответила княгиня Трубецкая. Она произнесла это нарочито громко, чтобы ее слова непременно услышала Викторин.

Эта несчастная русская даже представить себе не могла, насколько удачно она высказалась – никакое другое замечание не могло бы в этот момент доставить Викторин большего удовольствия.

Оркестр заиграл увертюру, занавес поднялся, шепот прекратился, и зал затих.

После спектакля Мёран навестила Эдуарда. Она скинула плащ, капот, накидку, по-хозяйски разбросала свои вещи по его квартире и, подогнув ноги, уютно расположилась в углу большого бархатного дивана. Здесь она могла сбросить с себя груз всеобщего внимания и расслабиться.

– Если бы ты только видел гримасу Евгении! – торжествующе сказала Викторин. Ее глаза сияли.

– Думаю, ты, как всегда, была великолепна, – отвечал художник.

– Почему ты так добр ко мне? Мне кажется, я не заслуживаю этого.

Эдуард засмеялся:

– Конечно, не заслуживаешь, дрянная девчонка! Полагаю, это особый вид извращения.

Мёран продолжала в деталях рассказывать, как ее появление под руку с Бисмарком шокировало императорский двор. Но думала она вовсе не об императрице Евгении и даже не о графине Трубецкой. Она почему-то с грустью вспоминала, как скверно выглядел в тот вечер Филипп.

Прошло совсем немного времени. Месяц, а может, два. Викторин потягивала свой утренний кофе и внимательно изучала газеты. Перевернув сложенную вдвое газету Фигаро и прочитав заголовок под сгибом, Викторин онемела. Ее охватили холод и озноб. В глазах не было слез, но ей показалось, будто кто-то задернул шторы. В комнате внезапно стемнело, ее жизнь закончилась. Между тем солнечный луч высвечивал заголовок упавшей газеты: «Вчера вечером в швейцарском Санкт-Мориц-Валле от крупозного воспаления легких скоропостижно скончался герцог де Морни».

* * *

Викторин только двадцать один год. В девятнадцатом веке жили меньше, чем сейчас, но, видимо, ярче и интенсивней. Возможно, не все. Викторин Мёран оказалась в круговороте самых ярких событий того времени, можно сказать – в их эпицентре.

Женской молодости и красоте отпущен недолгий срок, за это время все надо испробовать и успеть, вкусить самые сладкие вина, испытать наслаждения громких скандалов и оглушительного успеха. Почему нам, современникам двадцать первого века, близка и понятна эта простая девушка из предместий? Возможно, потому, что она воспринимала череду событий в стиле клипового сознания, хотя мир не знал еще тогда этого термина. И она, конечно, тоже не знала.

Ее жизнь постепенно превращалась в калейдоскоп разрозненных фактов, эпизодов, память была забита осколками разнородной, бессвязной информации. Человек клипового мышления привыкает к смене впечатлений, его душа требует новых и новых переживаний. Что может такому человеку дать девятнадцатый век? Поиск цепляющих заголовков газет и журналов, чтение эпатажных текстов Бодлера и Рембо. Ему хочется слушать новую музыку, смотреть новые картины, знакомиться с новыми людьми, бросать вызов общественной морали. Наверное, это в какой-то степени свойство всех парижан. Максим Дюкан сказал: «Парижане не рассуждают, они чувствуют; они не обсуждают, они увлекаются. Париж – это нервное скопление, управляемое впечатлениями».