Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

И отношения с ним. Это все так… Ширма. Удобно, выгодно, бесконфликтно. С его стороны ни ревности, ни претензий – цветы, подарки, поездки. Все, что за пределами этого, – молчание, тишина и полная темнота.

Двойная мораль, двойная жизнь.

Ночью вдруг эсэмэски пикают на телефоне Аны. Она отстукивает ответы, не обращая внимания на то, что рядом в постели Герман. Обычно Ана впадала в бешенство, если кто-то звонил или писал ей поздно вечером или ранним утром – а ведь это была ночь! Герман мысленно возвращался к своему вопросу: в чем причина их холодных, необъяснимо отчужденных встреч? Если он не нужен Ане, почему бы ей не отправиться в теплые края с тем, кто нужен? Не особо берут, что ли? Проскальзывали у Аны и такие заявления: «Ты думаешь, мне не с кем поехать? Мне есть с кем поехать!»

Неумная бравада и фальшь. А сплетни… расстались они с Леней, не расстались. Все это случилось так давно, но Герману до сих пор неприятно об этом вспоминать. Зачем он перемалывает ненужные мысли и старые переживания? Он ведь сам дал Ане свободу. Ревновать – не в его правилах, ниже его достоинства, но подлые сомнения сами собой вползали в голову, отравляли душу ядовитыми миазмами, напоминая о необъяснимых нестыковках, о неприятных моментах…

Тогда, еще до отъезда Аны в Америку, Герман чувствовал себя запряженным в ее легкую повозку (эгоистка – так называлась одноместная повозка в девятнадцатом веке, интересное название!). Звонил по два-три раза в день. И, когда слышал ее голос, внутри него вновь что-то просыпалось. Что? Тепло, нежность… Наверное, это и есть любовь. Хотелось жить, говорить этой женщине особенные слова, которыми не бросаются, – ничего не придумывая, от сердца, от души, – чувствовать, как она тает от звуков его голоса и, прерывая Германа, шепчет в трубку: «Спасибо, Гера, спасибо, дорогой! Обнимаю тебя, целую. Много, много раз целую. Спасибо тебе, милый. Я тоже рада тебя слышать. Пусть у моего милого все будет хорошо».

Она могла и сама позвонить: «Скучаю по тебе, Герман. Приезжай скорей. Конечно, ты можешь у меня остановиться – не обязательно в гостинице, мы же близкие люди».

Со временем их отношения стали ровнее. Герман успокаивался. Появилась некая иллюзия стабильности. Он часто возвращался к мысли о том, нужно ли ему поддерживать это нелепое положение, двусмысленное не только для него, но и для Аны. Надо бы ей о себе подумать, надо иметь личную жизнь, хорошо бы еще и обеспеченную, чтобы не ждать, когда кто-то выведет тебя в ресторан или отправит на курорт.

Герман старался звонить уже не каждый день, как раньше, а виделись они теперь совсем редко. Вначале Ана недоумевала, предъявляла претензии:

– Что-то случилось, почему за весь день ты ни разу не позвонил? Ну и что же, что выходной? А вдруг мне плохо? Неужели тебя не волнует, что со мной? Вчера была такая слабость, а мне все без конца звонят и звонят – по делам, конечно: Ана, то, Ана, это. Всем наплевать на выходной, Векшину – тоже. Разве я не могу иметь выходной? А тебе хоть бы что. Объясняй – не объясняй, ты все равно этого не понимаешь. У меня вчера не было сил подняться. И никого не оказалось рядом, кто бы поухаживал, принес еду, сварил кофе. Да и морально поддержал.

Потом она, видимо, что-то почувствовала и больше не спрашивала о причине его редких звонков.

Образ нимфы медленно размывался. Характер ее при этом изменялся почему-то в лучшую сторону, так, во всяком случае, казалось Герману. Тон разговоров был теперь неизменно доброжелательным, а их встречи в Москве становились все теплее и теплее. Исчезали обычные капризы, упреки, а потом Герман и Ана вообще забыли о былых конфликтах.

Но совершенно неожиданно, приемы манипулирования, характерные для Аны, стали появляться в поведении Леры. Откуда она взяла эти столь знакомые Герману командные нотки, необоснованные претензии и наезды? Раньше такого не было. Ему никак не избежать женских капризов и попыток манипулирования – их сумма по двум объектам его сердечных влечений должна, видимо, оставаться величиной постоянной.

Ана удалялась. Герман избегал поездок в Москву, и можно было подумать, что его чувство к ней постепенно угасает. Однако очень часто по телефону все внезапно возвращалось. В тот миг, когда Герман набирал знакомое сочетание цифр, ему казалось, что он отбывает некое «послушание», выполняя привычные манипуляции с телефонной трубкой, и ведет себя словно сомнамбула. Но начинался разговор, и он вновь открывал для себя скрытую, потаенную жизнь своего сердца. Аура ее женственности действовала на него безотказно, как надежный спусковой крючок. Все в нем тянулось к Ане, которая вновь и вновь становилась для него символом возрождения и новой жизни. Его чувства к ней в те времена напоминали постоянно умирающую и восстающую из пепла птицу Феникс.

 
Не понимаю, как жил без тебя.
Наверное, жил как мертвый.
Словно робот, делал что-то,
Не жил – отбывал номер.
А теперь снова живу.
На душе расцветают лилии.
Белые, с солнечными тычинками.
 

Дремавшие цветы просыпались, раскрывали лепестки – это же Ана, ундина, которую он ждал столько лет, можно сказать – всю жизнь, и встретил наконец, и полюбил всем сердцем. Ане нравились чудесные мгновения, когда они открывались друг другу, она сразу улавливала этот его подъем, его особое настроение и чутко откликалась. Герман ощущал, как его слова вливают в Ану новые силы.

Это было тогда. Прошло целых два года с тех пор, как она покинула Москву, а он так и не проник в тайну ее необъяснимой и чарующей магии.

Если бы его спросили в тот момент, какие у них отношения, он с уверенностью ответил бы: нежная дружба. Конечно, Ана отвечала на его чувства. Ей нужна была хотя бы иллюзия преданности, поклонения, восхищения ее женственностью и красотой. Восхищение было. В какой-то степени была и преданность. Никогда Герман не отказывал ей в просьбах, иногда – и в серьезных. Ана не просила напрямую, говорила намеками, но он понимал их и охотно предлагал помощь.

Когда Ана решила лететь в Майами на собеседование в актерскую школу знаменитого мастера Ральфа Фишера, Герман поддержал ее и оплатил билет в оба конца. Он не принял всерьез ее решения, подумал только: «Очередная блажь!» Английский у нее хороший – пусть съездит, развеется, но все равно акцент подведет ее.

Ана вернулась окрыленной. Мастеру, похоже, она понравилась с первой встречи. Акцент, считает Фишер, легко устраним, надо походить на специальные фонетические курсы. Весной формируется новая группа, он пригласил Ану приехать в марте.

– Попробуй, – сказал Герман. – Если упустишь шанс, потом не простишь себе. Для начала я помогу, а дальше – выкарабкивайся сама.

Ана смеялась, танцевала, тискала Германа:

– Какой ты у меня чудесный. С первого дня я знала, что ты самый лучший.

Она решила ехать – отчим с мамой тоже обещали помочь деньгами.

28

Наступил насморочный март, неприглядный, тусклый, гриппозный.

Ана покидала Россию. Надолго ли? Курсы рассчитаны на полгода. Если она окажется способной, ей разрешат продолжить – это уже год. Немалый срок. За год многое изменится. Может, она и работу там найдет: не исключено, что по новой специальности. Герману казалось – кончилось его счастье; пусть счастье украдкой, пусть неполное, по сокращенной, так сказать, программе, краденое, но так кардинально изменившее его самого и его понимание жизни и любви.

Он мысленно прощался с Аной, боялся, что больше ее не увидит. Она улетала в параллельный мир, в поисках свободы, чтобы попытаться выйти из привычного круговорота жизни, найти для себя новые смыслы. Наверное, мастер, помогавший ей постичь принципы Ошо, именно так и трактовал ее решение.

Почему бы и нет?

Герман в день ее отъезда оказался в Ялте. Еще осенью прошлого года он обещал поработать в жюри крымского литературно-музыкального фестиваля, и отменить поездку не получилось. Герман сидел с друзьями на открытой террасе ресторана «Маяк» с видом на набережную и море. Март, на солнце непривычно тепло, в Петербурге еще снег лежит. Тихое море, красота. Пили кофе, болтали, но на душе у Германа было муторно. Мыслями он был в Москве. Вот она собирается, через два часа поедет в аэропорт. Его спрашивали, он не слышал вопросов, отвечал невпопад. Все вокруг было для него как в немом кино. Развевались флаги, двигались люди, сновали официанты, отдыхающие гоняли на гиросамокатах по набережной. Цветное кино без звука.

Неделю назад, будучи в столице, он попрощался с Аной. Она была оживленной и очень теплой… Без конца обнимала, благодарила за помощь. Все как обычно. Тогда еще не пришло ощущение серьезных перемен в их жизни. Подумаешь, очередная поездка… А в Ялте началось. Показалось, что небо упало на него. Ночью он послал отчаянное письмо… Наверное, зря. Ну, как есть… По крайней мере, искренне и от души. «Девочка моя, как же мне будет без тебя плохо», – подумал он. Увидит ли она его письмо до отъезда? Набрал эсэмэс: «Загляни на свой gmail.com». Наверное, не момент для серьезного разговора, все-то у него невпопад получается. Открыл почту на смартфоне и перечитал отправленное письмо.

Добрый вечер, дорогая! Возможно, утро. Да, когда напишу и пошлю тебе, будет уже ночь. А ты прочтешь завтра утром. Доброе утро, золотая моя подружка!

Всегда боялся говорить с тобой всерьез, чтобы неосторожным словом не спугнуть Жар-птицу, прилетевшую из другого мира и присевшую на полянку недалеко от меня. Шепчу ей ласковые слова. «Царица, красавица, не улетай. Побудь с нами еще чуть-чуть. А я буду рядом. Чтобы смотреть на тебя, любоваться тобой и твоей нездешней красотой». Нездешней – а какая еще красота может быть у Жар-птицы? Но вот настало время – и ты улетаешь.

Теперь мне нечего бояться. Теперь уже можно говорить о чем угодно, потому что ты все равно улетаешь. И я скажу… Возможно, тебе это и не понравится. Вначале ты рассердишься, а потом подумаешь и примешь. Все равно простишь и постараешься понять.

Ты улетаешь, а у меня на душе соловьи поют, потому что три года я гулял по чудесному парку рядом с Жар-птицей, которая подарила мне эти годы необычного моего счастья. Не хочу думать о будущем. Мы, конечно, останемся друзьями; у нас обоих будет еще много хорошего. Но это будущее. А прошлое уже есть. Оно с нами. Со мной – точно. Оно в моем сердце. В нем остались и воспоминания о тебе, и незабываемые минуты, часы и дни, когда мы были вместе.

За что я тебя люблю? За улыбку. За нежность. Люблю каждый уголок твоего русалочьего тела, которое столько раз целовал. И еще за то, что ты всегда была откровенна со мной.

Конечно, мне хотелось постоянно быть рядом. И ты была со мной много, удивительно много… Разве можно обижаться, что ты иногда улетала мыслями куда-то – наверное, в какие-то далекие страны, из которых когда-то пришла к нам? Я – несвободный, не мачо, не богач, обыкновенный – как все. Ты делила со мной время, объятия, одаривала дружбой, нежностью и теплом.

А потом произошло то, чего я долго ждал: мне показалось, ты открыла мне свое сердце. Тщеславный и недалекий, я воспарил к небесам! Теперь-то мне известно, что я заблуждался… Да нет, я не сожалею об этом своем заблуждении, потому что именно тогда я и был счастлив.

Но вот наступил момент истины, и ты сказала: «Я не могу дать тебе больше, чем могу дать».

В одно мгновение воздушные замки рухнули, жизнь превратилась в руины.

Ну что же, благодарю за правду и за урок, на жизнь надо смотреть трезво, она того стоит – нельзя бесконечно жить иллюзиями. Я подумал, что и мне, наверное, не нужно то теплое сладковатое желе, которое я дозированно получал в обмен на любовь.

Пишу не для того, чтобы ты отвечала или что-нибудь объясняла, – нет, просто чтобы знала, о чем я часто думал и не решался сказать.

Ни о чем не думай, лети, любимая птица, – дальние края ждут тебя. Спасибо за все, что было. Ты украсила мою жизнь, благодаря тебе я узнал, что такое любовь.

Знаешь, что я скажу при встрече с Господом?

«Благодарю тебя, Господи, за то, что уже на Земле ты разрешил недостойному рабу твоему встретиться с ангелом, ради которого стоило жить».

И еще: «Отец Небесный, помоги той, кого люблю, самой узнать любовь и счастье, как мне помог узнать это».

Спокойной ночи, дорогая. Или уже доброе утро?

Перечитав письмо, Герман потянулся к чашке кофе. Что-то больно укололо его в ладонь. Отпустил чашку, отдернул руку. Из места укуса торчало жало. Это не оса – пчела. Жаль, пчелка теперь погибнет. Плохая примета. Судьба ужалила его, впрыснула немного яду.

Раздался телефонный звонок – она! Герман схватил мобильник, выскочил на площадку перед рестораном – не будет же он обсуждать при всех личные проблемы.

Голос у Аны был напряженный, она явно спешила.

– Я прочла. Спасибо за письмо. Честно говоря, не все поняла. Ты во многом не прав. Если хочешь, можем поговорить завтра, я отвечу на твои вопросы. Кстати, большое спасибо, что договорился с агентом о спальном месте в самолете: ты обо мне всегда заботишься. Все в порядке, дорогой. И почему ты решил, что мы больше не увидимся? Приезжай в Майами, буду очень рада. Пиши, звони… Обнимаю, целую, пожелай мне легкой дороги. «Встаньте с колен и не пачкайте наши брюки!» – добавила она со смехом.

Герман по обыкновению наговорил Ане нежных глупостей, пожелал хорошо добраться. Он подумал о том, что вряд ли они увидятся, вряд ли он навестит Ану в ее новом мире, но ему почему-то стало спокойно. «Встаньте с колен и не пачкайте наши брюки» – их старая шутка. Вечером он возвращался в Петербург. Перед отлетом Герман отправил Ане еще одно письмо.

Ты летишь над океаном или над новым континентом,

Из Старого Света в Новый, из прошлого в будущее, из известного в неизвестное.

Когда ступишь в новый мир, прочтешь это письмо.

Вспомнишь, что в прошлом остался человек, который думает о тебе,

Поймешь, что ты все время была не одна.

Рядом летел я, согревал дыханием твои прекрасные руки.

Наполнял теплым воздухом крылья.

На следующий день послал еще одно.

Теперь я знаю, почему так мало сказал тебе нежных слов.

Потому что ты улетаешь быстрее, чем я их произношу.

Когда-нибудь ты прервешь ненадолго свой полет,

И мои слова, все до единого, догонят тебя.

Вопрос только, дождусь ли я этого времени.

А жизнь продолжалась. Ана была в Майами, он – в Петербурге. Они созванивались, переписывались. Он знал многое из того, что происходило с ней. Многое, но не все. Она отвечала все реже и короче. Он тоже стал писать и звонить реже. Ее паровозик, видно, покатил куда-то по новым рельсам. Вот только куда покатил? Достойные ли подобрались в ее вагоне попутчики? Может, это к лучшему. Возможно, она отыскала свою дорогу.

Дай Бог!

Однажды Ана не ответила, предоставив право объяснения механическому голосу: «The phone number is switched off or out of the coverage… please call back later». Она так и не перезвонила. Электронные письма на ее адрес проваливались в пустоту. Никто из знакомых не знал, что с Аной и где она. «Надеюсь, у нее все в порядке, – думал Герман. – Жизнь берет свое. Все сущее разумно. Осталась моя любовь к ней. Мои лучшие воспоминания. Насколько я понимаю, ей со мной тоже было хорошо».

Прошел год. «Время разбрасывать камни и время собирать камни…» Герман продолжал работать над романом о Викторин Мёран. Ему казалось, что у натурщицы Эдуарда Мане много общего с его беглянкой. Ана все еще присутствовала в жизни Германа, как воспоминание о взлете его души. Как бы ему хотелось хоть на минуту заглянуть в ее сегодняшнюю жизнь! Пустые мечты, жалкая маниловщина. Образ Аны тускнел, удалялся и размывался. Но ведь Герман не один. С ним его Лера.

Пару раз в году они ездили в Германию, навещали Андрея. Парень вырос, возмужал, нашел неплохую работу: похоже, его ценят. Герман чувствовал гордость: как-никак они с Лерой немало сделали, чтобы Андрей вырос именно таким. Ему казалось, что наступила разумная, спокойная жизнь.

«На свете счастья нет, но есть покой и воля». «Прошла любовь, явилась муза и прояснила темный ум». «Я променял порочный двор Цирцей, роскошные пиры, забавы, заблужденья…» Вот уж действительно, порочный двор Цирцей!

Герману казалось тогда, что закончилась его эпоха бури и натиска, что жизнь сложилась, устоялась и, как сказал Александр Сергеевич, «блажен, кто смолоду был молод, блажен кто вовремя созрел, кто постепенно ЖИЗНИ ХОЛОД с летами вытерпеть умел».

Но, похоже, все только начиналось. Это были совсем умеренные холода, можно сказать, легкие заморозки. Он тогда не знал еще настоящих морозов.

Герман сладко потянулся в удобном, трансформируемом в спальное место кресле трансатлантического лайнера. Он летел тем же рейсом, что и Ана когда-то, летел из Москвы, повторял ее путь.

Лететь предстояло почти тринадцать часов. Самый долгий перелет в его жизни. Возможно, и самый важный. Лера живет и лечится в Германии. Герман ездит к ней, но на самом деле он совсем одинок. В отношениях с Аной давно уже поставлена точка. Сам же и поставил. А что сейчас? Есть ли шанс превратить точку в многоточие?

Об этом можно подумать во время полета. На оранжевых аэрофлотовских креслах – синие подушки с символикой будущей Олимпиады в Сочи и упоминанием того, что «Аэрофлот» – general partner этого мероприятия.

Почему-то Герману вспомнился Высоцкий: «Считайте меня полным идиотом, но я б и там летал „Аэрофлотом“!»

Впрочем, Airbus A330 – самолет хороший. При регистрации Герман попросил место у окна, чтобы рядом с ним был только один сосед, надеясь, что тот окажется не слишком разговорчивым. Повезло – немец средних лет сразу открыл ноутбук и уткнулся в экран, изучая какие-то таблицы с цифрами. Вероятно, дебет-кредит. Очень по-немецки, ни минуты не должно быть потеряно для бизнеса. Наверное, правду говорят, что на рейсах из Москвы в США иностранцев едва ли не больше, чем россиян: фразы на чужих языках раздавались в разных концах салона.

Во время взлета Герман услышал позади тоненький возглас: «Мама, ушкам больно». Женский голос ответил:

– Потерпи, Анечка! Сейчас немного ушки заложило, наберем высоту – все пройдет.

Анечка – надо же, почти Ана! Герман обернулся. Места позади него занимали женщина лет тридцати – обычная йеху – и девочка на вид трех лет. Он заметил особенное выражение на лице ребенка – выражение собственного достоинства, не совсем похожее на то, что бывает у просто избалованных детей. Возможно, она вырастет очаровательной шкуркой, не исключено, что и ундиной.

Мать девочки, заметив пристальный взгляд Германа, сказала:

– Вы не волнуйтесь. Она не плакса. Летит в первый раз. Сейчас успокоится и больше не будет вас беспокоить.

– Да не переживайте, мне просто стало интересно, что за симпатичная малышка капризничает позади меня.

Герман отвернулся, стараясь поудобнее устроиться в кресле. В голове пронеслось: «Зачем надо было говорить эти пошлые фразы? У меня не было своих детей. Мог быть ребенок от Ирочки Котек. Но я не решился. Наверное, ребенок мог быть и с Лерой… Мог быть, если б хотел по-настоящему. Но мне это было не нужно…

А с Аной? Жестокий вопрос. Что на него ответить? Возможно. Но теперь – как получилось, так получилось».

Самолет набрал высоту. Стюардессы разносили соки и минералку. Герман заглянул в меню. Еда в полете помогает убить время. На первый перекус можно взять курицу с жюльеном из сладкого перца или тушеную баранину, во второй – тушеную говядину с булгуром или курицу «Буна мург» с гречкой и брокколи. А сейчас можно вина попросить. Ана, лети она с ним, точно не отказалась бы.

Она знает толк в винах, любит коктейли… Он вспомнил о черном сомелье. «Сгинь, сатана! – Герману удалось отогнать от себя неприятные подозрения, вызванные рассказом Алика Цукермана. – Мелихов ведь ничего такого не подтвердил». Но еще сильнее нахлынули мысли об Ане.

Разыщет ли он ее? Захочет ли Ана встретиться с ним? Вообще, как у нее все сложилось? Он будет только рад, если окажется, что она в порядке. А если не очень, если так себе, so so? Зачем он вообще летит? В одну и ту же реку…

Спать не хотелось. Может, поискать фильм в видеотерминале? Хотя нет… Герман достал ноутбук и начал работать.

Ему нравилась главная героиня Викторин Мёран, она вызывала симпатию своей двойственностью, своей независимостью и смелостью. Своеобразным миксом открытости, искренности с известной долей цинизма и беспринципности она напоминала ему Ану: та же неотразимая женственность, через которую временами просвечивают признаки ранимости нежной души.

Как такое может совмещаться в одном человеке? «Когда племя людей повзрослеет, мы поймем, возможно, что homo sapiens – это сингулярность, точка разрыва, в которой плюс бесконечность превращается в минус бесконечность, – думал Герман. – Вблизи этой точки происходит удивительное сближение несовместимого. Любовь превращается в ненависть, правда – в ложь, милосердие и гуманизм – в жестокость, видимое спокойствие оказывается вспыльчивостью, вера – безверием, нежность – грубостью, то или иное свойство характера человека внезапно становится своей противоположностью. И поэтому, наверное, мы никогда не узнаем до конца, что представляет собой человек».

Викторин не допускала мысли о том, что может влюбиться в Мане. Это разрушило бы ее представление о мире и о своем месте в нем. Она должна оставаться твердой и непреклонной. И тогда у нее все получится. Уже получается. Простая девушка из провинции достигла вершин социальной лестницы. Нельзя же рисковать всем этим ради сантиментов, ради так называемых чувств. Нет и не может быть никаких чувств, любовь – сладкая сказка для простаков. Есть луидоры и франки… В них заключена вся энергия грешного мира, в котором все покупается и продается, в том числе нежность, дружба, любовь, объятия, близость, мечты и звезды на небе. Она не хотела признаться даже самой себе, что Эдуард для нее значит больше, чем художник и работодатель. Ее удерживал безотчетный страх, страх повторения ошибок других женщин, страх подняться до недостижимых звезд, а потом рухнуть на землю… Нет, только не это, никакой любви нет и никогда не было!

Возможно, и Ана не допускала, чтобы в ней проснулась любовь? Боялась разочарования, боялась падения с небесных вершин. Наверное, это было у нее не выражением силы, а всего лишь слабостью и формой самозащиты. Герман постепенно погружался в сон.

Он ведет автомобиль. Крутая «тачка» делает поворот, а за ним дорога резко обрывается. Из-за капота ничего не видно, не видно, что там еще один поворот и тоже вниз. Вот это да, вот это ощущение скорости. Он останавливается на маленьком пятачке, зажатом между крутыми горными вершинами. Что за место? Кажется, что-то знакомое…

Да-да, это ущелье Нараямы, где Герман оставил платформу с отцом и матерью. После этого они часто приходили к нему во сне. Расспрашивали, давали советы. Он тоже пытался узнать, как им там живется, на той стороне завесы. Но они ему не отвечали. Если он настаивал, расплывались и исчезали. А если вновь на него наваливались проблемы, опять появлялись.

«Как я мог говорить с ними? – удивлялся он утром, просыпаясь. – Их ведь не существует». Да нет, они есть, конечно! Вопрос только в том, где они обитают – там, за завесой, в ином мире, или в укромных уголках его сознания? И где он сам будет жить, когда его не станет: в мире, где сейчас его матушка с отцом, или только лишь в памяти тех, кто его любил? А что станет с его любовью? Неужели она растворится, безвозвратно пропадет? Что происходит с любовью миллионов и миллиардов других людей? Не может ведь так просто исчезнуть этот животворный могучий поток, ежесекундно порождающий и возобновляющий жизнь.

Возн-обл-ловляющий… Что-то все путается у него в голове. Да, он узнал ее, это та самая площадка. Тогда на ней было много других платформ с человеческими останками. Вот здесь, у этого камня, стояла его платформа. Сейчас ничего нет. Только нежная зеленая трава. Зачем-то он приехал сюда. Его, наверное, здесь ждут. А вот и Ана. Идет к нему своей легкой, дерзкой походкой.

– Я ждала тебя, Герман, всегда знала, что ты приедешь. Иди ко мне, родной. Ты робеешь, ты совсем забыл меня, и я тоже. Разденься, Герман, хочу снова привыкнуть к тебе. Хочешь обнять меня? Ничего у тебя не получится. Бедный, бедный Герман, ты опоздал. Перед тобой уже не та Анастейша, которую ты любил. Ее нет, нет больше твоей Настеньки. Я лишь ее образ, астральное тело, мираж, можно сказать – голограмма. Это все, что от меня осталось.

В руках Аны оказался спеленутый младенец. Из одеяла выглядывало крохотной личико – нос пуговкой, губы оттопыренные, волосы на голове рыжие, торчат в разные стороны, словно на сапожной щетке.

– Скажи мне, Герман, зачем ты обидел свою Фенечку? – спросила Ана. – Она ведь ничего у тебя не просила – только немного чернил и соленых гвоздиков. Тебе было жалко для меня соленых гвоздиков?

 
Тихо ввел он на рассвете девушку в свой дом —
Ту, что девушкой вовеки не была потом.
Позор и грех! У них у всех нет ни на грош стыда:
Свое возьмут, потом уйдут, а девушкам беда.
 

Фенечка внезапно исчезла. Ана продолжила петь, тихо и проникновенно:

 
Белые розы, белые розы, дерево в цвету,
И лицо поднять от слез мне невмоготу.
 

Откуда-то появилось фортепиано, Герман сел за него и стал наигрывать одним пальцем мелодию ВИА Ласковый май. Ана подхватила:

 
Люди украсят вами свой праздник лишь на несколько дней
И оставляют вас умирать на белом холодном окне.
 

Рядом с Германом из воздуха возник седовласый мужчина. Он помогал неопытному «пианисту», исполняя басовую партию. Герман понял – это профессор. Песня почему-то закончилась словами: «Бел твой саван, друг мой милый. Сколько белых роз в эту раннюю могилу ливень слез унес». Профессор повернулся к Герману и одобрительно потрепал его по плечу. Герман ответил:

– Спасибо, профессор, но, наверное, это все-таки не Ласковый май, а песенка Офелии.

– Скажу откровенно, вы очень перспективный музыкант, – ответил тот. – Вас ждет большое будущее.

Ана захлопала в ладоши, и Герман попытался обнять ее за плечи. Но его руки прошли сквозь нее и ощутили пустоту.

«И Ана, и Фенечка, и профессор – обитатели Лимба, – подумал Герман. – Это не чистилище и не ад. Погибшие души, которым закрыта дорога в рай. У Данте провожатым был его любимец Вергилий, „мантуанский лебедь“. У меня свой провожатый – Жар-птица Ана. А где же ее двойник из девятнадцатого века, Викторин, муза парижского мэтра живописи? Может, она уже проследовала к месту назначения? Могла бы и задержаться ради моей нежной подружки. Хорошо бы поменять профессора на мадемуазель Мёран! Вообще-то, мы в России не признаем чистилище, отделяющее материю от духа. Для нас они слиты в березовой роще „на просвет утреннему солнышку“, как сказал мой друг Добров-Шмелев. Одно от другого неотделимо. Все духовно, и везде дышит Дух Святой».

Кто-то коснулся руки Германа. Да это же Викторин собственной персоной! «Мадемуазель Мёран – вы неотразимы!» Она действительно была неотразима. Интересно, почему он почувствовал ее прикосновение? Если Викторин столь ощутимо реальна, значит, ущелье Нараямы находится не в Лимбе. Интересно, почему одна еще материальна, а другая – уже нет? Должно быть наоборот: Викторин давно уже покинула эту планету печали, а Жар-птица живет в Майами, и Герман скоро с ней встретится.

Неожиданно Ана сказала:

– Я хочу чтобы ты любил меня. Помнишь, как ты был с филиппинкой Ренатой? Неважно, с кем ты, важно, что любить ты будешь только меня. Договорись с Викторин, она добрая девушка и не откажет нам.

Мёран внимательно посмотрела в глаза Герману, решительно взяла его под руку и он мгновенно почувствовал необъяснимую магию ее прикосновения. Герман вытащил кошелек и показал пачку денег.

– Послушайте, мой дорогой, простите, не знаю вашего имени, – сказала Мёран, – зачем мне ваши красные бумажки? Вы очень милы и я рада бы помочь вам с вашей подружкой, но меня интересуют луидоры и франки.

– Вы просто не понимаете – я предлагаю конгруэнтки, прекрасные деньги будущего, принимающие вид, удобный любому пользователю. Для меня – это рубли, вы, наверное, не слышали о таких деньгах? Но для вас… Викторин, дорогая, смотрите внимательней: перед вами обычные франки, самые настоящие франки! Ну что, устраивает?

– Ее все устраивает, Герман, она готова, – ответила за Викторин Ана. – Сейчас я совмещу наши плечи и лицо. Тебе ведь нравится моя грудь? И губы. Обнимай меня, целуй. Не думай о Викторин, она нам только помогает. Ты хотел быть со мной? Неважно, что с нами еще девушка из далекого буржуазного Парижа. Мёран – это видение, мираж, нет никакой мадемуазель Викторин, есть лишь я, твоя Ана. Тебе кажется, будто сейчас ты только со мной, обнимаешь именно мои плечи, целуешь мои губы… Ну же, тореро, поднимайся на любовь, поднимайся на любовь!

Герман попытался было возразить, но Ана исчезла, Викторин исчезла – все исчезло.

«Что это? Какой-то „бегущий по лезвию“… Мечтают ли андроиды об электроовцах?» – было последней мыслью Германа, прежде чем он провалился в глубокий сон.