Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

30

Джулия была убеждена, что пациентка, за которой она присматривает, как раз и есть мать Викторин. Тем более что зовут ее Елизавета.

Джулия настаивала, чтобы они с Викторин отправились к доктору Шарко, главному врачу больницы Сальпетриер, и изложили ему всю цепочку доказательств. Она была уверена, что врач раскроет им конфиденциальную информацию о пациентке, назовет ее полное имя и тогда догадка Джулии подтвердится.

Молодые женщины прошли через очаровательный внутренний, заросший магнолией дворик под названием Двор Манон Леско и направились к приемному покою.

«Манон Леско, прекрасная и беспринципная Манон, – подумала Викторин. – Все указывает мне на необходимость держаться собственного пути. Я должна думать только о том, чтобы меня любили. Зачем я поддаюсь порывам сердца, опять ухожу в сторону и занимаюсь розыском собственной матери? Зачем мне эта выжившая из ума старуха?» Она пыталась успокоить себя, но сердце оставалось глухо к доводам разума, оно бешено колотилось, словно пытаясь вырваться наружу.

Джулия провела Викторин в кабинет доктора Шарко на втором этаже. Из-за стола, заваленного документами, книгами и медицинскими картами, поднялся худощавый мужчина с пронзительными темными глазами и поприветствовал посетительниц:

– Здравствуйте, здравствуйте, bonjour, belle dame! Пожалуйста, извините за беспорядок. – Шарко освободил для гостей два венских стула.

В ходе разговора Викторин почувствовала, как внимательно доктором оцениваются каждое ее слово и каждый ее жест.

– Моя карьера началась здесь пятнадцать лет назад после обучения под руководством великого доктора Поля Жане, отца современной психологии, – произнес он торжественно.

– Я наслышана, что многие, в том числе мадемуазель Стенхоуп-Морган, весьма впечатлены вашей работой, доктор, – сказала Викторин.

– Благодарю вас, мадемуазель. В течение многих лет я интересовался проявлениями психических расстройств у женщин, которых часто ошибочно называют безумными. Как правило, это жертвы неблагоприятных обстоятельств, складывавшихся в ранние годы их жизни, – с необыкновенной серьезностью произнес Шарко. – У них были жестокие отцы, матери-алкоголички… Эти несчастные начинают свою жизнь на улице в самом нежном возрасте.

Неприглядные закоулки, мансарды и подвалы, кабаки и танцевальные залы Парижа становятся их «домом». Так продолжается до тех пор, пока их не приводит к нам полиция или не отправляют сюда мужчины, которым наскучила связь с ними. Впрочем, достаточно об этом. Вы ведь пришли по делу. Пожалуйста, я слушаю вас, – врач приготовил перо и тетрадь для заметок.

Викторин коротко рассказала о своей жизни в Эльзасе, о том, что в тринадцать лет ее привезли в Париж, где она испытала все возможные унижения, прежде чем встретила человека, который пристроил ее в субсидируемую государством балетную школу Парижской оперы.

Доктор усердно работал пером, расспрашивая о конкретных деталях и датах.

– Может быть, мы сходим к пациентке, чтобы мадемуазель Мёран могла увидеть ее прямо сейчас? – спросила Джулия.

– Всему свое время, – доктор улыбнулся Джулии, и Викторин заметила в его взгляде выражение потаенного влечения к своей подруге.

– Но я достаточно хорошо знаю вашу пациентку. Интуиция подсказывает мне, что мы на правильном пути. Давайте все-таки пойдем к ней прямо сейчас, доктор! – настаивала Джулия. – Я сгораю от нетерпения увидеть встречу мадемуазель Мёран с этой женщиной.

– Хорошо, – согласился Шарко. – Пройдемте.

Доктор вел их по сменяющим друг друга извилистым коридорам, по сторонам которых – приглушенный свет и множество открытых дверей. Викторин мельком заглядывала в палаты, ожидая увидеть орущих и бьющихся в судорогах сумасшедших женщин. Вместо этого ее взгляд везде фиксировал покой и порядок – пациентки лежали на кроватях или чинно и мирно сидели на стульях.

– Вот мы и пришли.

На двери была табличка «Мадемуазель Елизавета». Худенькая женщина, одетая в обычный больничный халат, чинно восседала в кресле, сложив руки на коленях и глядя в открытое окно на больничный двор.

Ее седые волосы были аккуратно причесаны. Женщина не отреагировала на появление гостей.

Доктор Шарко поздоровался с ней, она обернулась и взглянула на него ничего не выражающим взглядом. На ее морщинистом лице можно было еще заметить остатки былой красоты, а в глазах – печаль уставшей от жизни и никому теперь не нужной души.

– Здравствуйте, мадемуазель Елизавета! Я сегодня пришла не одна, с подругой, – приветливо сказала Джулия.

Женщина, судя по всему, заметила появление новой посетительницы, но осталась равнодушной к происходящему. Викторин не знала, что ей делать дальше. В конце концов она неуверенно спросила:

– Как вы поживаете, мадемуазель?

Ее вопрос остался без ответа.

– Я присяду пока за этот стол, – сказал доктор Шарко и жестом показал Джулии, чтобы она и Викторин подошли поближе к пациентке. Его перо вновь побежало по страницам тетради.

Некоторое время больная продолжала смотреть в окно рассеянным взглядом, явно позабыв о посетителях. Внезапно она заговорила совсем молодым голосом:

– Снимите же с меня это ужасное платье для канкана и танцевальные панталоны с неудобными и нелепыми кружевами. На сегодня хватит выступлений. Принесите мое любимое атласное платье, голубое с горностаевой отделкой, я надену его вечером в театр, и шкатулку с драгоценностями, да поскорее же, что вы так возитесь?!

Викторин вздрогнула от неожиданности.

– Эта несчастная до сих пор живет в прошлом. Ей кажется, что она молодая красавица в самую счастливую пору ее жизни. Лучше потакать ей, иначе она становится немного беспокойной, – прошептала Джулия.

– Да, кстати, у вас есть какие-нибудь новости о моей дочке? – обратилась женщина к Джулии.

Посетительницы переглянулись.

– С малышкой все хорошо, – произнесла Джулия спокойным голосом.

– Когда же она навестит меня? Вот уж нескольких месяцев, как я ее не видела. Моя маленькая jolie, моя Викторин.

– Почему она это сказала? – прошептала Викторин и с силой сжала предплечье Джулии. Та осторожно высвободилась, взяла Викторин за руку и ответила на вопрос больной:

– Не беспокойтесь, мадемуазель Елизавета. Малышка навестит вас в ближайшее время.

– Мы с бароном уезжаем на сезон в Биарриц, и я хочу повидать свою малышку до отъезда. Я так скучаю по ней.

– Где ваш ребенок сейчас, мадемуазель? – спросила Викторин.

– Она в Ширроффене[108]108
  Ширроффен – коммуна (а по сути – поселок) на северо-востоке Франции, в регионе Гранд-Эст (бывший Эльзас-Лотарингия).


[Закрыть], – сказала пациентка.

У Викторин перехватило дыхание. Никогда и никому она не сообщала названия своей деревни. Мёран вглядывалась в морщинистое лицо женщины, в ее тусклые глаза, в старческие руки. Она почувствовала, что задыхается, выскочила из комнаты и побежала по длинному коридору. В конце концов Викторин оказалась в больничном дворе, среди магнолий.

Симметрия тщательно спланированного сада резко контрастировала с хаосом ее мыслей. Нет, этого не может быть! Или все-таки мошенничество? Может, Королева не такая уж безумная; она слышала о Викторин Мёран и замыслила хитрый план, чтобы вымогать деньги у молодой фаворитки герцога де Морни. Викторин остановилась, чтобы отдышаться. Нет, эта женщина не может быть ее матерью! У нее давно уже нет матери. Мать скончалась, когда ей не было и года. Она росла сиротой. Все объясняется простым совпадением.

Все – кроме названия ее деревни.

Викторин тяжело опустилась на скамейку. Надо было привести в порядок мысли, но у нее уже не оставалось для этого сил. Магнолии едва трепетали листвой – раздавались трели птиц, зелень платанов купалась в теплой дымке солнечного света. Но Викторин никак не могла прийти в себя. Ее жизнь оказалась клубком лжи и обмана.

Подбежала испуганная Джулия.

– Викторин! Викторин! Боже мой! С тобой все в порядке?

Она протянула выписку из медицинской карты пациентки, подготовленную доктором Шарко. В верхней строке Викторин прочла: «Елизавета Мёран».

– Так этот твой бессовестный доктор все знал с самого начала! Он обязан был предупредить меня.

– Доктор Шарко просил меня ничего не сообщать тебе перед встречей. Хотел зафиксировать твою естественную реакцию.

– Зафиксировать, мою реакцию? Я что, подопытный кролик?

– Нет, конечно же, нет. Он готовит к изданию исследовательскую работу о мадемуазель Елизавете…

– А какую роль в его работе играю я? Он собирается опубликовать статью о женщине, которая думала, что ее мать умерла, а затем обнаружила, что та – слонявшаяся по улицам сумасшедшая? Написать о том, что «родственники», которых она считала своими тетками, не имели к ней никакого отношения, кроме ежемесячной субсидии на ее содержание?

– Прости меня, Викторин. Я думала, ты будешь счастлива найти свою мать, – прошептала Джулия, по ее щекам текли слезы. – Не понимала, каким потрясением это для тебя окажется. – Джулия гладила и целовала руку Викторин. – Ты знаешь, как много ты для меня значишь! Знаешь, как я тебя люблю…

Викторин ощутила внутри себя пустоту.

– Что я должна делать теперь? Выслушивать ее воспоминания о прежних днях?

– Расспроси ее, попытайся узнать всю правду…

– Разве в этом есть хоть какой-то смысл? Разве все и так не очевидно? Она родила меня от очередного любовника, потом избавилась от обузы. Ей очень хотелось танцевать канкан и ездить с баронами в Биарриц. Королева Мабилль, одним словом!

– Возможно, у нее не было выбора, Викторин. Я думаю, она любила тебя и решила защитить свое дитя от мира, в котором жила.

– Что ж, тогда все получилось ровно наоборот. Твоя склонность видеть лучшее в людях в этом случае дает осечку. Она избавилась от меня, отправив в семью своей служанки. Потом посылала мне деньги – до тех пор пока сама их имела. А когда у нее все рухнуло, то же самое произошло и со мной.

Джулия покачала головой. Выражение жалости и доброты осветило ее лицо.

– Викторин, дорогая. Неужели ты не чувствуешь: она любила тебя. Ты сейчас слишком возбуждена, чтобы понять это.

– Прийти сюда было ужасной ошибкой, – заплакала Викторин.

Джулия взяла ее за руку.

– Подожди, разве ты не хочешь спросить ее о своем отце?

– Знаю только одно: я не хочу больше видеть эту женщину.

Морской бриз трепал края капота Викторин, когда она в начале сентября ехала в фаэтоне Филиппа вдоль широкого бульвара Де-ла-Мер на побережье в Довиле. Мёран закрывалась зонтиком от солнца, но ей все равно приходилось щуриться из-за бликов лучей, играющих на песке и рябой поверхности моря.

Вдоль побережья был раскинут полосатый сине-белый брезент пляжных кабин. Флаги в такую же сине-белую полоску развевались над двускатной крышей Гранд-Отеля. Белые летние платья дам, гуляющих по дощатому настилу вдоль пляжа, тоже вздымались, подобно волнам[109]109
  Прогулки по пляжу вдоль кромки воды были в Довиле светским развлечением. Особого внимания заслуживали пляжные кабины, выдержанные в стиле ар-деко. А вот купание считалось неприличным.


[Закрыть]. Море сливалось вдали с горизонтом.

Филипп разглядывал окружающий пейзаж в бинокль и указывал на каждую строящуюся виллу, называя имя владельца и источник его состояния.

– Эту виллу в неоготическом стиле строит месье Вайнер, фабрикант. В неоренессансном стиле – месье Григэр, банкир. А вот и неонормандский стиль. Вилла мадемуазель Мёран, моей прекрасной чародейки.

– Что ты сказал? – встрепенулась Викторин.

– Это твоя приморская вилла, любовь моя. Прямо рядом с моей.

Она увидела контуры строящегося массивного здания, развернутого фасадом к морю, и автоматически произнесла дежурную фразу:

– Вилла прекрасна, впрочем, как все, что ты делаешь.

– Не вижу всплеска радости. И вообще за весь день ты не произнесла ни слова. Что тебя беспокоит, дорогая? Может, нужны деньги?

– Нет, все в порядке, – ответила Викторин и повернулась к морю.

После встречи со своей матерью она не могла думать ни о чем другом. «Как ее там звали, Елизавета Сержент, что ли? Мадемуазель Сержант получается. Так все-таки Сержант или Королева Мабилль?»

– Боишься приема во дворце Тюильри? – продолжал допытываться Филипп. – Да, вся эта напыщенная официальность поначалу пугает.

– Нет. Я нисколько не волнуюсь.

– Ты не представляешь, какой скандал разразился между императором и Евгенией, когда я упрашивал их принять тебя при дворе, – сказал Филипп, щелкнув кнутом над головами лошадей. – Не самое приятное зрелище. Но наш маленький император твердо стоял на своем, и все закончилось хорошо. – Де Морни повернулся к Викторин. – Разве ты не рада?

– Да, да, очень рада, милый, – ответила она.

– Тогда что тебя беспокоит?

Должна ли она открыться сановному любовнику? Викторин знала: ему нет никакого дела до ее сомнений и страхов, кроме тех, что связаны с деньгами. В подобных случаях он быстро решал проблему, выписывая чек. Единственным человеком, который по-настоящему беспокоился за нее, был Эдуард Мане.

– Нет, меня ничего не беспокоит.

– Что ж, тогда нам лучше повернуть назад к железнодорожной станции. Надо выбрать платье, в котором ты предстанешь при дворе. Моя Викторин должна выглядеть обворожительно и утонченно, – продолжал де Морни.

Но она уже не слушала Филиппа, ее взгляд затуманился. Викторин видела себя копающейся в мусорных баках, в точности как и ее мать Елизавета Мёран, Королева Мабилль.

На следующее утро после представления во дворце Тюильри Викторин сидела перед большим зеркалом у туалетного столика. Ее отражение было озарено солнечным светом, пробивавшимся сквозь высокие застекленные французские двери.

Нет, она не просто любовница герцога де Морни (Викторин обмакнула пуховку в белую рисовую пудру), не просто муза Эдуарда Мане, изображенная на его скандальных картинах (два пальца погрузились в румяна и затонировали верхнюю часть щек), она теперь принята в высших слоях парижского общества.

Викторин выбрала небольшой горшочек с сурьмой и крошечной кистью провела тонкую линию вокруг каждого глаза. Несколько взмахов рукой – черная тушь на ресницы, красная помада на губы, – и картина завершена.

Красное и черное. Она вспомнила фразу, однажды сказанную Бодлером: «Красный и черный выражают жизнь, сверхъестественную и безмерную жизнь огня и земли». Шедевр Стендаля «Красное и черное» – одна из ее любимых книг. Викторин похожа на Сореля – прямо Жюльен Сорель в юбке. Но она не столь старомодна и сумеет избежать его ошибок. Все в открытую, и никаких сантиментов. Вам нужна моя любовь? Пожалуйста, но вы должны понимать – Викторин Мёран дорого стоит. И никаких тайн и интриг!

«Это невероятно – сирота из провинции представлена императору и императрице, – подумала она, разглядывая себя в зеркале. – Сирота из деревни! Хотя на самом деле у меня есть мать. И отец, кстати, тоже есть».

Викторин вопросительно взглянула на свое отражение.

Кто ее отец? Она изучающе рассматривала свои скулы, изящный нос и глаза с оттенком серебра, очаровавшие стольких мужчин. От кого ей достались эти глаза?

– Туанетта! – крикнула она. – Скажи конюху, пусть подготовит к выезду экипаж!

Она мчалась по парижским улицам, обгоняя ветер.

Викторин сидела напротив Елизаветы Мёран. Доктор Шарко согласился помочь ей провести этот деликатный разговор.

– Мадемуазель Елизавета, молодая особа хотела бы побеседовать с вами.

Женщина равнодушно взглянула на Викторин.

– Мы хотели бы поговорить о вашей малышке! – начал Шарко.

– Не знаю, ничего не знаю. Они не отвечают мне. Я написала им, отправила посыльного с письмом, но не получила ответа, – голос Елизаветы звучал подавленно.

– Кто отец малышки? – спросила Викторин.

Елизавета Мёран промолчала.

– Вы можете сказать нам, кто отец ребенка? – мягко произнес доктор.

– Никто не должен знать его имени. Это секрет. Однажды я называла его, причем именно вам, неужели вы забыли, Леонард? Это было на том рождественском балу, когда писатель, бельгийский граф и посол какой-то восточной страны буквально отталкивали друг друга, добиваясь возможности танцевать со мной. Леонард, мой друг, неужели вы ничего не помните?

Доктор Шарко повернулся к Викторин и пояснил:

– Для нее я – Леонард. По-видимому, доверенное лицо из ее прошлого.

Он повернулся к Елизавете:

– Так кто же отец ребенка, не могли бы вы сказать мне?

– Я никогда этого не скажу, – Королева приложила палец к губам.

Викторин и Шарко разочарованно переглянулись.

– Один из ваших любовников? – поинтересовался доктор.

– Он не должен знать, что у него есть дочь. Когда я сказала, что жду от него ребенка, он пришел в ярость, требовал, чтобы я избавилась от него. Я обещала, сказала, что непременно сделаю это, но солгала. Беременность была уже на большом сроке. Он вычеркнул меня из своей жизни. И больше я никогда его не видела.

– Как же его зовут? – настойчиво спросила Викторин.

– Что это за женщина?! – визгливо закричала Елизавета Мёран. – Мне она не нравится, Леонард. Почему вы разрешили ей прийти? Вы же знаете, я не выношу рядом с собой женщин, таких же красивых, как я. Прикажите ей уйти. Да уходите же вы наконец! – и она, глядя на Викторин, указала своим костлявым пальцем на дверь.

Шарко кивнул и предложил Викторин подождать в коридоре.

Дожидаясь доктора, Викторин задавалась одним вопросом: должна ли она испытывать дочерние чувства к этой женщине? Нет, Королева Мабилль была ей совсем чужой. Более того – какая-то часть сознания Викторин продолжала сомневаться в правдивости этой истории.

Наконец Шарко вышел из комнаты Елизаветы Мёран. Выражение его лица поразило Викторин.

– Она сказала вам что-нибудь?

Доктор кивнул.

– И что? Что же она сказала?

– Она отдала мне это, – он протянул листок со стихами, написанными размашистым мужским почерком.

– Боже мой, – вырвалось у Викторин.

– Не говорите никому, мадемуазель Мёран, – Шарко огляделся вокруг. – И этому человеку тоже не говорите. Уверен, что он ничего не знает. Рассказывать ему сейчас нет никакого смысла. Из того, что мне известно о нем, он, мягко говоря, мало годится на роль отца. Поверьте, вам лучше держать тайну вашего происхождения при себе.

– Но ведь необходимо убедиться, что он действительно мой отец. Я попрошу своего поверенного выяснить, правда ли это.

– Эдуард, Эдуард! – Викторин стучалась в дверь Эдуарда, отчаянно повторяя его имя. – Ты должен быть здесь. – Викторин прислонилась лбом к двери и зарыдала. – Эдуард!

В ее руке было письмо от поверенного. Ей нужен Эдуард. Она должна все рассказать ему! Она знает наконец, кто ее отец, ей необходимо немедленно поделиться этим секретом, сжигающим ее изнутри. Эдуард был единственным человеком, кому она хотела раскрыть тайну своего происхождения.

Никто не ответил; никто не открыл ей.

Викторин развернулась и стала осторожно спускаться по лестнице, держась за перила, слезы застилали ей глаза.

Джулия, стоявшая по другую сторону двери, попятилась и вернулась в спальню Эдуарда. Тот крепко спал. Смятая простыня рядом с ним еще хранила тепло ее тела.

31

Викторин и Андре в сумерках гуляли по садам Фонтенбло[110]110
  Во дворце Фонтенбло было несколько садов (Английский сад, Большой партер, сад Дианы).


[Закрыть], любовались прихотливыми изгибами серых мансардных крыш, башенок и башен дворцовой резиденции на фоне розово-серебристого закатного неба. Викторин не верилось, что она действительно находится в том самом месте, где французские короли танцевали на балах, ублажали своих любовниц и охотились на протяжении многих столетий, в том самом месте, о котором Наполеон Бонапарт говорил, что это «дом веков, истинное обиталище королей».

Внезапно они столкнулись с Филиппом и графом фон Бисмарком.

– Ваше сиятельство, не будете ли вы так любезны сопроводить мадемуазель Мёран во дворец? Мне необходимо срочно подойти к лодочному причалу[111]111
  Большой пруд площадью четыре гектара, находящийся рядом с дворцом, был вырыт в правление Генриха IV и использовался для лодочных прогулок членами королевского двора.


[Закрыть], – сказал после приветствия Филипп, и Викторин почувствовала, как его ладонь коснулась ее спины, мягко подталкивая к Бисмарку. Андре посчитал за лучшее извиниться и немедленно удалиться.

– С превеликим удовольствием. Прошу вас, – Бисмарк галантно поклонился и предложил даме руку.

– Вам нравится, как проходит визит, ваше сиятельство? – спросила Викторин на немецком.

Бисмарк с нескрываемым удовольствием вдохнул аромат ее духов.

– Вы бельгийка? Между нами говоря, терпеть не могу французов. Примитивные и ленивые искатели наслаждений. Мы с вами, слава Богу, вовсе не таковы, не так ли?

– Уроженцы Пруссии во всем отличаются в лучшую сторону от французских бездельников, – в тон ему ответила Викторин.

– Да, пруссаки – само воплощение тевтонского идеала. Трудолюбивый народ, который дает миру лучших композиторов, мыслителей и изобретателей.

– Недавно на музыкальном вечере я встретила господина Круппа[112]112
  Немецкий промышленник и изобретатель; крупнейший поставщик оружия своей эпохи, что дало ему прозвище «пушечный король».


[Закрыть]. Он очаровал меня рассказами о своем новом изобретении, – продолжила Викторин.

– Видимо, Крупп рассказал вам о пушке, которая заряжается с казенной части. Скажу по секрету: именно это новшество и принесло нам победу над австрийцами в битве при Кениггреце.

– Прусская кровь – самая благородная, а народ Пруссии еще и самый передовой в науке, – продолжала льстить Викторин.

– Хочу сказать также о безупречной нравственности моего народа. И это, пожалуй, самое главное, что отличает нас от упадочных французов. Когда в мае прошлого года я побывал в Париже в рамках визита кайзера, мне попыталась навязать свои услуги уличная проститутка. Она предлагала мне «лист розы», «маленький шанхайский трамвай» и «Наполеона на крепостных валах»[113]113
  Три эротические позы. «Лист розы» – анилингус.


[Закрыть], – Бисмарк посмотрел на Викторин поверх пенсне. – Интересно, что бы это все значило?

– Я догадываюсь, что она имела в виду, – ответила ему Викторин с лучезарной улыбкой.

– У фрау Бисмарк, к сожалению, не было возможности сопровождать меня в Фонтенбло, поэтому, возможно, позднее мы могли бы… то есть…

– Очень хорошо. Я распахну веер. – Викторин приподнялась на носках и пролепетала ему на ухо: – Это будет сигна-а-алом… о том, что я буду ждать встречи… в музыкальной комнате. Покажу вам, ваше сиятельство, что такое «Наполеон на валах».

– Буду считать минуты, фройляйн, – прошептал он.

Викторин покинула Бисмарка в темнеющем саду и поспешила к павильону возле лодочной пристани с желанием поскорее разыскать де Морни.

Мимо нее пробежала незнакомая дама в смятом платье и с размазанным макияжем. Двойные двери павильона были заперты, Викторин пришлось стучать, чтобы ее впустили. Некоторое время внутри павильона слышались шорох и суетливый шум. Когда Филипп вышел, она уловила отчетливый запах чужих духов, оставшийся на его одежде. Волосы герцога были растрепаны, он с трудом переводил дыхание. В просвете двери за его спиной она увидела смятые ситцевые подушки на оттоманке.

– У меня есть кое-что интересное для тебя, – Викторин изо всех сил старалась сохранить самообладание, но ее голос дрожал от ярости. – Однако сначала ты скажешь мне, кто она.

– Княгиня Трубецкая[114]114
  Софья Трубецкая, предполагаемая дочь Николая I, ставшая женой де Морни, когда он был французским послом в Петербурге.


[Закрыть], – вздохнул де Морни.

Он спал с этой развратной русской за ее спиной!

– Как ты смеешь! Я не потерплю этого! – закричала Викторин.

– Вначале выслушай меня, дорогая. Семья Трубецких владеет крупнейшей меднорудной монополией в России, и я веду переговоры о покупке этого предприятия. Софья совершенно одержима мною. В прошлом году она преследовала меня по всей Европе. – Викторин тем временем сбегала вниз по ступенькам, а герцог пытался ее догнать. – Это важное приобретение для моей компании, с доходов которой ты тоже, между прочим, имеешь долю. – Наконец он догнал ее и схватил за обе руки. – Поверь, мне хотелось бы избавиться от нее. Но нужно ведь enregistrer la diplomatie[115]115
  Сохранить дипломатию (фр.).


[Закрыть]. Завтра же она уедет отсюда, я тебе твердо обещаю.

Викторин заглянула в его глаза. Сказанное герцогом звучало убедительно. Это правда, что Трубецкая в прошлом году преследовала его по всей Европе; Матильда рассказывала ей об этом. Оказавшись в объятиях Филиппа, Викторин почувствовала, что ее решимость слабеет.

– Хорошо, будем считать, я тебе поверила, – сказала она. – Так вот… Бисмарк сообщил мне, что Крупп разработал пушку, которая заряжается с казенной части.

Де Морни удивленно присвистнул.

– Похоже на их игольчатое ружье[116]116
  Первый тип нарезного ружья (винтовки), заряжавшегося с казенной части.


[Закрыть]. Отправлю депешу генералу Винуа. Отличная работа, Викторин. Трудно было добыть эту информацию?

– Столь же легко, как щелкнуть пальцами.

– Тогда не останавливайся на этом. Выуди из пруссака все, что сможешь. Ты будешь вознаграждена за свою службу, Викторин. Даю слово чести.

В девять часов, когда вечер легкой пелериной коснулся верхушек деревьев, большая лужайка стала наполняться великолепными дамами в восхитительных кринолинах. На дамах сверкали драгоценности. Их сопровождали спутники в элегантных фраках. Гул разговоров все сильнее уплотнял пространство по мере того, как собравшиеся находили в толпе своих друзей. Оркестранты настраивали инструменты, наполняя воздух разноголосицей скрипок и трелями духовых. Из соседнего леса доносилось все более громкое пение сверчков, которые, видимо, собирались состязаться с музыкантами.

В высшие слои парижского общества официально входило две тысячи человек, но лишь самые сливки в количестве четырехсот персон были приглашены в Фонтенбло. Многие представители элиты поздравляли себя с тем, что попали в число приглашенных, отмечая про себя, кто попал сюда, а кого здесь не было.

Викторин была в восторге, неожиданно встретив Мане. Художник был очень красив в сюртуке с атласными лацканами, в идеально скроенных черных вечерних брюках, накрахмаленной белой льняной рубашке с муаровым жилетом и модным черным галстуком-бабочкой. По обыкновению в петлице его лацкана белела гардения.

– Между прочим, я прибыл на торжество по приглашению одного из твоих друзей, – загадочно произнес Мане, поправляя перчатки.

– Я всегда считала, что ты брезгуешь этими придворными снобами, – парировала Викторин. – Не ты ли так любишь выставлять их на потеху?

– Чем громче титулы, тем громче и язвительней мой смех, – Эдуард кивнул в сторону Филиппа. – Смотри-ка, а вот и наш великолепный вице-президент законодательного корпуса, герцог де Морни собственной персоной.

– Мане, рад видеть вас, – произнес подошедший Филипп.

– Взаимно, – ответил Эдуард.

– Я слышал о том, что ваше родовое имя было де Мане. Скажите, почему вы решили отказаться от дворянской фамильной приставки?

– Мне кажется, не стоит придавать мистический смысл сословным различиям.

– Вы хотите сказать, что не верите в теорию естественного отбора Лайеля и Дарвина? Не желаете признавать, что бедные родились в классе бедных не случайно, а по закону природы, так же как и животные рождаются в своих классах, одни – в классе птиц, другие – в классе насекомых? Вы один из самых оголтелых социалистов!

Викторин с трудом сдерживала смех. Она без стеснения рассматривала и сравнивала их. Филипп – седовласый, худощавый, с высокомерной осанкой и по-своему красивый: сгусток энергии, воплощение человека действия. Эдуард на голову выше своего визави, светловолосый, плечистый, спокойно и твердо стоящий на ногах, напоминающий огромный дуб, вросший в почву Фонтенбло. Какие они разные! Один – мыслитель и создатель шедевров искусства, другой – человек дела, предприниматель и коллекционер, один – просто любящий женщин, которые сами охотно ему отдаются, другой – цинично покупающий их.

– Скажи же мне все-таки, кто тебя пригласил? – спросила Викторин у Эдуарда.

В это время к ним подошла принцесса Матильда в великолепном платье из бирюзового атласа с блестками, на ее шее сверкало бриллиантовое колье, каждый камень в котором был почти с голубиное яйцо.

– Bonjour, Викторин, bonjour, дорогой Филипп, – произнесла Матильда и кокетливо улыбнулась Эдуарду. – Не пора ли нам занять свои места?

– Вы вдвоем? – искренне удивилась Викторин.

– Невероятно, не правда ли? Да, да, он сегодня мой, дорогая. И не надо быть такой ревнивой, – Матильда похлопала ее по плечу и увела Эдуарда.

На сцену вышел церемониймейстер, объявивший начало концерта. Заметив Викторин, Бисмарк стал пробираться сквозь толпу прямо к ней.

Таким образом, Филипп и Бисмарк сидели по обе стороны от Мёран. А в первом ряду прямо перед ними расположились Луи-Наполеон и Евгения, рядом с ними восседали король Нидерландов и посол Сиама в красной шелковой тунике и черных кюлотах[117]117
  Короткие, застегивающиеся под коленом штаны, которые имели право носить только аристократы.


[Закрыть].

Восторженные аплодисменты встретили появление на сцене обаятельного Иоганна Штрауса. Все разом затихли, когда он запрокинул голову, бросил надменный взгляд на оркестр и поднял скрипичный смычок[118]118
  Смычки в то время могли использоваться вместо дирижерских палочек.


[Закрыть], чтобы начать исполнение «Вальса Второй империи».

Викторин посмотрела на Эдуарда. Тот сидел с закрытыми глазами и, видимо, вместе с музыкой уносился в мир грез, отблеск которых отражался на его лице. Рука Матильды в белой перчатке касалась руки Мане. Выглядело это так, будто она считала его своей собственностью. Увиденное выбило Викторин из колеи. Она в волнении раскрыла веер и стала обмахиваться им. Бисмарк принял это как условный знак ему и встал. Все поворачивались, чтобы поглазеть на внезапно устремившегося куда-то прусского министра иностранных дел. Заметила его маневр и императрица Евгения, мимо внимания которой не прошло и то, что Викторин также вскоре поднялась и покинула свое место.

Она пересекла сверкающий черным и белым мрамором вестибюль, потом коридор с колоннами и оказалась в дальнем крыле дворца. Викторин не знала, какая из многочисленных дверей ведет в музыкальный зал. Стук ее каблуков эхом разлетался по пустым комнатам, пока она не остановилась, чтобы заглянуть в следующий дверной проем, и увидела наконец музыкальный зал, темноту которого с трудом пробивал мерцающий свет бронзовых торшеров и люстры из горного хрусталя. Ряды золотых венских стульев и диваны замкнули полукруг неглубокой ниши, в которой располагалась сцена. Из темноты явился Бисмарк.

– Я боялся, вы не придете, Викторин, – сказал он по-немецки и грубо притянул ее к себе. – Полагаю, вас тянет к мужчинам, обладающим властью, – он взял ее лицо в свои большие, шершавые руки.

– Ваше сиятельство, любая женщина будет обожать человека, способного изменить историю.

Бисмарк наклонился, чтобы поцеловать ее грудь, Викторин с отвращением наблюдала, как опускалась его блестящая лысина.

– Человек не властен создавать поток событий, фройляйн Мёран, – сказал министр. – Он может лишь плыть в потоке и пытаться регулировать его течение.

Викторин взглянула в холодные серые глаза пруссака, опустилась на колени и мягко толкнула его на диван.

– Это и есть «Наполеон на валах».

Полночь, вспорхнула бабочкой и угасла.

Концерт давно закончился, гости потягивали шампанское из хрустальных бокалов. Филипп и Викторин отошли в сторону, чтобы поговорить наедине. Филипп был в превосходном настроении, в нем не чувствовалось ни ревности, ни сожаления оттого, что Викторин изменила ему.

– Посмотри, что он дал мне, – Мёран показала герцогу золотое кольцо с гербом Бисмарка. – После того как мы закончили, он закурил и стал рассказывать мне о поразительных вещах.

– О какого рода вещах, любовь моя?

– Он хвастался успехами в объединении Германии и говорил о том, что это является важным предвестником победы над Францией.

– Победы? Что он имел в виду?

– Войну, – жестко сказала Викторин.