Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

17

Лето, марево, суета сует. Я опять в Москве. Цветы, ресторан, подарки.

– Ана, что бы между нами ни происходило, я хочу, чтобы ты меня правильно поняла. Есть жена, она тяжело болеет, вряд ли это излечимо. Меня неодолимо тянет к тебе, тем не менее ни-при-каких-обстоятельствах-я-не-оставлю-жену.

Можешь делать выводы. С благодарностью и пониманием приму любое твое решение.

Она не ответила, только сильно побледнела. Глаза запали, из щек будто выкачали соки жизни.

Вечером после ресторана мы поехали в модный ночной бар Four Seasons на Охотный Ряд, что в бывшей гостинице Москва. Искусный колумбиец-сомелье баловал Ану ассортиментом вин и коктейлей, и она пробовала, пробовала, пробовала. Я выпил чуть-чуть в ресторане, а в баре взял только безалкогольный имбирный напиток. Мне хотелось потанцевать, но оказалось, что Ана вообще не танцует.

Ну что ж, она такая. Жаль, я очень люблю танцевать! Мы сидели у стойки, болтали с барменами. Ана с удовольствием говорила об особенностях приготовления коктейлей. По ее мнению, здесь очень искусные бармены и сомелье. Ана была уже очень навеселе. В конце вечера выпили лимончелло. Ее качало, она еле держалась на ногах. В один момент чуть было не упала – я успел подхватить ее. На прощание она попросила меня оставить чаевые колумбийцу и девушке, выдававшей пальто в гардеробе.

Вышли на улицу, Ана закурила. Рядом с нами, расколотые фонарями на треугольники и многогранники, были еще двое курильщиков – очень высокая бледная цыпа в накинутом на плечи длинном норковом манто и коренастый краснорожий качок, преданно смотревший снизу вверх на свою спутницу. Девушка оказалась моделью: только что закончилась презентация новой коллекции одежды. Ана с удовольствием болтала с этими двумя, ее улыбка так и порхала от одного к другому. «Какая красивая девушка», – шепнула мне Ана.

Что красивого? Длинная, тощая, постное, невыразительное лицо. Они говорили о том, что Ане близко и интересно, – об отелях, одежде, дорогих курортах.

Ана любила подобную публику. В разговоре мелькали имена известных поп-музыкантов, владельцев ресторанов в Голландии, Эмиратах, Италии.

Нам не надо было заказывать такси. Отель Националь напротив: подземный переход – и мы там.

В номере она опять курила. Попросила открыть бутылку шампанского из мини-бара. Я решил принять душ. Когда вышел из ванной, пепельница была полна окурков.

Помог ей раздеться.

– Иди ко мне, Герман.

Как мне нравилось ее тело! Я целовал каждую клеточку, каждый сантиметр.

– Почему ты всегда загорелая?

– Часто езжу на юг. Люблю жару. И на ультрафиолет хожу. Еще, еще, целуй меня. Сюда, сюда, именно сюда. Сюда и рядом. Ты хочешь любви, Герман?

И вот наступил момент, когда Адам познал Еву. Это продолжалось бесконечно. Казалось, что наши силы только прибывали. Мы останавливались ненадолго, чтобы отдышаться, и вновь тянулись друг к другу. Наверное, никогда в жизни я не был так счастлив.

Ана была явно не в себе – бледной от выпитого, с опрокинутым лицом, с больными, ничего не видящими, горящими лихорадочным блеском глазами. Может, именно это состояние и сняло с нее официальную маску приветливой, благовоспитанной, отстраненной леди, сорвало оковы, замки, плотины, и вся ее энергия, так хорошо взнузданная и запеленатая цивилизацией в общественно выверенные нормы поведения и приличия, получила в этот момент возможность высвободиться.

– Трахай меня, Герман, трахай – трахай, трахай, трахай меня!

Любила ли она меня в этот момент? Вряд ли. Просто разрешила мне влиться в свой стремительно несущийся поток, накопивший огромную энергию, проходя через препятствия ее непростой жизни, через неудачи, разочарования, несбывшиеся желания, обиды, оскорбления – что еще? – я не знаю. Да, это был поток любви, но не ко мне, если и ко мне – то совсем чуть-чуть, поток анонимной любви. Женская энергия, почуявшая близость мужской энергии, откликнулась на нее со всей страстью, на которую была способна. Я с головой ушел внутрь захватившей меня темной стихии, задыхался, тонул, умирал от восторга, от страха, от счастья и от ядовитого привкуса горечи, растворялся в этом течении, замирал от ощущения полета и постепенно терял себя.

Что это было – сон или реальность? В какое-то мгновение мне померещилось, что мой полет превратился в сон. Я откинулся на спину и впал в забытье, на мгновение открыл глаза и в мареве темной спальни увидел над собой, где-то, как показалось, далеко под потолком, побелевшее лицо Аны с закрытыми глазами, провалившимися щеками и почерневшим ртом, прекрасную всадницу, оседлавшую мое почти бездыханное тело, продолжавшую свой вдохновенный полет, – мы летели куда-то вверх, в разреженные эмпиреи.

«Само воплощение женщины, Ева, да, да, – бормотал я, – так, только так». И снова мое сознание улетало куда-то, теряя ощущение реальности.

«Разве можно спать и одновременно любить?» – на мгновение мелькнула мысль, и тут же ее смыло потоком. Потом я окончательно впал в забытье. Когда очнулся, Ана, закрыв глаза, сидела у моих ног.

– Почему ты не спишь, Ана?

– Не хотела расставаться с тобой, дорогой. Ты все время чувствовал меня и отвечал взаимностью. Спал, но был со мной, твое мужество выше всяких похвал. Мне казалось, я смогу достигнуть каких-то необыкновенных вершин. Ты вел меня к ним. Я чувствовала, что смогу узнать что-то новое, совсем иное. Такое, чего никто не знает. Никто из обычных людей. Но мы не дошли. Могли дойти, но не дошли. Как жаль, как жаль. Может, когда-нибудь дойдем, милый. Ведь ты мне поможешь? Но не сейчас. Я засыпаю. Можно мне воспользоваться твоей электробритвой?

– Зачем тебе бритва? – ты и так гладенькая.

– Ночь, почти целая ночь прошла. Я обросла. Не хочу, чтобы ты чувствовал меня колючей.

Я слышал, как в ванной жужжала, словно пчела, моя бритва. Потом Ана вернулась.

– Все, давай спать. Нет, я не хотела бы в обнимку. Не обижайся, пожалуйста. Спать в обнимку – это паллиатив. Ни то ни се. Давай просто поспим. Спокойной ночи, дорогой.

Меня удивило, почему она в Петербурге вроде была не против того, чтобы спать в обнимку, а сейчас – против. Почему не захотела любви, когда наступило утро, – тоже непонятно.

– Не беспокой меня, я еще сплю. Иди на завтрак. Приму душ и догоню.

На завтрак нам был предложен шведский стол. Я взял понемногу всего для нас обоих, заказал для Аны эспрессо. Она пришла в американской футболке от Tiffany и в состаренных джинсовых шортах, из прорех которых нахально выглядывали наружные части карманов. Как ей идет футболка! – просто, но элегантно. По пути познакомилась с англичанами, обсуждала с ними погоду и Москву, раздавала направо и налево свои фирменные улыбки. Она опять была леди – восхитительная и далекая.

Как мало было времени – не успел сказать тебе всех слов, дорогая, как мало успел сказать тебе ласковых слов.

Встал рано. Занимался текучкой. А все равно ты была рядом. Я успел привыкнуть, что мы вместе. Все, что случилось до нашей встречи, будто бы произошло не со мной. Будто та, другая жизнь была ненастоящей. А с тобой – настоящая.

Все время подступал ком к горлу. Чувствовал себя одновременно несчастным и счастливым. Несчастным – оттого что не рядом с тобой, счастливым – потому что со мной до боли живые воспоминания этих трех дней в Москве. Мне было плохо, горела голова, билось сердце, не могу понять – от счастья или несчастья. И я подумал, что вот так – от счастья или несчастья – наверное, можно и умереть. Не знаю, как это объяснить. Я умирал – так я скучал, и умирал от счастья – так ясно я видел и чувствовал тебя рядом, так ясно ощущал все, что было с нами за эти три дня.

Вечером добрался до своего дома, до своего любимого сада. Листья падают вовсю, но еще их немало и на ветках. И очень много – красных, розовых, желтых, почти зеленых – на земле. Любимый сад, дом, напоминающий мою теперешнюю жизнь – красивую, полнокровную, жизнь в полную силу.

Мудрый сад неожиданно успокоил меня. Он попросил, чтобы я вспомнил, что все в руках Господа и чему суждено быть, то и случится. Замысел небес не осилить разуму человеческому. Не надо ни о чем думать, сказал сад мне, ни о чем не надо заботиться – делай, что сердце велит, а дальше будь, что будет…

Почему я должен волноваться? Мне судьба еще раз подарила счастье любить, радость обнимать тебя. Я уверен в себе – сделаю все, что от меня зависит, чтобы украсить твою жизнь… а дальше…

А потом я немного испугался. А вдруг пройдет время, и моя любовь иссякнет. Не хочу… Не хочу тебя терять, хочу быть все время рядом, хочу, чтобы это чудо оставалось со мной всегда.

От меня самого многое зависит. Я прилечу, родная. Буду прилетать, пока ты оставляешь для меня дверь незапертой, как тогда в гостинице… Дай весточку, буду знать, что для меня дверь открыта.

Скучаю, тоскую, умираю в разлуке…

Сегодня ни разу не говорил с тобой. Был занят. Ты, я понял, тоже была занята. Появились неплохие идеи относительно твоей поездки. Обязательно обсудим. Но я так ни разу и не услышал твоего голоса.

Соскучился, грустно. Хочу быть рядом, целовать твои волосы, руки, прижать лицо к прекрасной спине, тихо говорить тысячи нежных глупостей, шептать без конца всякие слова… склонять и повторять на разные лады любимое имя…

Спокойной ночи, дорогая, я буду рядом. Буду просыпаться, вспоминать тебя и благословлять твой сон.

Да, немного грустно без тебя, дорогой, и даже холодно. Может, не грустно, а странно. Для меня это так: куча дел, буквы, обложки, иллюстрации – и все вперемешку с твоими звонками, от которых становится веселее. А сегодня атомный темп и ни одного звонка. Диссонанс. Говорю же… странно. Вчера ты говорил про какие-то идеи… Расскажешь при встрече, что у тебя за идеи. В общем, жду тебя с радостью.

Доброе утро, ангел мой!

Спасибо за «немного грустно». Не волнуйся, я все время здесь, рядом с тобой, всегда держу тебя за руку.

Погода у нас установилась холодная, но ясная. Долго стоял в душе под горячей струей, тепло от затылка разливалось по всему телу. Сзади душевая колонка, передо мной большая, просторная ванная с эркером в три окна. Из окон видны простор огромного шестикилометрового озера Хэппо-Ярви и необъятная ширь неба, которая снизу обрезана сумрачной гладью воды в колючих ресницах сосен и елей вперемешку с красными пятнами рябины.

На небе, что творится на небе… То же, что на душе.

Небо светится, поет радостную песню и нежным солнцем освещает остатки листьев на деревьях, розовые стены моего дома, рамы, подоконники, домашние цветы, разноцветные полотенца в ванной. Голубое небо приглашает к полету, манит вверх. Несмотря на пересекающие его темные, длинные полосы облаков.

Облака – сверху они, наверное, светлые, пушистые. Этого мне не узнать, видны только их светящиеся окаймления. Такими эти облака, видимо, были раньше. А теперь они темные, свинцовые, обращены ко мне тяжелой мрачной своей стороной. От испытаний и горестей, от тягот длинного нелегкого пути они потемнели и помрачнели.

Что обещает этот небесный пейзаж? Этот предельно ясный, прозрачный пейзаж? Что сулит он лично мне?

Возможно, тучи моей жизни будут сгущаться, закроют плотным покрывалом прозрачную голубизну неба. Станет темно. Рванут порывы ветра, завоют злобные валькирии, истово заплачут баньши, грянет небесный бой с дождем, со вспышками молний и долгими раскатами грома. Ну что же, я готов к непогоде и испытаниям.

Или, наоборот, мне повезет, тучи развеются, уйдут. Небо очистится. Кто же откажется от счастья?

А может, серая пелена повседневности закроет ясное небо. Закрапает скучный мелкий дождик, станет пасмурно, света божьего не видно.

Что ждет меня? Какая разница? Сейчас я счастлив, на душе ясная погода. Я готов ко всему, что бы ни случилось. Пока стоял под душем, окна запотели и чудесный пейзаж исчез. Вышел из ванной и написал это письмо. Хорошего тебе дня и прекрасного настроения, утренняя заря, полуденное солнце, просто Жар-птица.

Мне кажется, все, чего коснутся твои руки, будет прекрасно. Благословляю день и час нашей встречи. Не знаю, будут ли так же благодатны мои прикосновения к твоей жизни. Считается, что у меня легкая рука. Конечно, я хотел бы сделать тебя счастливой, но как распорядится провидение? Время рассудит. Рядом с тобой мне и самому хочется стать лучше, умнее, щедрее, благороднее. Не знаю, что из этого получится. Одно могу сказать: моя жизнь стала другой, потому что есть ты… Каждый день вдали от тебя кажется мне жизневычитанием.

Завтра созвонимся. Будем говорить о делах. И я буду упиваться твоим веселым или грустным – любимым голосом, в котором столько всего разного намешано.

Отвечу на это письмо устно. А тут просто напишу, что скучаю по тебе. Была в отеле сегодня, вспомнила то утро, когда мы завтракали, оно запомнилось так сильно и так ярко. Помню вкус кофе и все остальное. И то ощущение, с которым я шла на завтрак, думая: «Там есть человек, который меня ждет». А сейчас вечер, почти ночь. Странно, обычно я в восторге от этого времени суток)) Мне легче и веселее говорить с тобой… не писать. Я вообще люблю говорить с тобой по телефону, иногда о всякой ерунде)) Обнимаю, спокойной ночи, мой дорогой. Приезжай, ты знаешь, как я буду рада тебе.

18

– Хочешь любви? Ты уверен в этом? Дай сигарету… А я, например… совсем не уверена, что ты серьезно относишься… к близости. Для тебя это так, между прочим. Тебе действительно… нужна близость со мной? – Ана уже хорошо выпила. Было глубоко за полночь, и пепельница в номере наполнилась окурками. – Хорошо, мы сейчас это пр-р-роверим.

Ана была бледная как полотно и плохо понимала, что происходит. Ее глаза остекленели и не могли найти нужных предметов, на мои слова она тоже не реагировала.

Где мы? В Москве, Питере, на земле или уже на небесах и наши души ведут нескончаемые беседы в сонме блаженных?

– Дай сигарету, – попросила она.

– Сигарета у тебя в руке. И уже прикурена.

– Я тебе говорю о том, что т-к-к-кое в жизни близость. Ты н-не од-д-даешь себе отчета.

Речь ее была несвязна, но какая-то невидимая сила вела ее по узкой каменной тропинке между двумя бездонными пропастями. Она фанатично шла по этой дорожке и твердо знала, куда в конце концов следует выйти.

– Герман, набери консьержа. Пусть с-с-час придет девушка, которая убирает наш номер.

– Зачем, Ана?

– Я хочу, чтобы она пр-ривела в порядок постель.

– Мы уже разделись, мы в халатах, мы почти что легли. Зачем снова застилать постель?

– Я хочу, чтобы у нас была… кр-расиво… застеленная постель.

– Думаю, все горничные ушли.

– Наша горничная – филиппинка, она здесь живет. Позвони на ресепшен, они об-б-бязаны выполнять наши прось-сь-бы. Ты и сам знаешь.

На звонок Германа ответили удивленно:

– Разве у вас не убирали сегодня? Ну, если вы настаиваете, Герман Владимирович… Я узнаю, есть ли возможность.

– Только, пожалуйста, пришлите ту же самую девушку, которая у нас убирает обычно.

– Понимаю, что вы очень просите. Но не обещаю.

Выдержав паузу, Герман позвонил еще раз.

– Прошло уже полчаса после нашего разговора.

– Не волнуйтесь, Герман Владимирович, хозяйственная служба решает вашу проблему.

– И, пожалуйста, маленькую бутылочку воды San Pellegrino, стакан со льдом и шампанское для мини-бара.

Через некоторое время в дверь постучали, появилась горничная-филиппинка.

– А, Рената, эт-то вы, – сказала Ана, – оставьте вашу тележ-жку, нам надо т-только постель пере-стел-лить.

Когда девушка занялась постелью, Ана встала сзади и наклонилась над согнутой, совсем маленькой, игрушечной женщиной с далеких Филиппин. Невидимая цель близка, это придало Ане новые силы – речь ее стала менее сбивчивой и более внятной.

– Хар-рашо, Рената, хар-рашо, нам очень нравится, как вы работаете. Вы нравитесь нам, вы большой молодец. Не отвлекайтесь, пр-родолжайте. Не пугайтесь, все… порядке. Я хотела только рассмотреть, какие у вас трусики. Очень хорошие трусики. Пр-родолжайте, Рената, продолжайте, не замирайте. Я просто хотела вас погладить. У вас такая хорошая смуглая попка. Не пугайтесь, все… порядке. Никто ничего плохого вам не сделает. Не надо разгибаться. Я немного приспущ-щу вам трусики. Совсем не страшно – вам нравится? – я немного вас поглаж-жу. А ты, Герман, действительно хочешь… со мной? Не обманываеш-шь? У тебя есть с-шанс. Воспользуйся им. Подойди ближе, Герман, распахни халат, бояка. Рената, дорогая, перевернитесь на спину, мы сейчас снимем ваши чистенькие беленькие трусики. Вы плохо понимаете по-русски? Все равно, ложитесь на спину. А ножки уприте… в к-край постели.

Герман с удивлением следил за манипуляциями Аны. Внезапно он почувствовал какое-то необъяснимое возбуждение…

– Ну, где же ты, Герман, что ты как маленький? Это же я, твоя Ана, я тебя пр-риготовлю. Рената нам поможет. Ну, подойди, утешь девушку, видишь – она напугана. Все… порядке, Рената, ты оч-ч-чнь хор-рошая девушка. Давай же, Герман, мы с Ренатой ждем… Тебе кажется, что здесь лежит Рената, – только кажется, здесь я и ты, Герман, больше никого, ты же хотел сегодня быть со мной. Поднимайся на любовь, поднимайся на любовь! Видишь, милая, все не так страшно. Перед тобой клиент отеля, очень хар-роший клиент… Он так хочет, а ты ведь должна заботиться, чтобы клиенту было ха-ра-шо. Ему будет хорошо с тобой. Давай, с-стянем твой х-халатик. Какая ты маленькая. Совсем девочка. И бюстгальтер твой нам не нужен. Ты знаешь, что означает слово бюст-галь-тер? Не знаешь? Лифчик по-русски, такого слова ты т-тоже не знаешь? Да хватит причитать: «excuse me, excuse me», все… порядке, тебе не за что извиняться. Brests, какие у тебя миленькие крошечные breasts. Остор-рожней, Герман, осторожней, не сделай ей больно. Ты можешь напугать ее своим инструментом. Тебе не нравится ее бюу-уст? Подожди, я присяду над ней, к тебе лицом. Ты видишь мое лицо, мою грудь. Тебе нравится моя грудь? И мои губы. Целуй меня, целуй. Не думай о Ренате, она нам только помогает. Ты хотел быть со мной? Сейчас ты со мной. Ты должен понять, что значит… быть со мной. Неважно, что с нами еще девочка с Филиппин – совсем неважно. Тебе каж-жется, что ты со мной. Почему кажется? Ты обнимаешь мои… плечи, целуешь мои… губы. Мне тоже кажется, что ты со мной. Как-то она стр-ранно дергается. Что случилось, Рената? Отпусти ее, Герман, что-то не так. Смотри, побежала, вся в слезах. Чего ты напугалась, глупышка? Почему так гнусно пахнет и постель мокрая? Она описалась, Герман. Такие люди не могут понять, что такое радость бл-лизо-сти. Иди ко мне, Герман, ну и что же – «плохо пахнет», – я не бр-резгливая. Так жизнь устроена. Человек появляется на свет в сопровождении боли, криков, крови, грязи, соплей и дерьма. И вовсе не из отфильтрованного бульона. Иди ко мне. Я не всегда пахну духами и свеж-жими фруктами. Я не идеал. Тоже могу пахнуть потом и мочой. Разве сквирт пахнет шампанским? От тебя пахнет мужчиной, мускусом и спермой. А теперь еще и мочой Ренаты. Запах не главное. Человек из гр-рязи вышел и грязью станет. Ты хочешь нырнуть со мной в поток жизни? Брось меня в водопад и сам нырни за мной, держи меня крепче, не отпускай. Все зависит от тебя, только не отпускай меня. Помоемся потом. Когда спокойствие вернется в наши души.

Наутро Герман спросил:

– Что это было, Ана?

– Ну, Герман, – сказала она сконфуженно и покраснела.

«Действительно сконфузилась или хорошо имитирует? – размышлял Герман. – Наверное, ей немного не по себе, но вряд ли она стыдится вчерашнего поведения. Живет в согласии с собой, любит себя безоговорочно и самозабвенно – так, как и положено „нарциссам“; первый принцип привлекательной женщины: люби себя всегда!» А еще он думал о том, что их души тянутся друг к другу, но им не дано слиться. Оба они как бы заключены в разные клетки, из которых не вырваться, ищут друг друга, могут достать руками и даже губами, но между ними все время остаются прутья клеток.

– Не спрашивай меня, дорогой. Зачем ты стараешься все объяснять? Тебе ведь неприятно. Мне тоже неприятно, разве это так трудно понять? У нас с тобой неплохо получается, вот и все. Хорошо повеселились вчера.

– Перед Ренатой неудобно.

– Ничего страшного. Придет убирать – дашь ей двести долларов, она будет счастлива. Закажи мне в румсервисе кофе и свежевыжатый сок. Не хочу завтракать. Сходи на завтрак один. Для меня близость с тобой очень важна – не имеет значения, есть рядом Рената или ее нет. Наверное, ты не понимаешь. А знаешь почему? Для меня там никого не было кроме тебя. Потому что для любви близость не главное. Такая диалектика. Ты этого не чувствуешь. Много, очень много прекрасных пар, у которых в чем-то нет идеального совпадения, в чем-то – ну, ты меня понимаешь. Можно любить, например, и не иметь близости.

Когда сейчас Герман вспоминал об этих словах Аны, сказанных в дни их первых встреч, он думал: «Что-то похожее говорил мне Алик Цукерман. Интересно, она ему сказала первой или он ей?»

А тогда принесли заказанные кофе, сок. Ана закурила. Посмотрела на Германа:

– Осуждаешь меня за то, что вчера много выпила, что люблю хорошее вино? А что тут плохого? Ну так не встречайся со мной, если не нравится, я не навязываюсь. У меня есть с кем встречаться.

«Есть с кем встречаться, есть с кем поехать, – с грустью подумал Герман. – Рефрен какой-то. Она постоянно говорит что-то в таком духе. За этим что-то есть или обычные женские штучки?»

– Ты не понимаешь некоторых вещей. Я в Эмиратах дружила с итальянцем, он был одним из подрядчиков по строительству «Бурдж-Халифы»[63]63
  «Башня Халифа» – небоскреб высотой 828 метров в Дубае, самое высокое сооружение в мире. Форма здания напоминает сталагмит.


[Закрыть]. Работал как одержимый. А потом, когда отдыхал, пил без остановки. Мы могли с ним сидеть на балконе раздетыми, пить хорошее вино и петь. Не подумай, у меня с ним ничего не было – просто дружили. И сейчас дружим. Западные мужчины относятся к женщине не так, как русские. Она может быть раздета, может оказаться в бедственном положении, европеец к ней и пальцем не притронется, если ей ничего такого не надо. Ты меня очень обидел. Зачем ты об этом заговорил? Заговорил, заговорил… Ты ведь первый спросил: «Что это было?» Да, я люблю иногда выпить. Не встречайся со мной, Герман. Можно подумать, что я какая-то продувная бестия, что меня на помойке нашли.

Итальянцы назвали бы это бураской… Женская бураска!

Герман в ответ бормотал что-то невнятное, типа того, что он принимает ее именно такой, сложной, интересной, противоречивой и неоднозначной, что ее прелесть в том, что она держится одинаково в любой ситуации, независимо от обстоятельств и окружения, ни под кого не подделываясь, что всегда остается непосредственной и естественной…

Опустив глаза, в номер вошла Рената. «А девушка ничего, миловидная, – отметил про себя Герман. – Только совсем уж крошечная».

– Доброе утро, Рената, как ты себя чувствуешь? – Ана одарила горничную бесподобной улыбкой. – Заходи позже, номер можно убрать и потом. Герман, дай мне сто баксов. Мы очень благодарны, милая, за твою работу, – сказала она и царским жестом вручила горничной зеленую купюру.

Герман внезапно осознал, что в подобном положении не раз оказывалась его героиня, юная Викторин, и, глядя вслед Ренате, по-настоящему ужаснулся своему неожиданно бездушному спокойствию и жестокому безразличию.

Я – Весы, ты – Лев. Доброе утро, дорогой!

Я – Лев, ты – Весы. Я – огонь, ты – ветер. Ветер раздувает пламя, дает жизнь огню. Огонь согревает ветер. Ветру хорошо рядом с огнем. Но он все равно улетит в поисках новых костров в ночи.

Огонь разгорается, он счастлив, он живет, пока рядом с ним ветер. Это счастье с примесью грусти. Огонь знает, что его счастье недолговечно. Так же и я – живу тобой, счастлив, ловлю каждое мгновение, пока ты со мной, дорогая.

Потому что я – огонь, а ты – ветер.

– Бернард Шоу сказал: «Постоянно будь с той, кого любишь, а иначе придется любить кого получится», – сказал Герман.

– Шоу был умным человеком, – ответила Ана.

– Думаю о тебе, вспоминаю лучшие минуты. Мечтаю поскорей приехать к тебе и наряжать как куколку.

– Я тоже тебя вспоминаю. Каждое утро, когда кладу сахар в кофе из прекрасной сахарницы, которую ты мне подарил. Приезжай, это было бы чудесно. Жду тебя и мечтаю вместе с тобой пойти в наш любимый бар.

Мы провели вместе две ночи и полтора дня… Думал, надышусь тобой. Наговорюсь. Все обсудим. Думал, будет столько времени, чтобы держать тебя за руку, обнимать, целовать, без конца говорить ласковые слова. Хотел насмотреться на тебя вдосталь, запомнить милые моему сердцу глаза, улыбку, руки… Вроде и спали мало… А все равно времени не хватило. Все хорошее быстро кончается.

Буду посылать тебе слова любви… Они обязательно дойдут через пространство и время. Мне кажется, они долго еще будут лететь к тебе. После сегодняшнего дня, после завтрашнего, через месяц, через год. Будут лететь даже тогда, когда меня не будет.

Когда-нибудь ты снова их услышишь. Они придут из ниоткуда. И ты узнаешь мой голос: «Благословляю тебя, благословляю каждую минуту, которую был с тобой, каждый твой взгляд и каждое прикосновение. Праздник моего сердца, мой маленький рай, единственное место на земле, где я, наверное, только и могу быть счастлив…»

Прошло полтора дня и две ночи. А я ничего так и не успел…

Прости.

А потом опять была гостиница, вечерние огни за окном, шум жизни, синкопа московского безумия.

Максим и Вера ужинали за соседним столиком. Вначале Ана с Германом угостили их вином. Потом угостили они. Потом две пары соединили столики. Вера была симпатичной, пухленькой, Максим – довольно обычным, можно сказать, никаким. Он сразу стал рассказывать Герману, что у него была жена и ребенок, но они с женой расстались. А сейчас он встречается с Верой, уже три месяца живет с ней и не знает, как поступить. Сделать ей предложение? А если опять все будет неудачно? «Почему Ана так легко сходится с первыми встречными? – подумал Герман. – Наверное, они неплохие ребята, но что она в них нашла?» Потом Ана решила позвать новых знакомых в их с Германом любимый ночной бар. Тусовались у барной стойки, за стол не садились. Герман, как всегда, пил безалкогольное. Ана была уже совсем бледная, ее качало, язык заплетался. Всем рассказывала, как Герман ее любит, и хвасталась, что он известный писатель. У Германа с собой было несколько своих книг. Ана заставила его подписать и подарить книги, поначалу – Максиму с Верой, потом двум симпатичным барменам за стойкой. Ана с Верой постоянно бегали на улицу курить. Потом Ана заговорила с иностранцем и предложила ему выйти покурить. Герман отметил, как мужчина испуганно смотрел на высокую русскую, которая явно была не в себе. Он наверняка решил, что русская приглашает его наверх, в номер. Ответил осторожно: «Nо, no, it's impossible. I am not alone».

– Может быть, уже пойдем, Ана? – осторожно спросил Герман. – Тебе будет плохо.

Она согласилась:

– Ребята, вы с нами? Гостиница напротив. Там продолжим. Вон наш отель, видите? Идем, идем, Вера.

Пока шли по переходу, Максим куда-то пропал. При входе в Националь Вера забеспокоилась.

– Не волнуйся, Вера. В случае чего – вызовем такси и отправим тебя домой, верно, Герман?

Поднялись в номер. Ана с Верой закурили. Герман достал из мини-бара вино. Ана задумчиво расстегнула платье на пышной груди Веры.

– Как хорошо, Верочка, что ты пришла. Пойдем в душ. Герман, попроси, чтобы принесли еще один халат.

Девушки пошли в душевую, которая оказалась очень большой. Они уселись на полу и поливали себя ручным душем. Потом затащили туда Германа.

– Раздевайся, Герман, иди сюда, посиди с нами, втроем теплей. Только не приставай.

Ана ласкала грудь Веры. Вера закатила глаза.

– Герман, поцелуй Верочке спину.

Вечер качал провода и луну над Москвой, фонари дробили свет, как лед для виски.

Веру ночью отправили домой на такси – без сцен прощания. А наутро – обычная пантомима раскаяния, слегка окрашенная незамысловатым текстом:

– Не спрашивай меня, Герман, почему я сделала это! Зачем напоминать о вчерашнем? Мне неудобно. И потом ты сам виноват – приезжаешь так редко! Вот я и сорвалась.

«Женщины – умелые манипуляторы, в ход идут долг, вина, требование непременной мужественности партнера, – подумал Герман. – Вижу эти их милые хитрости. Она права: я сам виноват, надо было вовремя остановить безобразие. Но по привычке все себе прощаю, а Ану… Принимаю ее такой, поздно ей меняться. Да она и не изменится».

Есть «хорошие» девочки и «плохие». Жизнь «хороших» подчиняется каким-то правилам. Собственные желания при этом не только не учитываются, но иногда и не осознаются. «Плохие» девочки – они такие же, как и «хорошие», только изменившие правила.

«Хорошие» считают, что секс на первом свидании или даже секс до брака – это плохо и так делать нельзя. Они так не сделают, потому что «хорошие». Правда, таких все меньше и меньше, может, и нет уже. «Плохие» же, наоборот, однажды решив, что секс на первом свидании – это правильно и даже клево, всегда будут поступать именно так. Собственные желания и предпочтения не осознаются в обоих случаях. У «хорошей» все зависит от мнения, например, мамы. «Плохая» тоже зависит – от мнения подруг, каких-то мужчин или круга по интересам, где считается, что быть «плохой» – это круто и гораздо интереснее, чем быть «хорошей». Между «хорошими» и «плохими» нет принципиальной разницы. Одни спят с теми, с кем спать правильно или «уже можно», потому что это «хорошо», другие – с кем придется, потому что это «плохо».

Но есть третья категория – девочки, которые делают, что хотят. Их можно назвать опасными, потому что ими почти невозможно управлять. Они осознают свои желания, у них нет табу, они не обязательно реализуют свои порывы, но понимают их и принимают.

Могут переспать на первом свидании или вообще c первым встречным, потому что хочется. Но могут хранить верность избраннику долгие годы, тоже потому, что хотят этого. Живут в браке не потому, что это правильно, выгодно и удобно, а потому, что желают именно этого, потому что каждый день делают свой осознанный выбор быть с этим вот конкретным человеком, а не с кем-то другим.

Ана – такая. Ей плевать на окружающих. Она делает ровно то, что сама считает нужным.

– Мне кажется, ты немного перепутал. Это все произошло в тридцатые годы в Токио. И случилось не с тобой, а с хозяином особняка Китидзо Исидо, и ту девушку звали Сада Абэ. В конце концов, именно она в порыве страсти случайно задушила своего возлюбленного.

– Нет, нет, все было именно так, как я рассказываю. И девушку, которую я любил, звали именно Ана. А с другой стороны, так ли важно, как кого звали. Как-то звали, вот и весь сказ. Это несущественно.