Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Клиповое сознание, возможно, уходит в глубину веков. Каким сознанием обладали представители древнейших профессий – журналисты, разбойники, жрицы любви и куртизанки? Может, среди них и были мыслители или, скажем, стратеги, но, скорее всего, таких в их среде почти не было. Почему мадемуазель Мёран оказалась знаковой фигурой истории?

Умела ли Викторин мыслить стратегически? Скорее всего, нет – случай, его величество Случай! Только он.

В переломные моменты истории случай дает шанс обычному человеку. Почему именно ему, почему именно этому? Неисповедимы пути Господни.

Два года после смерти герцога пролетели незаметно. Поворотным пунктом в жизни Викторин стал год Всемирной Парижской выставки[138]138
  Всемирная выставка проходила с 1 апреля по 3 ноября 1867 года в Париже на Марсовом поле. Выставка выделялась своей обширной культурной программой, с ней связано создание и премьера нескольких произведений искусства, получивших международное признание.


[Закрыть].

Викторин двадцать три года. Она молода, красива и полностью погружена в светскую жизнь. У нее множество богатых покровителей. Мадемуазель Мёран – лучшая натурщица и муза Мане. Ее приглашают в качестве модели Дега, Тулуз-Лотрек, Том Кутюр. Она развлекает именитых поклонников в своем особняке на улице Ван Дейка. Она хозяйка литературного салона, который регулярно посещают братья Гонкуры, Альфонс Доде и Эмиль Золя. Заходит иногда и Бодлер, хотя он очень сдал. Он обычно не снимает свое кашемировое пальто, а на коленях у него теперь всегда лежит шерстяной плед, дополнительно защищающий от холода.

Всемирная выставка стала постоянной темой разговоров в каждом квартале города.

Барон де Ротшильд доказывает Викторин, что выставка будет самым значительным событием правления Луи-Наполеона. Она станет местом демонстрации отечественных достижений в промышленности, вооружении и искусстве. Для Луи-Наполеона это отличный способ отвлечь внимание населения от социальных вопросов. В восточных предместьях Парижа один за другим возникают бунтарские республиканские клубы. Их организуют Эмиль Оливье и Анри Рошфор, друзья Эдуарда, резко настроенные против Второй империи. Франция живет под разукрашенным ярмом императора Луи-Наполеона шестнадцать лет. Все знают – он пришел к власти лишь на волне ностальгии по величию и славе его дядюшки, великого Наполеона Бонапарта. «Чистая» публика пребывает в беспокойстве, все страшатся революционных выступлений, и двор принял очевидное решение – увлечь и воодушевить обывателя грандиозным зрелищем.

В Париже ожидался большой приток гостей. Мане решил выставить свои работы, полностью игнорируя Салон.

– Все знают о Салоне; но как люди догадаются о твоей выставке? – спросил его Бодлер.

Эдуард сказал, что закажет рекламные объявления в изданиях, посвященных искусству, а также распространит по городу афиши. Он обратил внимание друга на участок земли на углу проспекта Монтеня и площади Альма, мимо которого они как раз проходили, и сказал, что мог бы арендовать участок земли вроде этого.

– Можно построить там небольшой павильон.

– Вход платный? – спросил присутствующий при разговоре Андре.

– Плата будет символической. Подготовлю все как раз к тому моменту, когда в Париж прибудут толпы людей. Выставка откроется первого апреля. У меня почти пять месяцев в запасе. Превосходно!

Тем временем Андре получил телеграмму, в которой сообщалось о кончине дядюшки Вилли. Андре был упомянут в завещании и получил довольно значительное наследство. Первым делом он отправился в редакцию Ле Монитёр и уволился. После этого в магазине Бушерона купил в подарок Викторин самое дорогое ювелирное изделие из выставленных на витрине.

Нью-Йорк Трибюн писала: «Частная выставка художника Эдуарда Мане в построенном им павильоне стала сенсацией. Престижная Лондонская галерея Мейфэр пригласила Мане представить его картины на осенней выставке. При этом мы можем отметить крупный прорыв американской художницы мисс Джулии Стенхоуп-Морган из Бостона, штат Массачусетс, ученицы мистера Мане, которая также представит на выставке четыре своих картины».

Викторин решила провести время в Довиле, в своей громоздкой приморской резиденции, выполненной в неонормандском стиле. Она попросила Андре сопроводить ее в этой поездке. Эдуард и Джулия тем временем переправились через Канал на выставку в галерее Мейфэр.

Викторин буквально жила письмами от них, а также парижскими и лондонскими газетами. Она и Андре делились друг с другом новостями и сплетнями и особенно наслаждались перепечатками из британских газет, рассказывающими об эскападах Эдуарда в Лондоне. Так лондонская Таймс сообщала: «Французский художник мистер Эдуард Мане и американская художница мисс Джулия Стенхоуп-Морган вчера вечером совершили неслыханную выходку в прибрежном ресторане „Уайтс“. Мистер Мане наполнил шампанским рояль, чтобы доказать, что музыкальный инструмент может служить аквариумом. По-видимому, художник сделал это, желая выиграть пари у своих спутников…»

В последний день августа в Довиль пришла срочная телеграмма: «СЕГОДНЯ БОДЛЕР УМЕР НА РУКАХ МАТЕРИ. ОПУСТОШЕНИЕ. СКОРБЛЮ, ЭДУАРД».

– Наконец-то он обрел покой, – сказал Андре.

Викторин вытерла платком покрасневшие от слез глаза и произнесла строки из «Цветов зла»: «О смерть, старый капитан, пришло время поднять якорь. Отправимся в неизвестность, чтобы найти что-то новое»[139]139
  Ш. Бодлер, «Плаванье».


[Закрыть].

– Андре, ты мой самый верный друг. Всегда был рядом и ни разу не подвел меня. Хочу раскрыть тебе одну тайну, но вначале поклянись, что никогда и никому не расскажешь о ней. Даже Эдуарду и Джулии.

Молодой человек пообещал.

– Моим отцом был Бодлер, – сказала Викторин. (О том, что Бодлер был не только ее отцом, но некоторое время и любовником, она предпочла умолчать.)

Было заметно, что Андре не может сразу переварить эту сногсшибательную весть. Немного придя в себя, он попробовал мысленно сопоставить черты лица отца и дочери.

– Проклятое общество, – произнес наконец Андре. – Оно не позволило тебе получить то, что должно было стать твоим по праву рождения. Оно осуждает картины Эдуарда, но именно это общество вдохновляло Бодлера! И разве тебя не охватывает бессильная злоба, Викторин, когда ты думаешь о том, сколько у тебя было украдено?

– Мне кажется, сейчас я тоже обрела покой. Я свободна и не завишу от мнения высшего света. Филипп умер, Бисмарк покинул Париж. Весы моей судьбы пришли в равновесие: потеря отца искупилась получением свободы.

– Бодлер знал, что он был твоим отцом?

– Я никогда не говорила с ним о моем происхождении. И это, мне кажется, к лучшему.

Что такое смерть поэта и политика? Поэт воскрешает из небытия эпоху, королевская особа погружает ее во тьму тайн и плутней. Поэт умирает в тишине, о смерти коронованной особы трубят все газеты.

– Отвратительные новости из Мексики, – Эдуард был взволнован. – Императора Максимилиана расстреляли. Виновата политика де Морни! Кровь Максимилиана на нем. – Мане опустился в кресло и вытянул свои длинные ноги. – Я собираюсь изобразить казнь, и в отряде, осуществляющем расстрел, будут де Морни и Луи-Наполеон.

– А как насчет правительственных цензоров? – спросила Мёран.

– Режим гниет изнутри. Для меня это единственный способ бросить ему вызов!

– Как я тебя понимаю…

Недавнее прошлое и дворец Тюильри казались теперь Викторин далеким сном, вот почему она не обращала внимания на газетные публикации о визите императрицы Евгении в Египет с инспекцией Суэцкого канала. В передовицах также вскользь говорилось о том, что режим Луи-Наполеона сталкивается с нарастающими оппозиционными настроениями. Друг Эдуарда Анри Рошфор намерен выпускать антиправительственную газету. Готовился его арест, но он бежал в Бельгию, где должен приступить к выпуску издания.

Викторин и Эдуард шли по изрезанной колеями грунтовой дороге. Облака скользили над их головами, то обнажая, то закрывая ледяную луну, парящую над скованным морозом полем. Идти было тяжело, у Эдуарда что-то случилось с ногой, он наваливался своим немалым весом на Викторин, и замершая грязь разбитой дороги скрипела под их ногами.

– Почему ты приехала сюда? – спросил Мане.

– Я была напугана. Мне снился мертвый солдат, лежащий на поле битвы, – она закрыла глаза. – Невозможно было разглядеть его лицо. Но все было таким реальным. Я должна была приехать и убедиться, что ты жив.

Они проходили мимо конюшни и решили зайти туда, чтобы немного передохнуть. Викторин отодвинула ржавую щеколду и толкнула дверь плечом. Их встретил аромат сухого сена. Мане, прихрамывая, приблизился к фонарю, зажег фитиль, улегся на сено и осторожно вытянул поврежденную ногу.

– Да я не мертвый, а вполне себе живой, и Викторин может меня лично лицезреть, – улыбнулся он. – Однако ты почувствовала, что я в беде, и приехала, чтобы спасти. Это дорогого стоит!

– Странный сон… я подумала, что потеряла тебя… – Слезы текли по ее щекам.

Эдуард медленно сел и долго рассматривал лицо девушки в желтом свете фонаря. У него перехватывало дыхание от ее слов, он был не в силах поверить, что Викторин говорит их именно ему.

– В моем сердце всегда был лишь ты один, – она взяла его руку и поднесла к своим губам.

– Но де Морни…

– Филипп был похож на меня, он просто боялся любви. Все, чего я хотела тогда, – защиты! Я думала, его положение в обществе обеспечит мне безопасность. И отчаянно хотела денег, не зная, что они представляют собой на самом деле. А деньги – просто мусор, – она перешла на шепот. – Всегда боялась, что стану в твоих глазах такой же, как и все другие.

– Я знал: нужно ждать, пока ты не изменишься, пока ты не повзрослеешь.

– А я все время думала о том, что если полюблю тебя, то тут же и потеряю.

– Этого не случится никогда, – его губы коснулись щеки девушки. – Мои картины ничего бы не стоили, если бы не было тебя, мадемуазель Викторин.

Мане обнимал ее. В его ласках не было ни спешки, ни безумства. Он думал только о ней. Ни с кем другим она не испытывала ничего подобного. Впервые в жизни Викторин почувствовала, что такое любовный трепет.

Трепет, рябь, волна на воде, жизнь скоротечна, как Сена.

Ветреным вечером в конце ноября Эдуард прогуливался с Викторин и Андре по набережной Сены. Мёран держала Мане за руку. Когда они подошли к мосту Альма, начал падать снег, который таял на щеках, напоминая нежные поцелуи. Викторин продрогла и попросила Эдуарда идти быстрее, чтобы оказаться наконец в тепле.

Она заметила, что проходящие мимо молодые женщины с интересом поглядывают на Эдуарда. На художнике был красный вязаный шарф, обернутый несколько раз вокруг шеи, и черное длинное пальто, придававшее ему романтический вид.

Их остановила красивая молодая дама лет двадцати пяти с длинными каштановыми волосами, темными испанскими глазами и персиковым цветом лица.

– Простите, вы случайно не месье Эдуард Мане? – спросила незнакомка, нервно сжимая в руках сумочку. – Извините, что обращаюсь к вам, но я шла за вами несколько кварталов…

Викторин переглянулась с Андре.

– Я полюбила вашу живопись с тех пор, как впервые увидела ее в Салоне, – продолжила дама. – Ваши картины теперь постоянно живут во мне, я их вижу и слышу, они словно поют для меня.

– Спасибо. Вы не представляете, как много это для меня значит, мадемуазель… – поклонился художник.

– Гонсалес. Ева Гонсалес[140]140
  Французская художница-импрессионистка, ученица Мане.


[Закрыть]. Я тоже пишу картины. Не в том высоком смысле, как вы, конечно. Тем не менее стараюсь, сколько умею, изображать современную жизнь, – она была очень взволнована и дрожала на ветру, продувавшем насквозь ее тонкий плащ.

– Мадемуазель Гонсалес, разрешите угостить вас горячим шоколадом? В нашем кругу всегда рады собратьям-художникам, – учтиво ответил ей Эдуард.

Викторин с досадой наблюдала, как легко он впустил в свою жизнь случайно встреченную красотку. Они продолжили путь к кафе Гербуа. Викторин накручивала себя, вспоминая слова Мане о том, как сильно он любит ее.

Вскоре Эдуард объявил, что покидает Париж и надолго уезжает в Испанию: он намеревался вместе с мадемуазель Гонсалес посетить музей Прадо и почтить память своих богов, испанских художников Эль Греко, Веласкеса и Гойи. Это было полной неожиданностью для всех, в первую очередь для Джулии. Викторин, как ни странно, легко перенесла перемену настроения ветреного Мане.

Это был все тот же тысяча восемьсот шестьдесят седьмой – сколько всего случилось за один только год!

Расстроенная Джулия предложила своей подруге сменить обстановку и поехать вместе с ней в Америку.

Но перед отъездом у Викторин было одно важное дело. Она отправила письмо доктору Шарко в больницу Сальпетриер, приложила к нему банкноту в пятьсот франков и сообщила, что будет отправлять такую сумму каждый месяц. Она просила доктора Шарко покупать Королеве Мабилль приличную одежду и сделать все от него зависящее, чтобы жизнь его пациентки была достаточно комфортной.

Викторин взяла с собой в Америку Туанетту, шеф-повара и нескольких слуг. Джулия вернулась во Францию через пару лет, как раз перед самой франко-прусской войной[141]141
  Франко-прусская война 1870–1871 годов – военный конфликт между империей Наполеона III и германскими государствами во главе с добивавшейся европейской гегемонии Пруссией. Война, спровоцированная прусским канцлером О. Бисмарком и формально начатая Наполеоном III, закончилась поражением и крахом Франции, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.


[Закрыть]. Поговаривали, у нее с Викторин сложились не только теплые, но и какие-то особые отношения. О жизни мадемуазель Мёран в Америке после тысяча восемьсот семидесятого года не было достоверно известно. Кто-то высказывал мнение, что там она влюбилась в местного сердцееда, но ее роман закончился, по всей вероятности, разочарованием.

Измученная долгой и неудачной любовью, Викторин в тысяча восемьсот семьдесят третьем вернулась в Париж. За это время в Париже многое изменилось: началась и закончилась война, был низвергнут император, и главное – скончалась ее скандально известная мать, Королева Мабилль.

Викторин была уже не столь юной – возраст Мёран приближался к тридцатилетней отметке. Она понимала, что миновала пик своей славы. Появление ее в Париже не вызвало особого резонанса, но друзья, разумеется, были бесконечно рады вновь заключить в объятия очаровательную натурщицу Эдуарда Мане.

39

Был жаркий вечер, и они сели за столик в беседке на улице.

Ван Дайк Кафе – отличный ресторан на Линкольн-роуд, уютный и очень красивый, внутри чем-то напоминающий зал средневекового замка.

Как всегда, Ана долго говорила с официантом, выбирая вино и закуски. Выпили по бокалу брюта за встречу. Потом она произнесла дежурную фразу: «Рада тебя видеть» – и доверительно коснулась руки Германа.

– Как ты сюда попал, дорогой?

– Соскучился, захотелось увидеться с моей Жар-птицей, и вот я здесь. Так я для тебя все еще дорогой?

– Мне кажется, мы на всю жизнь останемся друзьями.

– Ты права, наверное, но я всегда хотел большего.

– И ты многое для меня сделал. А я не могла дать тебе больше, чем могла дать. Да и ты сам тоже не мог дать мне всего себя. Так что не предъявляй претензий, Герман, не стоит опять затевать этот разговор. Прошло два года.

– Нет, мы будем говорить об этом.

С минуту они смотрели друг на друга с откровенной враждебностью. Герману почудилось, что сюда, в Майами, вернулось их прошлое, когда Ана еще была его женщиной, а он – ее мужчиной.

Ана первая взяла себя в руки:

– Я не хотела быть на вторых ролях. Не хотела впускать тебя в свое сердце. Не хотела раскрываться, чтобы потом не испытать разочарования. Однажды я уже обожглась. Знаешь, как это больно? Я боялась повторения.

Чтобы разрядить обстановку, Герман стал расспрашивать Ану о ее нынешней жизни. Ана потягивала коктейль из трубочки, отвечала вначале односложно, потом разговорилась. У нее все в порядке. Работы немного, но контракты есть. Хотелось бы найти бизнес поинтересней, она верит, что отыщется дело по душе, ведь Господь любит ее, надо просто верить, и Господь ее не оставит (обычные мантры Аны: «Я самая красивая девушка на свете, самая умная, самая тонкая, самая нежная…»). Герман поддакивал, вспоминая свои полузабытые максимы: «Чудесная царица, недостижимый идеал, леди Само Совершенство».

Ее мама серьезно болела, но сейчас ей лучше. Отчима Ана по-прежнему любит как отца. Он тоже болел, потерял работу. Но это не страшно. Пока у них есть на что жить, Гумар им помогает. «Ты забыл Гумара? Мой сводный брат, я его очень люблю… Ты все забыл, я вас знакомила в Москве, в кафе – на углу Садового кольца и Тверской-Ямской. Кстати, он навещал меня здесь». Ана собирается на Новый год в Россию.

«Знаешь, Герман, был такой момент, когда я тебя любила почти как свою маму». Затем Ана спросила, как здоровье его «половины» – она, мол, всегда переживала за нее, ей «небезразличны чужие страдания». Герман ответил, что здоровье у Леры лучше, она теперь в Германии, стал объяснять, как ее лечат и почему в принципе можно ожидать улучшения. Ана, как обычно, запротестовала: «Ну хватит подробностей, мне это не так интересно…» – «Хорошо, но ты же сама спросила». – «Я спросила, ты ответил. Этого достаточно».

Все как раньше.

Каждые десять-пятнадцать минут Ана выбегала на улицу покурить, и Герман выходил вместе с ней.

– А кто этот Дауд, у тебя с ним серьезно?

– Мы давно знакомы. Ты, наверное, помнишь, я занималась арабским еще в Москве. Дауд – приятель моего учителя. Мы познакомились в Москве, потом пару раз виделись в Абу-Даби. Оказалось, у него дела в Майами. Вот мы и стали встречаться. Мне нравятся южные мужчины: они предупредительные, щедрые, не мелочные. Не думаю, что наши отношения надолго и всерьез. Откровенно говоря, не вижу себя рядом с ним, да еще в Эмиратах. Если уж я в свое время отказалась от наследного принца Фуджейры… Опять ты про Алонсо… Дался вам всем этот мальчик. И не сомелье он вовсе, просто бармен. Леня приехал, зашел в Trump Palace, нашел меня в баре. Тоже пытал с пристрастием: кто да что и что у тебя с ним?

Герману почудилась благоухающая яблоневая ветвь в бело-розовых цветах и росе. Что это за видение, откуда оно взялось?

Обломили и бросили ветвь на мостовую скользкого, раскатанного подошвами и шинами, темного снежно-ледяного московского переулка. Цветы на морозе остекленели, а капельки росы превратились в прозрачные шарики, весело играющие маленькими радугами. Аромат цветов будет висеть в воздухе, напоминая случайному путнику замерзающей столицы, что где-то на юге уже весна и молоденькие девушки бросают в реку венки, загадывают на суженого: обманет – не обманет.

«Ты пришла в себя, Ана?»

– Голова болит.

«Наверное, ударилась о ледяную мостовую. Почему ты здесь? Лежишь на морозе посреди переулка. Почти темно. Что случилось?»

– Сил нет подняться.

Серая норковая шубка разметалась по черному льду. Колготки безнадежно порваны. Похоже, она сильно ушибла колено. И бедро. Вот так и ломают шейку бедра. Ты упала, Ана, и ударилась. Тебе больно и стыдно. Кто же поможет тебе, кто тебя поднимет?

В памяти Германа почему-то возникли Рыболовка и Печка. «Замок щелкнул над ним так, точно обломилась ветка, и он свалился с прекрасного дерева, как перезревший, ленивый, шмякающий при падении плод»[142]142
  Ю. Олеша, «Зависть».


[Закрыть].

Люди, звери, дома, скажите ему, кто эти, с позволения сказать, девицы, эти яркие и одновременно ничтожные представительницы отвязного племени эскортниц планеты Земля? Почему они рядом с его Аной?

– Ты невнимателен ко мне. Пей гинкго билоба. Я тебе объясняла, объясняла, а ты забыл. Повторяю, Капитан Очевидность. Я обещала Дауду проследить, чтобы они вовремя улетели в Эмираты. Они тебе не нравятся? Не суди, да не судим будешь.

Герман вспомнил о встрече с Аной в Европейской. Это было почти пять лет назад. Он позвонил с ресепшен.

– Алло, – ответила Ана сонным голосом. – Нет, еще не проснулась. Поднимайся в номер, я оставлю дверь открытой.

Она была в постели, раздетой и без макияжа. Сонный, ребячливый голос. Трогательное лицо, бархатная загорелая кожа, теплые податливые губы. Он целовал уголки ее рта.

– Хорошо, что пришел. Я рада тебя видеть. Раздевайся, Герман. Хочу привыкнуть к тебе. Какие у тебя красивые плечи. И ключицы – совсем такие же, как у меня. Мы с тобой одной крови. Ты меня всю исцеловал. Мне нравится, как ты меня целуешь.

Ее тело было нежным и ухоженным. Ни одного волоска нельзя было найти на нем. Только едва заметный бесцветный пушок на голенях.

Она казалась тогда совсем девочкой.

Теперь ее красота заметно увяла. Тем не менее Герман – в который уже раз – понял, как Ана похожа на Аганиппу из сада Миллеса. Всегда была похожа.

Казалось бы, ничего не выражающее лицо молодой женщины, погруженной в свои мысли. Вся в движении – вибрируют пальцы, острые локти и колени, острые груди, красивые плечи и ключицы, – переливается в потоках света, играет и дробится в хрустальных призмах!

Ана отклонилась назад и, полулежа в кресле, рассматривала свое отражение в зеркальце.

«Она, видите ли, что-то обещала Дауду…» – подумал Герман.

– Нет, это не тот, кто мне нужен! – резко сказал он.

Выражение безмятежности мгновенно покинуло ее лицо. Ана выпрямилась и села, прогнувшись в спине, как балерины на картинах Дега.

– Какой такой – тот?

– У меня всегда было ощущение, что рядом постоянно был третий. Наши возникающие из ничего размолвки, твоя внезапная и непробиваемая холодность…

– Столько прошло времени, зачем вспоминать об этом? Все прошло и забылось.

Ана наклонилась и потянулась к пепельнице, вырез ее кофточки на мгновение отвлек внимание Германа, он взял себя в руки и продолжил:

– Я ждал этой встречи, проделал дальний путь – для чего? Чтобы познакомиться с двумя порочными девками? Чтобы услышать о твоем дружке-арабе? Чтобы узнать, какой забавный мальчик Алонсо?! Арапчонок идеально вписывается в твою свиту. Но жизнь не кончается. Всех нас ждут новые вызовы. Ты должна понять, что мне нужно знать все.

– Зачем? Ты мне так бескорыстно помогал…

– Я и сейчас готов помочь. Для того и приехал. Но мне надо знать правду. Назови его имя. Не уходи от ответа.

Она отрицательно покачала головой. Поздно устраивать скандал.

Герман сказал, что ему пора. Пусть передает привет Дауду, Алонсо и своим беспутным подружкам. Она ответила, что ни с Даудом, ни с Алонсо у нее ничего не было. Затем наклонилась к Герману и прошептала то самое имя: «Ленечка Мелихов».

Пазлы сошлись, картина окончательно прояснилась. Был ли Герман прав, когда настаивал на ее признании?

Перед его глазами все плыло, сердце готово было остановиться. Оказывается, Мелихов был единственным мужчиной, которого Ана любила по-настоящему.

– Почему же ты не с ним? Почему уехала?

– У нас не получилось. Он не любил меня так, как ты, а меня это не устраивало, и нам пришлось расстаться. Вот если бы удалось совместить в одном человеке тебя и его… Зря я об этом говорю, но он был моим единственным…

– Но он ведь примчался сюда, он хотел тебя видеть.

– «Поздно, мой дорогой, – вот что я ему сказала. – В одну реку нельзя войти дважды».

– А Дауд?

– Дауд – чудесный, у нас полное взаимопонимание. Если бы у него не было семьи, вернее – семей, с ним могло бы получиться полное супружеское счастье и все, что из этого проистекает. Я и теперь веду многие его дела. Но я имела в виду совсем другое.

– А я? – спросил Герман. – Я, конечно, теперь не в счет!

Ана некоторое время смотрела на него, переворачивая и осматривая с разных сторон этот неожиданно возникший, довольно дерзкий, сложный и неуместный вопрос. И для нее, скорей всего, уже не имело значения, что этот сидевший перед ней почти что уже пятидесятилетний мужчина – элегантный, подтянутый, но довольно занудный – когда-то знал и боготворил каждый персиковый волосок ее тела. В светлых, то ли серых, то ли голубоватых глазах Аны Герман прочел, что их бледный роман с редкими встречами и многочисленными письмами и звонками был взвешен, оценен и, видимо, отверг нут, как рутинная работа, которая отнимает много сил и не дает никакого удовлетворения.

Она вновь попросила его не говорить с ней, как с подчиненной. Что было, то было. Она не хочет с ним ссориться, Герман сам выбрал неправильный тон разговора. Вечер так хорошо начинался! Зачем он обижает ее, зачем пытается расстроить? Герман всегда был ее самым близким другом, но так нельзя себя вести. Он уже испортил Ане настроение. А ей нельзя нервничать, у нее плохо с носоглоткой и надо готовиться к операции.

Когда Герман немного успокоился, Ана продолжила. Герман узнал о ее учебе в академии, о том, что жизнь в Америке совсем не сладкая, были реклама, телевидение, выступления в заштатных придорожных ресторанах. Она откинулась на спинку кресла, вытянула загорелые ноги. Как он любил раньше подолгу сидеть у этих ног, обнимать их, прижиматься к ним щекой…

До их беседки доносились звуки оркестра: старые джазовые стандарты Fly me to the moon, St. James Infirmary blues, песни о безумной обреченной любви и приходе осени. Герман жалел, что их встреча превратилась в ненужную ссору. С другой стороны, он теперь точно знал все, что ему нужно было знать.

Точно ли? И главное, зачем, разве это что-то меняло в его жизни и в его отношении к Ане? Он не хотел больше терзать и мучить свою дорогую. Вот она сидит перед ним – уставшая, заметно увядшая в свои тридцать семь. Это только эхо той Аны, которую он впервые обнимал и целовал в Европейской. Но, слава Богу, он боготворил не только эти воспоминания и не только опавшие, высохшие листья его любви. Если сейчас сюда придет все человечество, станет свистеть и улюлюкать…

Что бы они ни делали, эти бесконечные желающие стать судьями, желающие объяснять и осуждать, что бы они ни делали… Если они не придушат его, если не заткнут ему рот грязной тряпкой, он не остановится, он будет кричать о своей бедной любви. Пусть весь мир знает, как он любит свою Ану, эту Ану, обиженную, разочарованную, оскверненную. Даже если эти прекрасные глаза когда-нибудь потускнеют от старости, грудь потеряет форму и опустится, руки, ноги иссохнут… Он и тогда будет сходить с ума от нежности при виде исхудавшего дорогого лица, при звуке ее медового бархатного голоса.

– Ана, – сказал он, внезапно охрипнув. – Отсюда до аэропорта на такси меньше часа. Я приеду утром и заберу тебя. Хочу, чтобы ты покинула этот случайный город, эту случайную Америку, случайного Дауда, случайных подружек и переехала ко мне – жить со мной, радоваться и огорчаться вместе со мной, все в жизни делать со мной и умереть со мной.

– Сам подумай, что ты говоришь?

– Что тебя смущает? Я давно не женат, Лера с сыном живет в Германии. Обдумай, Ана. Если согласишься, сделаешь меня самым счастливым человеком на свете.

– Нет, ты действительно ненормальный! Ты даже не представляешь, насколько я признательна тебе за эти слова. В свое время я мечтала, надеялась, что ты решишься сделать мне предложение. Да, ты любил меня и сейчас, наверное, любишь. Но у меня здесь профессиональные дела, контракты… И обязательства перед Даудом. Он спас меня, когда я болела, пойми меня правильно – я не могу его подвести, это абсолютно невозможно.

– Ты в этом уверена? Подумай. В любом случае мне хотелось бы тебе как-то помочь. Вот копия моей долларовой карты на твое имя. Здесь четыре тысячи долларов. Это не так много, но, думаю, этого хватит на оплату твоего кондоминиума на три месяца.

Ана с опаской взяла карту, ее щеки порозовели.

– О Герман, – еле слышно произнесла она. – Ты даришь мне четыре тысячи баксов?

– Не обнимай меня и не благодари, иначе я взорвусь. Ты уверена, что не поедешь со мной? У меня есть хоть какая-то надежда?

– Нет, мой дорогой, конечно, нет.

Она помолчала.

– Нет, – повторила она. – Это исключено. Я бы скорее вернулась к Мелихову… Он ведь приезжал, и я могла уехать с ним. Впрочем, что я говорю – не слушай меня, глупую. Зачем я дразню тебя? Это просто шутка. Не было никакого Мелихова, забудь о нем.

Герман подумал: «Пытается смягчить ситуацию. Леня, видимо, знал о наших отношениях. И ей тоже неудобно. Некрасиво получается. Ане я и так все прощу. А вот с Леней придется разобраться. Ишь какой – порядочный, интеллигентный. Я сразу понял, что врет».

– Карта – очень мило с твоей стороны, Герман. Такая куча денег решает многие проблемы, я смогу наконец рассчитаться с долгами и операцию сделать… Ты что, плачешь?

– Не обращай внимания, просто в глаз что-то попало.

Она улыбалась, ей явно нравился финал встречи. Герман попробовал сменить тему разговора. Он хотел поговорить о том времени, когда Ана была девочкой, когда играла в баскетбол, когда жила с бабушкой в Перми. Но разговор не клеился. Пришлось вернуться к финансовым вопросам. Герман сказал, что ему понятны ее денежные затруднения. Если бы Дауд действительно дорожил обществом Аны, он позаботился бы, чтобы у нее было жилье получше.

– Нет, нет, я вовсе не собираюсь обсуждать и тем более осуждать Дауда. Просто хочу решить твой жилищный вопрос. Если тебя устраивает такое жилье, лучше его выкупить, чем ежемесячно оплачивать аренду. У меня образовалась некоторая сумма от продажи недвижимости. Двести тысяч, и не деревянных, а зеленых. Завтра я улетаю. Как буду в Питере, сразу положу баксы на твою карту – думаю, хватит для выкупа квартиры.

– Нет, это совершенно невероятно. Я чувствую себя миллионершей. Ты действительно готов подарить мне такую кучу денег? Ой, как же я рада!

Ана подошла к Герману, прижалась к нему и одарила долгим поцелуем в губы. За соседними столиками раздались аплодисменты.

– Как же я соскучился по моей Ане. Поедем к тебе, дорогая? – спросил Герман.

– Все не так просто, Герман. Наталья наверняка доложит Дауду. Там слышимость будто через фанерную перегородку.

– Ну тогда – ко мне в отель.

– Наталья все равно просчитает. И доложит.

– Ты что, ему так обязана? Я ведь вижу, тебе хочется провести время со мной.

– Герман, за кого ты меня принимаешь? У меня с Даудом отношения. И не только деловые. Кроме того, Дауд связан с местной мафией. Расстаться с ним не так-то просто.

– Вот с чего следовало начинать. В общем, так: поехали со мной, дорогая. В России он тебя не достанет. А в случае чего мы и на мафию управу найдем. Ты уверена, что не хочешь со мной уехать? Ну хорошо – не завтра, не послезавтра, когда-нибудь, все равно когда… Подари мне маленькую надежду, я разрисую торс индейскими тотемами, повяжу мочалки на поясе и буду благодарить небеса пронзительными воплями…

– Нет, – ответила она, смеясь, – нет, твое предложение очень заманчиво, но неосуществимо. Все будет как прежде – будем писать письма, созваниваться.

Они могли бы встретиться назавтра. Но Герман решил больше не дразнить себя. Он отвез Ану домой.

– Позвони мне, когда самолет приземлится. Или пришли эсэмэс, – попросила она.

Как это похоже на то, что было раньше. Но тогда он был женат. Теперь она несвободна – получается, что замужем в каком-то смысле. Поцеловались на прощание. Герман не любил долгие проводы.

– До свидания, дорогой! – пропела Ана протяжно.

– До свидания, милая!

Увидится ли Герман со своей ундиной? В сердце его живет еще любовь. А сколько дано прожить самой Ане?

Вечер умер, наступила ночь. Таксист вез Германа в отель. «Дворники» старательно елозили по лобовому стеклу. Но, как ни спешили, не могли они справиться с каплями влаги, неотвратимо набухающими на покрасневших веках грустного путешественника из России.