Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

За время работы с Мане Викторин стала великолепной натурщицей. Она обладала редкой раскованностью и естественностью, бесконечным терпением, пониманием значимости работы живописца, аккуратностью и умела приноравливаться к художнику, играть любую роль, которая ей предлагалась, – способность, которую можно объяснить ее театральными грезами в юном возрасте. В тринадцать лет она разглядывала в зеркале свое личико ослепительной белизны, карие, с золотистым отливом глаза и воображала себя актрисой. Это ведь тоже способ вырваться из нищеты. У нее артистическая натура, Викторин никогда в этом не сомневалась. Трудности позади. Она играла на гитаре, выступала в кафе-шантанах, давала уроки музыки, танцевала в антрактах оперного театра. И вот настало ее время. Появился пророк живописи, новый Леонардо. Предложение стать его натурщицей не удивило ее – она ждала этого и посчитала знамением судьбы. Эдуард открыл ей дверь в высшее общество. Она стала моделью для нескольких его картин и теперь чувствовала себя в зените славы. У нее три богатых покровителя. Что еще может желать девушка, четыре года назад приехавшая в Париж из глухой провинции?

– Да, это именно то, что нам с вами надо, мадемуазель, – прервал ее размышления Мане. – Merveilleux, bellissimo! Браво! Вы даже не представляете, Викторин, как вы прекрасны.

Туанетта внесла поднос с чайным сервизом и тарелкой теплых мадленок[58]58
  Французское бисквитное печенье небольшого размера, обычно в форме морских гребешков.


[Закрыть] и лучезарно улыбнулась гостю.

– Можете идти, Туанетта, – приказала Викторин.

– Нет, нет. Ну-ка сюда, сюда! – Эдуард взял Туанетту за плечи и как неодушевленный предмет «установил» ее за диваном, вложил в руки букет цветов.

– Эдуард, как это все понимать? – удивилась Викторин.

– Очень хорошо, Туанетта, вы свободны.

Эдуард помолчал, дожидаясь ухода горничной.

– Я думал о «Венере Урбинской» Тициана и «Спящей Венере» Джорджоне. Это классический тип «Венеры стыдливой». Но девушки на этих картинах если чуть и смущаются, то вполне сознают свою красоту и женскую привлекательность. А что если для следующего Салона я изображу Венеру сегодняшнего Парижа? Не богиню из древних мифов, не намек, не аллегорию, а портрет современной женщины. Обнаженной парижанки. Такого не было еще ни у кого! Я представляю вас, Викторин, лежащей на кровати. К вам подходит прекрасная светло-каштановая служанка, несет букет цветов, присланный вашим любовником. А вы смело смотрите на зрителя. Обнаженная.

– Это аллегория чего? – спросила она.

– Викторин, вы меня слушаете? Современная парижанка – это быль, а не сказка! Она уверена в своей привлекательности, гордится и наготой, и женской властью, дарованной ей природой. Ваши глаза скажут лицемерным ханжам, трусливым толстосумам и спесивым буржуа: «Ну-ка, давайте, хулите меня, презирайте, но признайтесь же наконец сами себе – вы ведь хотите, вожделеете меня, желаете меня, именно меня».

Викторин вспыхнула:

– Кого именно вы называете лицемерами и ханжами?

– Лавочников, императоров, банкиров, рантье.

– Барона де Ротшильда, например?

– Викторин, решите для себя – вы со мной против них или вы просто еще одна обычная кокотка, добившаяся желанной «финансовой стабильности»?

– Эдуард, вы ведете себя как капризное дитя. Разве это трудно понять: я – любовница барона, а вы хотите высмеивать и разоблачать таких, как Ротшильд. И желаете, чтобы я в этом участвовала. Я не борец и не люблю делать то, за что мне потом будет стыдно.

– Викторин, я хочу написать вас такой, какая вы есть. И это будет прекрасно! Нельзя стыдиться себя, нельзя стыдиться своих поступков, нельзя стыдиться правды. Что естественно, то не безобразно.

Эдуард собирался уйти; Викторин мысленно умоляла его остаться, но не решилась сказать об этом. Когда дверь захлопнулась, она взглянула на картину, подаренную Мане. На полотне было дорисовано изображение визитной карточки, прикрепленной к букету. Она прочла:

 
Мадемуазель Викторин.
В ее глазах пылает огонь,
В ее глазах парижские небеса.
 

Эдуард Мане

16

Викторин была приглашена Джулией Стенхоуп-Морган на чаепитие в новое фешенебельное кафе под названием «Лё Шушу»[59]59
  Французское chouchou переводится как «домашнее животное, любимец».


[Закрыть]. Моду на чаепития парижане скопировали с англичан. Ах, мода, мода! Новые ее поветрия требовали распивать чай в кафе между тремя и половиной пятого вечера, а в пять кататься в экипаже вокруг озера в Булонском лесу.

Джулия, умная, образованная американка, одевалась по последней французской моде и говорила на прекрасном французском. Девушки были хорошо знакомы, часто виделись в мастерской Эдуарда – Джулия приехала в Париж, чтобы учиться живописи у Мане. Как правило, Викторин покидала студию в полдень и встречала на лестнице Джулию, приходившую брать уроки. Викторин было интересно поближе узнать американку. Она напоминала ей кого-то из прошлого, но кого? У нее никогда не было подруг, рядом всегда оказывались мужчины, одни только мужчины…

Часа три пополудни…

Викторин вошла в чайную комнату. Бледно-розовые лакированные стены, розовые подушки на кованых креслах, платья официанток в розовую полоску, накрахмаленные розовые передники.

А вот и Джулия – на банкетке, тоже цвета чайной розы, – беседует с двумя элегантными дамами, расположившимися за соседним столиком. Викторин направилась было к ним, но ее остановил случайно услышанный разговор.

– А платье! Что это за платье? Корсаж прозрачный, ничего не скрывает, сквозь кружева можно разглядеть все ее так называемые прелести, – услышала Викторин язвительное замечание одной из женщин.

– Барон де Ротшильд без всякого стеснения на целый час исчез вместе с ней со званого вечера. Баронессе это явно не понравилось.

– Мне кажется, вы просто завидуете ей, – сказала Джулия.

– Вы видели ее портрет в Салоне? А другие ее портреты? Уличная девка, торгующая своим товаром. Это же скандал – все напоказ! Шлюха – и больше ничего! Расставляет силки для дураков, чтобы получать от них экипажи, драгоценности и меха, кстати – и квартиру в хорошем доме, да мало ли, что еще…

– Ну и чем же она отличается от вас? Вы обе вышли замуж с той же самой целью, ради получения тех же материальных благ.

«Хватит, мне этого вполне достаточно», – подумала Викторин, вышла из тени и шагнула к Джулии. Та поднялась и подставила щеку для поцелуя. Викторин прижала ее к себе – опешившая Джулия едва не уронила шляпку с головы – и сказала негромко:

– Отважная Джулия, как я рада, что вы решились заступиться за меня. Одна знакомая посоветовала мне быть во всеоружии против сплетен и предательства. Парижский шарм ослепляет, – она скосила глаза в сторону дам за соседним столиком, – и можно не заметить, что тебе вот-вот вонзят нож в спину. Парижане могут быть очень жестоки.

– Особенно к чужакам, – добавила Джулия.

– К эльзасцам вроде меня.

– Или к американцам вроде меня.

– Вот ведь как получается. Мы обе приехали в Париж, чтобы уйти от прошлого. И оказалось, что у нас гораздо больше общего, чем я могла предположить.

– Например, мы делим между собой Эдуарда, – с улыбкой сказала Джулия.

Викторин подумала о том, что она ни с кем не делит мужчин, но ничего не сказала.

– Да, я чуть не забыла. Извините меня, Викторин, но я пригласила на чай без вашего согласия Шарля Бодлера и моего двоюродного брата Андре, вы не против? А вот, кстати, и они…

Викторин прекрасно знала обоих, оба ей симпатизировали и во всем помогали.

Шарль Бодлер, знаменитый поэт и эссеист, выглядел мощно и монументально. Брат Джулии, Андре, маркиз де Монпелье, – щуплый молодой человек лет семнадцати, с мягкими чертами лица – был пониже Викторин и отличался хрупким телосложением. Какую же комичную картину они представляли, стоя рядом! Викторин захотелось напомнить Бодлеру, что она следит за прессой, что у нее хорошее образование и она не какая-то вульгарная кокотка с улиц.

– Месье, меня заинтересовало ваше недавно опубликованное эссе о женщинах и девках. Я запомнила фразу о порочной красоте: «Она – то величава, то воздушна, то стройна и даже хрупка; то кажется миниатюрной и гибкой, то – тяжелой и монументальной. Она то придумывает вызывающую, дикарскую грацию, то подражает изящной светской простоте». Почему вы так неуважительно пишете о женщинах?

– Совершенно верно, это из моего очерка, вышедшего в Фигаро на прошлой неделе! – Бодлер был польщен. – «Это красота, порожденная Злом, чужда духовного начала. Женщина скользит взглядом поверх толпы, напоминая хищное животное, – та же рассеянность в глазах, та же ленивая томность, та же мгновенная настороженность – низменность ее жизни, полной хитростей и жестокой борьбы, неизменно проступает сквозь нарядную оболочку». Женщины… Почему я так пишу о них? Все они дьявольские создания, и это символ современного Парижа. Обожаю только одну из них – Викторин Мёран. Вам не надо возводить против меня оборонительных сооружений, у меня нет скрытых мотивов. Разве можно осуждать Мане за то, что его заинтриговала ваша красота? – Бодлер улыбнулся.

Она почувствовала, как его большая рука легла на ее ладонь.

– Не просто красота. За внешней стороной скрываются свет и тень. Эти противоположности вступают в противоборство в одном человеке, все дело именно в этом, не правда ли?

Все замолчали, рассматривая Викторин, а она чувствовала себя словно выставленной на витрине универсального магазина Ле Бон Марше.

– Итак, мадемуазель, вы побывали моделью Мане, и не раз. Как вы к этому относитесь?

Она призналась, что ей понравилось. Пока она позировала, Эдуард развлекал ее забавными анекдотами и рассказами о своих приключениях в портах Вест-Индии, где ему довелось побывать в юности.

– Мане мог послушаться отца и стать юристом или моряком. Но талант заставил его подняться над всем этим, – сказал Бодлер и откинулся на спинку стула. – Он обладает руками художника и страстью революционера. С помощью кисти и холста он изменит наше виденье мира. Поверьте мне, Мане больше, чем кто-либо другой, обладает аналитическим умом, необходимым для того, чтобы стать подлинным выразителем духа нашего времени.

Викторин задумчиво болтала ложечкой в чашке, размышляя о Мане.

– Эдуард просил меня позировать еще для одного портрета, но я отказалась, потому что его замысел показался мне спорным. Он решил писать меня обнаженной.

– Думаю, у него это получилось бы блистательно, – сказала Джулия.

– Но это не аллегория. Он собирается представить на холсте современную женщину, как вызов лицемерию нашего общества.

– Что ж, я тоже отвергаю так называемые нравственные ценности. Вот почему я обожаю новый стиль, который Эдуард и его друзья создают в живописи, – воскликнула Джулия. – Мой вам совет, Викторин: соглашайтесь.

– Никогда не забуду, что вы заступились за меня, – шепнула ей Викторин.

– Разве могло быть иначе? Друзья только так и должны поступать, – тихо ответила Джулия. «Вот уж не подумала бы», – пронеслось в голове у Викторин.

Время чаепития заканчивалось.

– Андре, вы не проводите меня до мастерской Мане? – спросила Викторин, поднимаясь.

– Охотно, дорогая.

– Наверное, вы правы, Джулия. Пожалуй, я соглашусь позировать Эдуарду. Но как же я ненавижу их, – и она кивнула в сторону соседнего столика.

– О нет, дорогая. Мы должны любить врагов наших. И молиться за них.

Последние слова заставили Викторин вспомнить Мими, маленькую девочку, с которой они играли вместе много лет назад, пока девочку ни увезли. Да, да, именно ее и напоминала Джулия с первой минуты их знакомства.

– Мы оставим «добрые дела» для вас, святых. А нам, грешникам, достанется больше веселья, – сказал Андре, беря под руку Викторину, они попрощались с Джулией и Бодлером и покинули кафе.

Появление Викторин и Андре на улице не осталось незамеченным, ветерок тут же окружил их одежду своей ветреной заботой…

– Как я поняла, вы сейчас живете у Эдуарда?

– Я задолжал за квартиру, и мне придется еще немного погостить у Мане, пока на следующей неделе не получу гонорар в Le Moniteur. Чтобы свести концы с концами, я вынужден сотрудничать еще и с еженедельником La Vie Parisienne[60]60
  «Парижская жизнь».


[Закрыть], где печатают самые невероятные слухи и сплетни. Возможно, он попадался вам.

Викторин прекрасно знала этот еженедельник. Молодым лореткам было просто необходимо его читать. La Vie Parisienne был основным источником слухов о похождениях светских дам и, что главное, об их сбившихся с пути мужьях.

– Маркиз, ваша колонка об изнанке жизни светского Парижа очень популярна среди богатых господ, посещающих модные кафе. Они начинают читать газету именно с нее.

«К чему она клонит?» – подумал Андре. Викторин словно невзначай прижалась к нему и тихонько толкнула бедром.

– Если бы вы написали о восхитительной натурщице Эдуарда Мане и упомянули мое имя в вашей колонке…

– Но о вас и без того знает весь Париж.

– Лишнее упоминание никому не повредит. Известности, как и денег, никогда не бывает слишком много.

– Почту за честь, если смогу оказать вам помощь.

– Вот и хорошо! – Викторин улыбнулась и игриво заглянула молодому человеку в глаза, она знала неотразимую силу своего взгляда. – Как вы смотрите на то, чтобы нанести визит ко мне на бульвар Мальзерб сегодня около полуночи?

– В этом нет никакой необходимости, – пробормотал сконфуженный Андре.

– Вот и славненько. Именно это и делает нашу дружбу бескорыстной и абсолютно гармоничной. – Викторин испытующе посмотрела на него. – Тем более что вы скорее предпочли бы Эдуарда.

Андре напрягся и замер, он выглядел ошарашенным. Викторин ласково обняла его за плечи.

– Вам нечего стыдиться. Если мужчины когда-то и были добры ко мне, то именно такие, как вы.

Он повернулся к ней, взял ее ладони и стал нежно целовать их. Викторин чувствовала, что у них возникло взаимопонимание, какого у нее не было ни с кем прежде.

Андре признался, что приятно удивлен отношениями, которые возникли между Викторин и его двоюродной сестрой.

– Джулия очень увлечена Мане, как вы поняли, – добавил он.

Викторин рассмеялась:

– Не знаю, на что вы намекаете, но она мне не конкурентка. Ей не по силам занять мое место. – Она взяла Андре за руки и повернула к себе. – Эдуард набросится на меня, как хищник на жертву. Но я этого никогда не допущу.

– Почему? – удивился Андре.

– Если он займется со мной любовью, это освободит его от той напряженности, которую он вкладывает в свою живопись.

– Как бы это сказать? Самсон, лишенный своих оков.

– Что-то вроде этого, – ответила она.

– Вы настолько заботитесь о нем и его искусстве?

– Меня не волнуют ни он, ни его искусство. Я забочусь только о себе.

Вечер окутал город чарующими облаками.

Викторин не терпелось рассказать о своем решении Эдуарду. Когда она вместе с Андре поднималась в мастерскую, сверху донесся его голос. Она наклонилась за перила и посмотрела вверх: в дверях стоял Эдуард и целовался с какой-то женщиной.

– Не уходи, дорогая, – его голос был полон нежности.

– Но Эдуард, мой муж…

Викторин почувствовала взрыв ревности. Интересно, кто будет спускаться по лестнице – официантка из кафе Гербуа[61]61
  Кафе на Монмартре, известное место встречи французской богемы в конце девятнадцатого века.


[Закрыть] со слишком глубоким вырезом блузки, которая всегда так наклоняется к Эдуарду, чтобы ее грудь просматривалась еще лучше, или одна из хорошеньких продавщиц магазина красок и холстов? Когда женщины поравнялись, Викторин встретила знакомый взгляд раскосых глаз пятидесятилетней принцессы Бурбон-Пармской, прозванной «Китаянкой». В свое время ее карьера куртизанки достигла кульминации, когда принц сделал ей предложение. Во времена империи бывшие дамы полусвета украшали родословные древа далеко не одной аристократической семьи. Женщины узнали друг друга и, кивнув, разошлись.

Викторин с трудом сдерживала гнев, буквально кожей ощущая атмосферу любовных утех, которым Эдуард предавался здесь до ее появления. Она взбежала по лестнице, перескакивая через ступеньки, забарабанила в дверь зонтиком и, когда Мане отворил ей, ворвалась в мастерскую словно фурия.

– Итак, вы теперь baiser[62]62
  Baiser (фр.) – буквально «поцелуй», но в качестве глагола это слово еще в девятнадцатом веке стало использоваться в жаргонном значении «совершить половой акт». Довольно оскорбительный термин, но все же мягче, чем английское fuck.


[Закрыть] принцессу Изабель.

– Что привело вас сюда, кареглазый монстр? – сдержанно спросил он.

– Нет, это вы мне скажите, что она здесь делала? Вы знаете, что в ее дворце есть мужской персонал, который во время приемов располагается под столом у ног хозяйки. Может, вам устроиться там работать? «Лизунам» платят лучше, чем художникам за их картины, – Викторин была потрясена собственными словами, чувствовала отвращение к своему срывающемуся на визг голосу, но ничего не могла с собой поделать.

Она подлетела к холсту, покрытому тонкой тканью, и сорвала покрывало. У нее перехватило дыхание. На неоконченном портрете была изображена в обнаженном виде та самая красавица Изабель, которая только что покинула студию.

– Эта шлюха заказала интимный портрет. Вы избрали ее в качестве замены мне? – яростно выкрикнула Викторин.

Эдуард молчал, но его губы, казалось, вот-вот растянутся в улыбке.

Через несколько мгновений Викторин почувствовала себя смущенной.

– Извините, Эдуард. Мне все равно, с кем вы спите. Я не собираюсь соревноваться с другими! Но я, только я, ваша натурщица! Вы молчите, вы собираетесь что-нибудь ответить?

В раздражении она стукнула зонтиком по подлокотнику его кресла.

Мане подошел к ней, коснулся руками ее лица и пристально посмотрел в глаза.

– Никто, никто не сможет заменить вас, милая мадемуазель Викторин.

Он подвел ее к дверям спальни, стены которой были буквально увешаны этюдами, на которых в разных ракурсах была изображена Викторин. Ее лицо в профиль и анфас, угольные наброски ее рук, спины, изящных крохотных ступней. Она изображалась в разных экзотических видах: в костюме испанского матадора, в эротической позе обнаженной купальщицы и так далее и тому подобное.

– Я могу закрыть глаза и рисовать вас. Знаю каждый сантиметр вашего тела. Мог ли кто-то еще вдохновить меня на подобное?

– Мне очень стыдно. Я вела себя как последняя дура, – Викторин обняла Эдуарда и прижалась к нему. Она почувствовала состояние полного покоя и безмятежности. – Я пришла сказать вам, что буду позировать обнаженной для вашей «Венеры».

– Не будет картины «Венера». Будет картина «Мадемуазель Викторин».

Только тут оба заметили, что свидетелем этой сцены невольно стал Андре.

– Мы приступим немедленно, – сказала Викторин. – И Андре нам поможет. Наблюдайте, Эдуард, наблюдайте. Это придаст большей страсти и напряжения вашей кисти. Андре, вы будете меня раздевать. Не робейте, не каждый удостаивается такой чести. Так, вначале перчатки – медленнее, медленнее, расстегивайте каждую кнопочку. Теперь выньте из петель черные крючки накидки. Бросьте ее на пол, она нам больше не нужна. Следом капот. Успокойтесь, Андре, сделайте перерыв, а то у вас руки дрожат.

Викторин оправила баску из белого хлопка, разгладила по кринолину свою пышную юбку из серого шелка. Заглянув в трюмо в коридоре, привела в порядок свои гладкие волосы, заправив в шиньон несколько выбившихся волосков.

– Продолжайте, Андре! Делайте это с чувством. Я же вам нравлюсь, разве нет? Пуговички на баске… Развяжите шнуровку корсажа. Эдуард, вы почему застыли? Готовьтесь к работе, надевайте рабочий халат. Андре, да снимите же вы с меня платье. Бросьте его… Не думайте о кринолине. На пол, на пол. Больше внимания следующим соблазнительным предметам. Чудесная белая камисоль. Эдуард, вы закрепили холст? Андре, раздевайте меня с большим чувством. Кружевные нижние юбки…

Когда Андре стянул с нее замшевые панталоны, Эдуард погрузил кисть в баночку с краской. Андре расстегнул полусапожки, снял кружевные подвязки вместе с черными шелковыми чулками, щелкнул застежкой жемчужного ожерелья, Эдуард откупорил бутылку со скипидаром.

Полностью обнаженная, Викторин вытянулась на кушетке и оценила свою позу заглянув в огромное трюмо. Работа началась, Андре решил не мешать Мане и тихо удалился.

Эдуард развернул кушетку под углом к лившемуся из окон свету.

– Этот портрет изменит развитие живописи, Викторин!

– Разве это так плохо? – спросила она.

– Для искусства – хорошо. Для вас – не сказал бы. Картина войдет в книги по истории искусства. А вместе с ней – имя Викторин Мёран. Вы готовы к бессмертию?

– Да не будьте вы таким серьезным. Разве споры о картине не пойдут мне на пользу? – мрачное выражение лица Эдуарда заставило ее занервничать. – Насколько скандальным может стать это полотно?

– Вас обвинят во всех смертных грехах – в оскорблении общественной морали, благопристойности и даже национального флага Франции.

– Вы дали мне имя, до вас у меня его не было.

– Я просто написал женщину которую увидел.

– Нет, это я стала той, которую вы изобразили.

Эдуард с удивлением посмотрел на нее. Викторин поняла, что на мгновение открыла ему свое сердце. Промах, допускать который она не имела никакого права.

– Раз уж так, мадемуазель Викторин, давайте вместе перевернем этот мир с ног на голову.

Сидя в своей питерской квартире и глядя на экран компьютера…

Герман завершил очередную главу романа о натурщице Эдуарда Мане. Ему нравилось то, что он писал, нравилась его стремительная и неудержимая героиня, дерзкая девушка, приехавшая из Эльзаса в надежде покорить блистательный Париж.

«Викторин и Ана. Какие они разные, и жили в разное время. Что у них общего? Напор и натиск. Вера в свое неотразимое обаяние. Смелость и естественность. Ана, столичная штучка, – светская и шикарная. Викторин, простая провинциальная девчонка, тоже стремится стать светской и шикарной, и временами у нее получается. Ана, кстати, выбилась из лимитчиц. Обе – нежные, трогательные, слабые, хоть и скрывают это; обеих хочется согреть и защитить. Делают только то, что считают нужным. Невзирая ни на какие условности.

Викторин повезло. Она встретила пророка своего времени и стала его музой. Во всяком случае, они оба – Викторин и Эдуард – искренне считают, что Мане – пророк своего времени. Пророк? Пророк! Хотя немного и выскочка.

Ана встретила меня. Ты моя муза, о прекрасная, неповторимая, ни с кем не сравнимая Ана. Но я не пророк. Может, тебе повезет и ты еще встретишь пророка нашего времени и станешь его музой».

Герману нравилось представлять себя Эдуардом Мане. Он старался говорить как Мане и думать как человек, живущий в Париже девятнадцатого века. Эдуард внутри него часто вступал в спор с ним самим, писателем, живущим в двадцать первом веке и пишущим о любимой натурщице Мане.

– Да, да, я припоминаю обе эти истории. Хорошо, что ты решил написать о них. Но такое впечатление, что ты ошибаешься. Обе эти девушки, конечно, похожи. Они смелые и естественные. Мне лично Викторин больше нравится. Она такая, какая есть, и не скрывает этого. Анастейша же нафантазировала о себе бог знает что и всех заставляет играть по ее правилам. Ана такая, Ана сякая. Никакая она не такая. Муза – может быть! Но смысл остается тот же: продает свою молодость, живость и красоту за деньги, за комфорт, за эксклюзивные рестораны и приемы, за дорогие развлечения и поездки на курорты. Как там у вас в двадцать первом веке это называется – девушка эскорта?

– Мы с тобой давно договорились: я и ты – одно и то же лицо. Какие у нас могут быть споры? Тебе Викторин больше нравится, потому что она хорошая натурщица.

– Это правда. Я часто бывал тираном, помешанным на совершенстве: когда подбирал позу для модели, ей иногда приходилось становиться чуть ли не акробаткой. А я переписывал и переписывал картины. Как только Викторин удавалось выдержать это утомительное сидение в одном положении в течение столь долгого времени? Наши отношения сложились – я бы сказал – идеально, она редко нуждалась в моих указаниях, как выразить обещание любовных утех во взгляде, как изогнуть спину. Именно поэтому она моя муза. Никто не мог заменить ее в качестве модели. Никто.

– Если хочешь знать, они и в этом схожи. Векшин всегда ценил работу Аны. Поручал ей сложные переговоры с иностранцами. А свой английский она оттачивала с преподавателями… чтобы не было ни малейшего акцента. Зря ты придираешься. Похожи, не похожи. Все это несущественно для моего рассказа.