Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

«Минута моего триумфа», – подумала она, наблюдая за тем, как побледнело лицо Филиппа.

– Что он еще сказал?

– Пригласил меня в Берлин, где повсюду слышна тяжелая поступь марширующих солдат и скрип осей огромных пушек. По его словам, он обладает армией в полмиллиона человек, которая в любой момент готова перейти границы Эльзаса и Лотарингии.

Филипп стал похож на человека, сбитого каретой.

– Луи-Наполеон говорит о разоружении, в то время как Бисмарк… Боже мой, мы же совершенно не готовы. Император должен быть предупрежден…

Покинув Филиппа, Викторин вышла на галерею. Ночное звездное небо и свежий лесной воздух немного успокоили ее. Был виден весь дворец, десятки окон светились за тонкими шторами.

За каким из них Эдуард? Воображение рисовало ей картину того, как он занимается любовью с Матильдой. Это видение упорно не желало исчезнуть из ее сознания. Викторин смотрела вдаль, там, за огромными темными пространствами в ледяных лучах луны морозно мерцало озеро.

«Кто-то сказал, что время от времени шлюхи направляют дела королей», – подумала она и грустно усмехнулась. Ее не вдохновляла подобная перспектива, ей хотелось держаться подальше от «дел королей».

Когда-то Викторин читала о диком ребенке, воспитанном волками. Ребенка спасли, вернули в цивилизованную жизнь, но он убежал обратно в лес. Она ощущала себя этим ребенком, ей хотелось убежать.

На следующее утро, веющее прохладой, Викторин пила кофе на открытой террасе с видом на сады Ленотра[119]119
  Французский ландшафтный архитектор, придворный садовод Людовика XIV.


[Закрыть]. Ей не давала покоя мысль об Эдуарде и Матильде. Подумать только, она собиралась поделиться с Мане удивительным открытием, рассказать, кем оказался ее отец. О чем она только думала, когда бежала в его студию, почему вообще решила, что ему есть хоть какое-то дело до нее? Чего она ожидала? Что он разделит с ней ее радость? Какая глупость! Заботы Викторин волнуют его не больше, чем Филиппа. Нет, она ничего не станет рассказывать о себе ни ему, ни кому-то другому.

Подошел Андре и присел за ее столик.

– Помнишь, Эдуард настаивал, чтобы я не боялся быть самим собой? Думаю, это мне удалось. Однажды вечером в мое открытое окно влетел вальс Шопена. Музыка слышалась из квартиры, находившейся как раз над моей, туда недавно въехал новый жилец Эрик Шевалье, студент Парижской консерватории. Если бы ты видела его – теплая улыбка, светлые глаза, длинные волосы красиво спадают на воротник. Меня ни к кому так сильно не влекло с тех самых пор, когда я впервые встретил Эдуарда…

Появилась принцесса Матильда и беспардонно прервала его взволнованную исповедь.

– Позвольте присоединиться к вам? – она рухнула на стул. Взгляд ее был затуманен, волосы спутаны, а шлафор свободно завязан на талии.

Повисло неловкое молчание.

– Боже, как болят мои бедра, я с трудом хожу, – продолжала Матильда. – Он действительно самый удивительный!

Викторин поморщилась:

– Прошу – избавьте нас от подробностей.

– Но, Викторин, послушайте, милочка. Все, что говорили о нем, оказалось истинной правдой. Как ты понимаешь, я давно уже не наивная девушка, но, ох, моя дорогая… Я безумно, безумно, безумно, безумно влюблена в него!

Губы Матильды растянулись в блаженной улыбке.

– Викторин, вы ревнуете? – засмеялась она.

– Смешно ревновать к человеку, с которым у меня ничего не было…

– А жаль, – Матильда послала Викторин воздушный поцелуй и удалилась.

Глаза Мёран сузились, как у дикой кошки.

Андре спросил:

– Викторин, признайся, может быть, ты сама влюблена в Мане?

Та резко вскочила, кофейная чашка упала на пол и разбилась.

– Любовь? Не хочу даже слушать об этом.

– Не сердись на меня.

– Не вижу, из-за чего я должна сердиться, – закричала она.

– Кстати, Эдуард собирается заняться эскизами на берегу озера Фонтенбло. Устроим пикник?

– Почему бы и нет? – откликнулась Викторин, у которой мгновенно возник новый план. – Мы пойдем купаться. Встретимся в полдень!

История, о которой перешептывались в гостиной дворца во время обеда, была связана с молодой дамой, популярной актрисой «Комеди Франсез», приглашенной в то утро прокатиться в открытом экипаже с принцессой Матильдой. Лошади завезли дам на тихую лесную дорогу, где женщины стали довольно нескромно целоваться на заднем сиденье экипажа, вкушая радости сапфической любви. Прогуливающийся в то время по лесу Андре застал Матильду и Сару Бернар в весьма пикантной ситуации. Принцесса, заметив молодого человека, просто засмеялась и заявила, что любовь здесь витает в воздухе, а любопытному прохожему следовало бы заняться собственными делами.

Впоследствии, о неожиданной встрече в лесу Андре рассказал друзьям; это случилось как раз тогда, когда они втроем, вместе с Викторин и Эдуардом, предавались неге на ковре под ветвями дубов на берегу озера. В корзину были сложены недоеденные булочки и пустые винные бутылки, оставшиеся после роскошного пикника, приготовленного для них придворным поваром. Андре выстрелил в небо пробкой шампанского Вдова Клико, а Эдуард открыл блокнот для набросков и принялся рисовать Викторин, лениво вытянувшуюся на траве.

– Ну что же, Эдуард, кажется, твое новое увлечение наслаждается les charmes du sexe féminin так же, как и ты, – сказала Викторин и засмеялась удачно придуманной ею двусмысленности[120]120
  Выражение les charmes du sexe feminin можно прочитать как «прелести женского пола», а можно как «удовольствия секса с женщинами» (фр.).


[Закрыть]. – Как жаль, что ты этого не знал.

– На самом деле я знал. Прошлой ночью Матильда и мадемуазель Бернар любезно включили меня в трио, – сказал он.

– Говорят же, «Бог троицу любит», – хмыкнул Андре.

Викторин разразилась шутливыми проклятьями в их адрес, встала и объявила:

– Я пойду купаться, не хочу больше слушать ваши глупости.

Она сняла корсаж, корсет, юбку. Скользящим движением спустила с бедер нижнюю юбку. Сделала шаг вперед, оставив за собой груду кружев и шелков. Вытянула из волос черепаховый гребень. Эдуард и Андре, словно завороженные, смотрели на эту сцену – именно такой реакции она и добивалась. Милостиво улыбнувшись им через плечо, она беспечно вошла в воду. Сама Венера Боттичелли, возможно, не смогла бы конкурировать с живой картиной, которую создала Викторин, напоминающая в этот момент нимфу Аганиппу!

Нагота молодой женщины загадочно мерцала в бликах солнечного света. «Наяда!», – восхищенно прошептал Эдуард.

Викторин вернулась на берег и встала в полный рост, Мане выглядел так, словно его сердце вот-вот остановится. Он принес ей покрывало, они стояли рядом и какое-то время прижимались друг к другу. Очнувшись, Викторин легонько оттолкнула художника.

Когда она обсохла, Эдуард предложил ей и Андре попозировать ему.

– Сегодня после нашего обеда мне в голову пришла идея новой картины: завтрак на траве. Это будет отзвук картины «Сельский квартет», которую я видел в Венеции[121]121
  Речь идет о написанной Тицианом (а возможно, Джорджоне или обоими художниками совместно – искусствоведы спорят на этот счет) картине «Сельский концерт» (также ее название переводят как «Пасторальный концерт», «Пастушеский концерт»). Мане, скорее всего, видел ее в Лувре.


[Закрыть]. Но на моей картине одетый Андре будет олицетворять современную жизнь, а ты, Викторин, станешь обнаженной аллегорией будущего.

Мёран представила, как Филипп негодующе закричит: «Какого черта ты это сделала? Тебе недостаточно, что у тебя есть собственный дом, прислуга, драгоценности и платья?» – и невольно нахмурилась.

– Тебя беспокоят последствия? – спросил проницательный Эдуард.

Викторин на мгновение замерла, ей необходимо было закончить начатый мысленный спор с де Морни. И она нашла верный ответ: «А как еще я могла бы, Филипп, отплатить тебе за то, что ты спал с той русской, и за то, что ты предложил меня Бисмарку?»

– Одним ню больше, одним меньше… – спокойно произнесла она. – Какая разница.

Мане расположил Андре на траве и принялся подбирать позу для Викторин.

– Это будет потрясение для ханжей, когда они увидят человека в современной одежде, сидящего рядом с обнаженной. С одной стороны, я отсылаю зрителя к образцам классической живописи, но с другой – антураж полностью соответствует нашим дням!

– Прошлое поцелует будущее в твоей работе, – произнесла Викторин.

Эдуард вскинул брови. Неужели он услышал нежность в ее словах или ему показалось?

32

Пронзая пространство и время, он летел из прошлого в будущее.

Герман проснулся. Что сейчас – день, ночь? Шторки иллюминаторов в салоне закрыты, свет выключен, все, кроме неутомимого соседа с ноутбуком, спят. А лететь еще часов шесть. Герман распечатал наушники. Выбор фильмов был довольно разнообразным, однако боевики, фантастику или что-то «научно-популярное» смотреть не хотелось. Истории о любви со слащавым концом – тоже. Включил было давно знакомый голливудский «Титаник» – и отказался от просмотра после первых десяти минут. Финал известен. Она будет жить, вспоминая о нем. Живет ли он сам теперь, когда остался без Аны?

Герман посмотрел по сторонам. Немец оторвался от своего компа, открыл на встроенном в кресло экране маршрут движения самолета и зачем-то принялся аккуратно переносить в блокнотик названия городов, над которыми они уже успели пролететь и мимо которых еще пролетят по пути в Майами.

Наверное, будет потом рассказывать о полете жене или друзьям за кружкой пива, с пафосом перечисляя названия. Немцу достаточно самого факта, что он пролетает мимо этих мест.

«Твой роман с Аной – тоже факт, свершившийся факт. Событие, которое уже произошло. Но ты летишь к ней. Зачем? Наверное, потому, что не можешь не лететь».

Да, это правда: был такой момент, когда Герману показалось, что закончился период его поисков и метаний, что жизнь сложилась, устоялась – не так хорошо, как хотелось бы, но в целом неплохо. Любимая жена, интересная работа. У приемного сына тоже все образовалось. Грех Бога гневить. Это было год назад.

Не так, как хотелось бы… Немного прохладно, что ли.

В тот день Герман вернулся домой после работы, и Лера как бы невзначай спросила:

– Какие у тебя планы на завтрашнее утро? Не мог бы ты немного задержаться и отвезти меня в аэропорт?

Герман оторопело посмотрел на жену.

– Что случилось, Лера? Какой аэропорт?

– Лечу к Андрею, вот билет. Не беспокойся, он меня встретит. И насчет чемоданов не беспокойся. Ты же знаешь, он не даст мне таскать тяжести.

– Что случилось с Андреем?

– У Андрея все в порядке.

– Тебе назначили какое-то обследование? Что за секреты, черт возьми? Раньше мы все решали вместе.

– Никаких тайн, лечу к сыну. А что касается твоего «мы все решали вместе»… Не все и не всегда.

Герман невольно смутился.

«Почему я был уверен, что Лера ничего не знала? – подумал он. – Может, и не знала, но догадываться вполне могла. У женщин интуиция… Просто не показывала виду. Раз уж у нас ничего давно нет, решила дать мне возможность повыпускать пар. Сама же несколько раз говорила: „Если у тебя будет интрижка – не стану возражать. Только сделай так, чтобы я не знала“. К чему она это говорила? Наверное, что-то замечала. После московских и курортных прогулок я приезжал иногда довольно встрепанным, говорил, что устал, надо отоспаться и прочие жалкие слова…» – подумал Герман, но вслух сказал совсем другое:

– Я мог бы поехать с тобой, мне тоже хочется повидать Андрея. Почему ты надумала лететь одна? А если в дороге станет плохо?

– Возьму с собой лекарства. Не волнуйся. От аэропорта до Аахена меньше ста километров. Андрей все организует самым лучшим образом.

– В общем, так. Я буду завтра с тобой в аэропорту и куплю билет для себя, благо виза у меня есть.

– Даже и не думай.

– Почему?

– Хочу поехать одна, я так решила. Разве у меня нет права самой решать, что мне надо?

– Лера, Лерочка, ты можешь мне сказать наконец, что произошло? Ну хорошо, не хочешь говорить сейчас, скажешь потом. Когда ты собираешься лететь обратно?

– Пока не знаю, дорогой.

– Ле-е-ера. Хватит темнить. Выкладывай, что сказали врачи?

– Ничего нового. Просто решила пройти лечение, которое предлагала та длинноносая профессорша. Надо же как-то выкарабкиваться. Только это очень долгое дело. Год – минимум. А может, два или три, кто знает?

Герман притих.

Лера подошла к мужу, прижала его голову к себе.

– Что пригорюнился, мачо? Будешь приезжать в Аахен. Думаешь, мне легко далось решение? Только не вздумай меня уговаривать. Я сейчас заплачу. Ты хочешь, чтобы я заплакала?

Она целовала его, бормотала что-то невнятное, говорила, что ей надо лечиться, неизвестно, сколько и будет ли результат, она уже не та Лера, которую он любил, она и так его измучила… В общем, она уезжает насовсем, хотя это и очень трудно произнести…

– Молчи, Герман, молчи, прошу тебя. Все решено. Если любишь, не спорь, пожалуйста. Иначе сорвусь и прореву всю ночь.

Герман обнял жену – такая близкая, теплая, живая, столь необходимая ему женщина. Как и тогда, при их первой встрече, он подумал: «Я нашел ту, которую искал. Почему я должен ее терять?»

Они больше ничего не обсуждали. Герман помог ей собраться. Вместе ужинали. Говорили только о делах, о предстоящем перелете Леры, о каких-то мелочах. Пусть он не злоупотребляет общепитом, готовит сам себе завтраки и ужины и не забудет отдать в чистку куртку и рабочий костюм. Все было так, будто она уезжала на время.

Герман еще не осознал до конца, что его счастливая семейная жизнь завершилась, что он остался совсем один. Поездка в аэропорт, проводы, последние напутствия и объятия проходили как бы мимо его сознания.

Возвращаясь, он еще привычно обдумывал дела, которые наметил на сегодня: кому-то позвонить, проверить почту, связаться с издательством… Герман ощутил свое одиночество, лишь когда вернулся домой. Квартира, которую они так любовно обставляли и обживали, продумывали каждую мелочь, – это был их дом: в любой детали, в каждом предмете он видел Леру. Раньше, когда она на время уезжала, он постоянно ощущал здесь ее присутствие.

А сейчас все по-другому. Да, это по-прежнему его собственность, его жилье, но теперь Герман чувствовал себя здесь неприкаянно. Все как-то не так – вещи будто отвернулись от него, словно он поселился в гостинице! Хотелось сжать личное пространство, чтобы оно меньше пересекалось с пространством квартиры. Казалось, что он зашел сюда ненадолго и скоро отъедет туда, где ему действительно будет хорошо. Если бы он сейчас сидел в самолете рядом с Лерой, это был бы его дом.

Его дом там, где Лера. Раньше он не понимал, что настолько привязан к жене.

Однажды Герман уже прощался с ней навсегда. К ее обычному заболеванию добавился грипп с высокой температурой. Лера была совсем слаба. Во время завтрака она внезапно потеряла сознание.

Глаза оставались открытыми: открытые неподвижные глаза на неподвижном бледном лице. Герману казалось, что она уже не дышит. Он теребил ее, кричал: «Лера, Лерочка, очнись, Лера».

Вспомнилось, как умерла его мать, последний раз взглянула на него осмысленно, будто что-то хотела сказать, и умерла с открытыми глазами. Он уложил жену на полу, пытался делать искусственное дыхание. Надавливал на грудь двумя руками и отпускал, вновь надавливал и вновь отпускал. И кричал, словно безумный: «Нет, нет!» Внезапно Лера открыла глаза. «Лера, Лерочка, как ты? Боже, как я испугался!»

– Подними меня, – сказала она слабым голосом. – Очень грудь болит.

– Прости, родная. Это я виноват. Неужели я по дурости сломал тебе ребра?

Все обошлось. Лера постепенно выздоравливала. Через пару дней грудь перестала болеть, но грипп еще долго не отпускал ее. Воспоминания о страхе, который испытал Герман, когда решил, что Лера покинула его, остались надолго. А теперь она действительно покинула его. Правда, по-другому.

Герман сделал несколько срочных звонков и решил, что надо скорее уходить отсюда. Взял ноутбук и поехал на работу.

Невское небо, как наседка, плотно уселось на свой насест, заслонив горизонт. Свинцовый ветер с Балтики вздымал флаги и срывал навесы.

Занимался делами, долго правил рукопись новой книги, старался задержаться, чтобы как можно позже вернуться домой.

Прошло несколько дней. Было тоскливо. Леры нет. Нет и не будет. Андрюшка далеко. Они вместе, а он, Герман, – отдельно. Отрезанный ломоть. В языческие времена хлеб не резали, а ломали руками, отсюда и слово – ломоть. Что за дурное словосочетание «отрезанный ломоть» – оксюморон, «умная глупость». Вот он теперь эту умную глупость сам и олицетворяет в чистом виде.

Какое-то время Герман надеялся, что все еще изменится. Пару раз навещал Леру с Андреем – оба радовались его приезду. Это были чудесные встречи – цветы, подарки, поездки по Германии. Проходило время, и Лера твердо говорила:

– Все, мой дорогой! У меня – лечение, у Андрея – работа, личная жизнь. Нет, нет, ничего менять не будем. Не мучай меня.

Она была непреклонна.

Герман пытался погрузиться в работу, много писал, старался отвлечься чтением, внушал себе, что есть на свете и другие женщины. Открыл для себя «Тропик рака» Генри Миллера, полистал «Ночные забавы» и «Плененные страстью» Сьюзен Джонсон… Любовных сцен много, но они, по его мнению, получались одинаковыми. Переводчику явно не хватало прилагательных – разве в русском языке мало прилагательных? Нет, дело не в переводчике. Просто порнография. Скучно и неинтересно.

Сослуживцы видели его хандру и пытались соблазнить его тощими, дезодорированными канцелярскими барышнями – бр-р-р-р-р! Те прельщали его не больше, чем чтение Джонсон.

Не хотелось ни легких забав, ни веселых интрижек. Одна только мысль о возможном сближении с какой-нибудь представительницей слабого пола вызывала оторопь и содрогание. Его сердце было безоговорочно занято двумя женщинами. Он решил, что других женщин в его жизни больше не будет.

Но дьявол, как всегда, не дремлет.

Напряжение надо было как-то снимать. Однажды, находясь в командировке в Амстердаме, решил посетить пресловутую улицу красных фонарей. Когда-то в молодости он уже приходил сюда, так сказать, на экскурсию, но девушек не навещал. Запомнилось, что персонал здесь был ужасный, дамы – немолодые, страшненькие.

На этот раз жрицы любви ему понравились – подтянутые, ухоженные. Он выбрал одну из них. «Деньги вперед, – объявила девушка. – Семьдесят долларов за двадцать минут. Меня не касаться, не ласкать, не поворачивать. Все это за дополнительную плату. Если кто нарушает правила, я вызываю полицию. Раздевайтесь и ложитесь на спину». Девушка взяла салфетку, надела ее на несколько поникший от удивления жезл любви – видимо, чтобы прикрыть лобок. Герман почувствовал себя ребенком в подгузниках. Барышня натянула ему резинку и начала готовить клиента. Затем деловито произвела с ним необходимые действия и объявила: «Ваши двадцать минут истекли, одевайтесь». «Нет, такая любовь мне точно не нужна», – подумал Герман, сконфуженно покидая улицу, считающуюся образцовым европейским храмом страсти.

«А есть тут приличный свинг-клуб?» – спросил он у друзей, когда оказался по делам в Кельне.

В клубе было полтора десятка голых мужиков и всего две дамы – слишком много желающих добраться до женщин. Конечно, там была неплохая музыка, много шампанского, но не этого же он здесь искал. В конце концов ему удалось «добиться взаимности» от одной из дам, но та уже, видимо, изрядно устала и особого интереса к соитию не проявила. «Какая гадость, зачем я сюда пришел?»

Надо было как-то менять жизнь.

Друзья рассказали Герману, что формируется группа для полигонных испытаний аппаратуры, в разработке которой он когда-то принимал участие. Никто не хотел ехать на этот полигон, в эту дыру, да еще поздней осенью. Герман же обрадовался – континентальный климат, все незнакомые – как раз то, что надо. Подписал договор и отправился в Капустин Яр.

Сильный, свистящий ветер выметал и вычищал голову. Место унылое: голая, вымоченная дождями, прокисшая степь. Тем не менее ему все нравилось – он чувствовал себя здесь до странности отчужденным от собственного «я». Потеряться – это как раз то, что ему сейчас требовалось.

Командированные – все как один пьющие. Персонал предприятия и гостиницы – молодые упитанные казашки, похожие на деревянных матрешек. Их черные, прилизанные волосы и словно нарисованные раскосые глаза с эпикантусом вызывали у Германа оторопь.

Капустин Яр – неплохое место для того, кто хочет убежать от своих проблем, отвлечься: соблазнов – ноль, раздражителей – тоже.

Почему так получается? Забытая богом, убогая земля. И одновременно – место, где отрабатывается передовая космическая техника. Создателя, видимо, мало интересуют примитивные технологии землян, игрушки нищего духом биологического вида. Человечеству, похоже, эти технологии тоже не так уж нужны – тупиковая ветвь технического прогресса. Зачем мы лезем в этот мертвый, холодный и смертельно опасный космос? Ничего не знаем о том, что делается в Земле на глубине более километра, ничего не знаем, чем живут глубины океана, занимающего более семидесяти процентов площади Земли, а мы – в космос!

Единственным развлечением здесь была баня, парилку которой Герман посещал дважды в неделю. Правда, кончилось это досадной неприятностью. Как он ни берегся в этой бане, ополаскивал кипятком скамейки, подкладывал везде собственное полотенце, все равно подхватил лобковый педикулез.

В бане, конечно, в бане – в его жизни давно уже не было женщин.

Но он находил и что-то позитивное в своем долгом пребывании в этой сырой холодной яме, в которой куется могучее оружие для защиты наших священных рубежей, – здесь хорошо думалось и прекрасно писалось. Здесь он придумал и частично написал роман об острове дураков, дрейфовавшем в Атлантике с начала XVI по конец XIX века. Работа помогала забыть о Лере, об ундинах, да и о женщинах вообще. Хотя нет, о женщинах – вряд ли. Недаром ведь он задумал роман о прославленной парижской блуднице Викторин Мёран.

Герман развлекался тем, что записывал психологические наблюдения, полагая, что это ему когда-нибудь пригодится. Расспрашивал товарищей по работе о разных вещах: о гастрономических пристрастиях, сексуальных предпочтениях, о немотивированных поступках и внезапных изменениях характера, испытывают ли они в поездках ностальгию, боятся ли темноты, шорохов, неизвестных насекомых, зверей и гадов ползучих…

Замкнутый, угрюмый, категоричный, нелюдимый, избегающий вечеринок с участием доступных раскосых девушек из медсанчасти, любящий иногда поговорить о каких-то непонятных вещах, Герман производил, видимо, странное впечатление на своих сотоварищей и соседей по гостинице. Несмотря на неописуемую пустоту и скуку окружающей жизни, после трех месяцев в Капустином Яре он почувствовал себя намного лучше: окреп и как-то настроился на то, что пора уже повернуться лицом к жизни.

Но возвращение в Петербург и последующая короткая поездка в Аахен сыграли с ним злую шутку. Лера погрузилась в свои болезни, Андрей – весь в работе… Нет, не стоило пытаться восстанавливать прошлое. После Германии Герман внезапно потерял сон, впал в депрессию и вынужден был обратиться к врачу.

Аахен, ах, мой милый!

До посадки оставалось около двух часов. Стюардессы раздали пассажирам таможенные декларации.

Заполнив свою, Герман повернулся к иллюминатору и открыл шторку. Впрочем, что там можно увидеть? Пелену белых облаков внизу, напоминающую снежную равнину? Опять в голове всплыли картины недавнего прошлого.

Чтобы попасть в Бехтеревку, нужны были справки, консультации, анализы. Он «шарил» по интернету и нашел следующее. «Это настоящий санаторий. Если вы общительный человек, вам будет там хорошо. Доброжелательная обстановка, веселые врачи, приятные процедуры – отдых от проблем, нажитых в жизни! Вы почувствуете, что лечение полностью в ваших руках. Все уютно, вкусно кормят. Таблетки плюс медитация и психотерапия. Легкие антидепрессанты. Так что ложитесь и будьте здоровы!»

Сам Герман определял свое состояние, как временное помрачение рассудка. Хотя врачи давали всему этому другие определения: «депрессивная триада», ангедония (утрата способности к радостным переживаниям), негативный склад мышления, заниженная самооценка, двигательная заторможенность, потеря интереса к жизни.

Все, что писалось о Бехтеревке, в основном подтвердилось. На коллективные беседы приводили пациенток из женского отделения. Одна девушка рассказывала, что надеется здесь избавиться от метеоризма. Она учится в университете, занимается танцами, и этот недуг ее замучил.

«Все смеются», – сказала она напоследок, и действительно все засмеялись. Были и другие поводы для смеха. Одному деду кто-то время от времени календарные месяцы путает, а еще одному пациенту – полковнику в отставке – почему-то никто не пишет. Герман внимательно выслушивал жалобы собратьев, и это поднимало ему настроение. Но окончательным своим выздоровлением он был обязан придуманной им самим хитрой игре – Герман поддакивал психиатрам, зная многие их приемы, и всячески подыгрывал им, сочиняя вещие сны. Например, про то, как он, полностью раздетый, несется на мотосанях по белой равнине, поднимая тучи снежной пыли; или протискивается в узкий пролом стены, а торчащая из кирпичей арматура раздирает ему кожу и мышцы; или влезает по веревке на спутник: он уже на полпути – поднялся на несколько сотен километров, а карабкаться еще столько же. Каждый раз, уверял Герман, в конце концов он видит свое начало, а именно тот самый момент, когда он появился в утробе матери, а потом и на свет божий.

Однако любимым номером Германа был рассказ какому-нибудь юному, начинающему практиковать эскулапу о том, что временами он становится Эдуардом Мане, а врачи специально его мучают, отказываются принести ему холст и краски.

«Вы даете мне таблетки, терзаете дурацкими вопросами, и мне от этого становится только хуже. А надо просто дать человеку возможность заниматься любимым делом. Вы мне все время суете какую-то „депрессивную триаду“. Палитра, кисти и холст – вот столь необходимая мне триада! Куда вы дели мою любимую натурщицу? Я хочу видеть Викторин Мёран!» – «Интересно, интересно! Расскажите, что вы знаете о Париже девятнадцатого века?»

И Герман рассказывал о дворцах, о нарядах, о гризетках, о газовом освещении, ну и, конечно, – о «Завтраке на траве», о «Молодой даме с попугаем», об «Олимпии». Он объяснял врачам, почему на его картинах мужчины должны быть обязательно одеты, а дама – раздетой. Да, это был забавный розыгрыш.

Но нередко Герман ловил себя на том, что действительно отождествляет себя с Эдуардом Мане и ревнует свою любимую натурщицу ко всем ее покровителям. «Ну что же, – думал он. – Небольшое раздвоение личности только поможет в написании романа».

Немного пококетничав с сестрой и положив в карман ее халата красненькую купюру, он получил доступ к своей медицинской карте и со смехом обнаружил в разделе «этиология и патогенез больного» своей медицинской карты следующую запись: «импотент без перспектив выздоровления», а еще – «латентный гомосексуалист платонического типа, не осознающий собственную сексуальную идентичность и без признаков гомосексуального поведения».

Ознакомившись с подобными выводами, Герман изменил свои истории. Теперь он рассказывал о том, что он и есть та самая натурщица Эдуарда Мане, не понимающая, какое счастье видят девушки в близости с мужчинами, и сетовал, что мужчины напрасно склоняют на все лады ее подругу Джулию Стенхоуп-Морган, упрекая ее за то, что она якобы соблазнила Эдуарда Мане и сожительствует с ним. Она, Викторин Мёран, искренне любит Джулию, та несколько раз выручала ее, и Джулии по-настоящему хорошо было только с ней.

Последствия не заставили себя ждать. В карте появилась новая запись: «блуждающий транссексуал».

Игра настолько понравилась Герману, и ее действие на его психику было столь благотворным, что в последние недели своего пребывания в больнице он прекрасно спал и ел с аппетитом молодого волчонка.

В тот же период Германа посетил некий профессор то ли из Германии, то ли из Австрии, неплохо говоривший по-русски. Врач долго расспрашивал Германа о его снах и видениях, а затем объяснил, что «использование тщательно разработанных им процедур интерпретации сновидений будет способствовать более глубокому пониманию пациентом природы собственного заболевания и конфликта, лежащего в основе его болезненных симптомов». Например, больной только что рассказал ему о сновидении, в котором его отец уезжал (символ смерти!), а сам он остался на перроне, держа за руки свою мать и бывшую подружку, и испытывал противоречивые чувства удовлетворения и вины. Психоаналитик в этом случае поможет пациенту увидеть, что в его сне отражается давно подавленное, связанное с эдиповым комплексом желание смерти отца, вспыхнувшее в момент, когда тот воспрепятствовал отношениям пациента с девушкой, уверял он Германа.

– Да, вы абсолютно правы, профессор! – подыгрывал ему Герман. – Именно так все и было, как вы сказали. Это многое объясняет, и мне уже стало легче. Единственное, в чем вы ошиблись, – родителей вашего пациента уже давно нет в живых и никто не препятствует моим отношениям с любимой девушкой. Но это совсем неважно, главное, что мне прямо сейчас стало легче. Как же я вам благодарен, огромное спасибо, профессор!

Зрачки, увеличенные линзами очков, сверлили Германа. Профессор рвался помочь пациенту, чтобы вместе найти под жизненными завалами другие источники зажимов его психики, закопанные в далеком детстве. Герман решил, что этого вполне достаточно, что пора уже остановиться и у него теперь нет особого желания увидеть глазами профессора процесс родительского соития в момент собственного зачатия. Это уже не смешно. Настала пора покинуть «дом хи-хи». «Прощай, Канатчикова дача! Надеюсь, мы больше не встретимся».

После выписки он с удовольствием вернулся к любимым занятиям – инженерным делам и незавершенным книгам.

Много работал, свободного времени почти не оставалось. Позванивал в Германию и размышлял, не навестить ли ему Леру с Андреем? Но прошло несколько месяцев, и из спокойного течения жизни Германа буквально вырвала встреча с Аликом Цукерманом и его информация о некой Ане Гордон, селебрити из Майами. Покрытые пеплом отгоревших пожаров переживания и надежды прошлого проснулись и вновь восстали в его душе.

Что ожидает его в Америке?

Самолет начал снижение. Майами уже внизу, под крылом «Боинга». А вон и небоскребы, поднимающиеся над океаном. Девочка сзади вновь заплакала. Стали видны малоэтажные дома, дороги, изгибы дорожных развязок, палисадники и зеленые поля для гольфа.