Текст книги "Вечный эскорт"

Автор книги: Саша Кругосветов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

20

Ана, Ана, та еще штучка.

У Германа было с ней много проблем. Особенно в первый год их знакомства. Сегодня, например, безмятежно, тепло, доверительно, светит ласковое солнце. А завтра? Завтра все по-другому, небо заволокло тучами, дует резкий порывистый ветер, штормит.

Ана, как Питер, переменчива в каждой мине.

В чем причина таких изменений?

Ана всегда была первой. Первой и единственной! Она не привыкла делить милого друга с кем-то еще. А тут с самого начала нужно было привыкать к другому амплуа. Правда, можно было и отказаться, но она ведь пошла на это, согласилась с тем, что не первая. Пусть любимая, пусть драгоценная. Но не первая. Вторая, явно вторая. У Германа семья, он живет с другой женщиной. В физическом смысле, если можно так выразиться, он Ане не изменяет. Но каждый день бок о бок, заботы, быт, хозяйство – все с другой. А та, другая, – подруга и жена. И вся его личная история была, есть и будет – да, да, не надо закрывать на это глаза, – будет с той, другой.

Герман, конечно, благородная натура, Ана отдавала ему должное… Он не оставит в беде свою Леру. Пятнадцать зим и лет вместе – нешуточный срок, можно сказать – целая жизнь. Ана видела цельность его характера, надежность, определенность, умение подставить плечо. А его несчастную жену жалела. Иногда осторожно расспрашивала Германа, каковы перспективы лечения… Старалась не называть соперницу по имени. Говорила намеками, в безличной форме. Герман тоже не называл Леру по имени: «она, она…» или «наблюдается то-то, врачи говорят, пока прогресса нет, перспективы неясны…».

– Я хочу, Герман, чтобы ты не падал духом. Сопереживаю твоей жене и, поверь, хорошо понимаю ее мучения. Я ведь не какая-нибудь злыдня, пусть у нее будет все хорошо, – часто говорила Ана.

Она хорошо запомнила тот первый разговор, когда Герман сказал, что никогда не уйдет от жены. Он добавил, что готов на любые их отношения, но не может предложить большего, хотя ни за что сам не откажется от Аны, которую искал так долго и наконец нашел. Он примет любые условия, на которые она согласится. Герман любит ее и будет любить, независимо от того, отвечают ему взаимностью или нет. Будет помогать во всем, в том числе и материально. Ана свободна от любых обязательств, свободная женщина. Что бы между ними ни было, она может любить, кого хочет, встречаться, с кем захочет, строить личную жизнь так, как у нее получится. Герман будет рад, если она встретит человека, которого полюбит, с кем почувствует себя спокойной и счастливой.

– Ничего от тебя не требую. Хочу видеть тебя, быть рядом тогда и столько, сколько ты сама захочешь, в любом качестве – нежным другом, любимым братом, просто любимым.

Ответ Аны не замедлил себя ждать, недели через полторы, во время их разговора на другую тему, – вначале коснулась главного как бы мимоходом, вроде бы невзначай, будто речь шла не о самом важном, а потом, как всегда, перешла в решительное наступление.

– Что касается нас с тобой – пусть все остается как есть – но не братом, конечно. У меня уже есть любимый брат. Не скажу, что мне нравится эта ситуация. Принимаю тебя со всеми ненужными мне довесками и кутулями. Но я собственница и не смирюсь с тем, что вторая. Ты не представляешь, как меня бесит, когда ты говоришь: «мы были, мы отдыхали, с нами приключилось…» Зачем повторять это ужасное «мы, мы, мы»? Я знаю, ты путешествовал с женой. Почему я должна выслушивать рассказы о твоей жизни с другой? Чем она лучше меня? Она не лучше меня, она хуже. Не спорь со мной, я лучше. Зачем ты споришь, хочешь, чтобы я ушла? Я красивей и лучше. Да, да, красивей. Для чего ты мне все это рассказываешь? Я же не говорю о себе, с кем, когда и куда отправляюсь… Мне тоже есть что рассказать. Зачем вообще ты начал этот разговор? Я – твоя женщина, тебе этого мало? Разве можно со мной делиться воспоминаниями о прежних подружках? Какой-то эксгибиционизм, честное слово, меня от этого коробит. Не надо лишних слов. Пусть все будет как будет. Откуда мы знаем, что случится дальше? Пути Господни неисповедимы.

«Вот это женщина – огонь и натиск, – восхитился Герман. – Браво, Ана, браво ундина. А говорят, у русалок холодная рыбья кровь».

Видимо, в этом и состоял конфликт, который она постоянно несла в себе, загоняя внутрь ощущение дискомфорта, который испытывала от того, что пришлось смириться с непривычной ролью второй. Искала словесные формулировки, которые могли бы ее успокоить, помогли бы смириться. В ее речи иногда проскальзывали сентенции типа: «У каждой женщины должен быть кто-то» – дальше следовало нечто невнятное типа: патрон, босс, мужчина, который взял бы ответственность за ее жизнь. Или еще вариант: «Не волнуйся, дорогой, я с тобой». Что означает «я с тобой»? Скорее всего: «Я свободна, я должна устроить свою жизнь, но мне никто не нравится. Мне нравишься ты, ты мне подходишь, но ты женат. Поэтому пока я с тобой». Видимо, это следовало понимать именно так. «Я с тобой» – довольно беспомощная попытка смазать ситуацию внутреннего конфликта представлений о жизни и самой жизни как таковой, будто бы словами и формулировками можно снять какие-то проблемы.

Наверное, поэтому между ними и происходили пустые ссоры и размолвки, мучительные в первую очередь для Германа. Хотя как знать. Возможно, она переживала не меньше. Подобная ситуация, видимо, не укладывалась в модель привычных для Аны отношений с милым другом, нежным любовником и могущественным покровителем. Хотя откуда Герману было знать, как она привыкла строить отношения? Ана казалась открытой, но на самом деле она никогда не рассказывала ему о своей личной жизни.

– Почему ты говоришь со мной как со своей секретаршей?

– Ана, я просто напомнил тебе, что мы не договаривались, когда конкретно свяжемся по телефону.

– Неправда! Ты забыл, ты всегда забываешь, о чем тебя просят. Ты невнимателен ко мне. Пей гинкго билоба. Я просила тебя позвонить, а ты просто взял и забыл.

– Ничего ты не просила.

– Послушай сам, каким железобетонным голосом ты разговариваешь. Словно отчитываешь меня. Посмотри, на нас уже оборачиваются. Так нельзя обращаться к девушке. Я пришла с тобой поужинать. У меня было прекрасное настроение. А ты себя так ужасно ведешь. Совсем не по-мужски. Ты ведь взрослый, очень взрослый, ты должен быть добрее, снисходительней. Неужели ты не понимаешь, что так нельзя вести себя с девушкой. Конечно, я девушка, чему ты удивляешься? Я ведь не замужем, значит, я мисс. Ты меня очень обидел.

– Но я говорю с тобой нормальным тоном.

– Ты бы сам себя послушал! Говоришь ужасно, будто поручения даешь.

«Какие глупости, – думал Герман. – Зачем я должен это выслушивать? Зачем мне это надо? Не стану заниматься разборками и оправдываться не буду. Поужинаем, а завтра утром уеду. Я привязан к Ане, но всему есть предел. В конце концов, будем просто дружить. Как брат и сестра».

– У-у-у-у! Ты сказал: как брат и сестра – или мне показалось? Не сказал, а подумал? А как же я услышала? Или мне показалось? Что ты мямлишь, говорил или не говорил? Пожалуйста! Это твой выбор, как скажешь, так и будет. Только чтобы потом не идти на попятную.

– Почему ты кокетничаешь с официанткой? Оставайся, а я пойду! Как это не кокетничаешь? А зачем ты рассказываешь ей небылицы про подземные гроты в Москве? Пошутил? Не понимаю таких шуток. Коне-е-ечно, ты всегда прав. Сидишь с молодой красивой девушкой и позволяешь себе отпускать шуточки официантке. Это же просто о-фи-циантка. Ты не заметил, как армяне за соседним столом смотрят на тебя? В какое положение ты меня ставишь?

– Ты душный, все время душишь! Давишь… Неужели непонятно? Эти бесконечные объяснения в любви! Не даешь дышать. У меня должна быть свобода, должно быть личное пространство. Вспомни: как только ты приехал в гостиницу в Петербурге, я просила дать мне пару часов, чтобы прийти в себя, принять душ, а ты ворвался в номер, потом в душевую. Ты не подумал обо мне. Я бы о тебе позаботилась.

– Ты сама пригласила меня в душ. А что касается номера, не врывался я! У меня нет такой привычки.

– Еще бы ты врывался… Но ведь зашел, зашел ведь! Ты забыл, забыл. И чуть встретились – сразу пристаешь ко мне. Это происходит каждый раз. Никогда не дашь мне отдышаться. Берешь пальто, начинаешь суетиться. Давишь – это твоя привычка, я говорила об этом тысячу раз. Ты забыл: нельзя на девушку без конца давить, Капитан Очевидность. Давишь письмами, душишь, не даешь дышать.

– Хорошо, я не буду писать и звонить.

– Это что еще? Обиделся, как мальчик. Скажи, из-за чего ты обиделся? Что мы не обнимались этой ночью? Ах, обиделся, что с ним не спят. Как в третьем классе. Ну ладно – в седьмом. А ты задай себе вопрос почему. Может, ты сам в этом и виноват? Подумай лучше, почему так происходит.

– Не понимаю, объясни.

– Я уже говорила, бесполезно, все равно не поймешь.

– Ну скажи все-таки, попробую услышать тебя.

– Не скажу.

– Почему?

– Не хочу. Я шесть раз говорила тебе об этом, зачем зря тратить силы?

– Не трогай мои руки. Не надо меня трогать. Это мои руки, мое тело, что хочу, то и делаю с ними. А как ты хотел бы?! Ты даже не поздравил меня с Новым годом!

– Но ведь ты была в круизе, и там не было телефонной и интернет-связи. Я сколько звонил, писал, ты не отвечала.

– А в новогоднюю ночь мы пришвартовались и связь была. Мог бы и поздравить. Нет, он еще дуется – не поздравил меня с Новым годом, а теперь обижается, что его не обнимают. Это возмутительно. Скажи, что ты хочешь. Скажи. И я отвечу, что этого никогда не будет.

Ана трепетно относилась к своей внешности. Много занималась собой – массаж, маски, стилисты, маникюр, ультрафиолет, душ-душ-душ-душ – «не могу же я ходить как чушка!». Модные тряпки, обувь. Плюс йога: что-то в стиле Ошо с привкусом других восточных духовных практик.

– Я благодарна судьбе за то, что она дала мне прекрасное тело. Можешь думать и говорить что угодно. Все равно я знаю, что красивая. Красивых вообще мало. По-настоящему красивых.

Герман отмалчивался – он не совсем соглашался с такой ее оценкой. Ана – шикарная, эффектная, иногда – просто сногсшибательная. Она ему очень нравится. Но красивая? С кем ее можно сравнить? В каком-то смысле с Умой Турман. Ума Турман – та просто страшненькая, но временами – абсолютно неотразимая. С Дайан Крюгер, Рэйчел Тейлор, Кейт Бекинсейл, Эль Макферсон, Жизель Бюндхен[71]71
  Дайан Крюгер – немецкая актриса, фильмы «Троя», «Бесславные ублюдки».
  Рэйчел Тейлор – австралийская актриса, фильмы «Трансформеры», «Фантомы», «Фантом».
  Кейт Бекинсейл – британская актриса; в 2009 году журнал Esqui re назвал ее самой сексуальной женщиной из ныне живущих.
  Эль Макферсон – австралийская топ-модель по прозвищу «мисс Тело».
  Жизель Бюндхен – бразильская супермодель, одна из бывших ангелов Victoria's Secret.


[Закрыть]. Все без исключения – долговязые, угловатые и «неправильные», но потрясающие – нет слов!

Однажды Ана прибежала на встречу – это было сразу после ее болезни (ринит, ОРВИ или что-то в этом роде) – бледная и осунувшаяся.

– Как ты исхудала и побледнела, дорогая. Тебе плохо? – не удержался Герман.

– Почему ты считаешь возможным так со мной говорить? – взорвалась Ана. – Не понимаешь? Ты сказал, что я плохо выгляжу. Плохо выгляжу – значит, некрасивая. Разве можно говорить девушке, что она некрасивая? Я красивая. Здесь нет ни одной такой, как я. Красивей, кстати, твоей жены. Я видела ее фотки, даже сравнивать нельзя.

В другой раз Герман не удержался и стал рассуждать, что красота женщины не в правильности и симметрии.

– Ты мне безумно нравишься. Но у тебя есть диспропорции. Ты угловатая, грудь маленькая, лицо аскетичное, кожа натянута, но общее впечатление – потрясающее. Может, из неправильностей и рождается красота?

– У меня грудь не маленькая – второй размер. И вообще… Хочешь сказать, что я некрасивая? Я прожила трудную жизнь. Женщина живет совсем не так, как мужчина. А я, если хочешь знать, горжусь тем, что сохранила красоту.

Ана сидела в халате на голое тело, с распущенными волосами, глаза сверкали от возмущения. Она вскочила и сбросила с себя халат.

– Пойду по коридору голой. Посмотрим, сколько мужчин выйдет поглазеть на меня. И минуты не пройдет – они повылезают из своих номеров. Ты этого хочешь? Смотри внимательно на все, что будет, и тогда, может быть, поймешь, красивая я или, как ты утверждаешь, угловатая.

Герман подумал, что она запросто может это сделать.

Часто бывало, что после подобных размолвок они расставались натянуто. Но Ана тем не менее всегда провожала Германа на вокзал. На прощании обнимала, прижималась всем телом и говорила:

– Приедешь, сразу позвони, буду волноваться.

Через пару часов сама набирала его телефон. Герман ехал в поезде и ждал – знал, что Ана позвонит.

– Как ты, Герман? Слушай, у меня плохое настроение из-за того, что расстались не так. Как ты? Ну, ты не думай. Это пустяки. Я уже скучаю по тебе. Ты не должен расстраиваться. Обещаешь? Ты сам виноват. Знаешь, я не люблю, когда ты говоришь со мной железобетонным голосом. Ну да, ты объяснил, я теперь поняла. Значит, ошиблась. Все хорошо, Герман. Я с тобой. («Опять это ужасное „я с тобой“!») Приедешь – сообщи. Обнимаю, целую. Ты не думай, я очень крепко тебя целую. Завтра будешь на работе? Обязательно позвони мне. Можешь написать, но лучше звони. Мне больше нравится, когда мы говорим.

Что на нее напало? Позвонил в неподходящий момент или накопилось раздражение? Ана бросила по телефону резкое: «Какие у нас отношения? О чем ты говоришь? Вообще не понимаю, какие у нас с тобой отношения». Сколько холода, отчуждения! Герману показалось – земля разверзлась и хрупкие, летящие, солнечные готические замки, которые он строил, рухнули в одно мгновение. Послал ей полное отчаяния письмо.

Вот и наступило то, что должно было случиться. Твое равнодушие, разочарование…

«А какие у нас отношения?» – так ты сказала.

На что я мог рассчитывать? Ты давала надежду. Быть с тобой, обнимать, целовать, любить… Как я ликовал, когда ты сказала, что хочешь провести со мной свой день рождения!

Вспоминаю слова Маркеса: «Не дай себе умереть, не испытав чуда – спать с тем, кого любишь». У меня это уже случилось.

Не знаю, что ты думаешь обо мне, что ты думаешь о нас с тобой.

Я, наверное, сумасшедший. Жить надеждой, что меня полюбит сказочная принцесса… Я недостаточно свободен, недостаточно обеспечен и не слишком молод. Мне почему-то казалось, что все окупится моей любовью. Получается, что ошибался. Но от этого мое чувство к тебе никак не меньше.

Что мне теперь делать? Без тебя жизнь станет серой и неинтересной. Ты – лучшее, что было в моей жизни. Пишу это письмо, и мне кажется – умираю. Умираю без тебя, Ана.

Все бы отдал за слова, которые ты писала так часто в те месяцы. Каждый день, каждое утро и каждый вечер ты писала мне, именно мне: «целую», «обнимаю», «целую крепко»!

Люблю, умираю от любви.

Возможно, я, сам того не понимая, заставил тебя страдать. Прости, родная, наивного, влюбленного человека. Спасибо за счастье, которое ты мне дарила… Почему, почему после всего этого я тебя теряю? Не знаю… Не могу судить об этом. Возможно, ты права… Женщина всегда права.

Что бы ни случилось, я буду ждать. Может, когда-нибудь ты вновь повернешься ко мне. Сколько придется ждать? Неважно сколько. Ждать совсем нетрудно.

Вспоминаю каждую минуту с тобой. Люблю, боготворю…

Тогда, в первый год их романа, подобные конфликты и переживания казались им очень важными и серьезными. Со временем оба научились посмеиваться над своими обидами, страхами и любовными замираниями. Со временем научились доверять друг другу. На это письмо Германа Ана отреагировала мгновенно. Она позвонила:

– Герман, ты же не мальчик наивный. Ну что ты напридумывал себе, скажи на милость? Ничего такого не было и нет. «Встань с колен и не пачкай наши брюки». Ни о чем не думай, я с тобой. Хочешь, чтобы я раскрылась, – не дави. Приезжай, буду рада тебе, обнимаю и целую. И конечно, целую – очень, очень крепко, а как без этого?

21

Германа пригласили сделать доклад на курсах сценаристов об эстетике импрессионизма. Завучем курсов была Ана, а мастером, ведущим группу, – Виталий Добров-Шмелев. Он и представил слушателям Германа.

Выступление было принято хорошо. Потом пошли втроем в ресторанчик.

Ана чувствовала себя неважно, простудилась, ее знобило, и вскоре она решила уехать. На прощание шепнула Герману:

– Не расстраивайся, я все равно с тобой. И не надо меня провожать. Ты ведь пока в Москве. Отлежусь и завтра приеду к тебе в гостиницу. Созвонимся.

– В чем смысл моего существования? – грустно произнес Добров-Шмелев, задумчиво глядя вслед уходящей Ане; он выпил уже третью кружку пива, и его тянуло на философию. – В чем смысл ее существования? Вот взяла и ушла. Была, а теперь раз – и нет ее. А она, между прочим, нравится мне! Даже очень нравится.

«Не по адресу обратился ты, мил человек. Не перед тем душу изливаешь», – подумал Герман.

– Трудно найти смысл. Вот ты, к примеру, не пьешь, а я пью. Я – пьяница, это верно, но совсем не потому, что пью. Все ровно наоборот – пью, потому что по природе пьяница. Смысл всегда ускользает, он оказывается за рамками нашего понимания. Как тут не пить? Декарт хотел отбросить все лишнее. Он оставил только то, в чем мы, человеки, безусловно, уверены. Во-первых, о себе мы можем сказать однозначно, что существуем, потому что мыслим. И где-то обретается нечто остальное, о чем мы почти ничего не знаем. А оно тоже существует. Это и есть Господь – единственный источник сущего. Да, надо сказать еще о пространстве, у которого есть только размер и больше ничего. Вот так Декарт, Картезий на латыни, отсекал, отсекал все лишнее. Как скульптор. А что осталось? Ничего. Что в сухом остатке? Постулат… о полной бездуховности материи. Но я с этим, между прочим, ап-псалютно не с-сгласн. Мы в России не признаем чистилище, которое отделяет материальный и загробный миры. Для нас материя и дух слиты в березовой роще на просвет утреннему солнышку, одно от другого не-от… делимо. Все духовно, и везде дышит Дух Святой. И в этой кружке, и в пиве, и уж тем более в этом котяре… Виталий протянул коту кусок рыбы:

– Хочешь перышко от воблы, котяра? Не хочет. Потому что сабражает. Соленое, что ли, перышко от воблы? А Картезий сомнений ищет. Но надобно бы верить – без веры жить невозможно. Ну а как верить? Скажи мне, Герман, ты же умный человек, как верить, если все вокруг сон? «Данность тел» недоказуема, хотя и в-в… в-в-высшей степени в-вероятна, а сомнение, связанное со сном, – оно вообще не-пре-одо-лимо! Вот поэтому я агностик. Мы с тобой спим. Но сон наш пока что очень интересный. Потом пришел Лейб… Лейбнц… Ты хоть понимаешь, о чем я? Не понимаешь. Как ты можешь что-то писать, если не понял самого главного? Гармония, во всем должна быть Гармония. Между существом и явлением. Между причиной и следствием. Между душой и телом. Для чего мы живем? Я пишу стихи для своей любимой. А она уходит к другому, который не может дать ей и десятой доли моего чувства. Или вот Ана, замечательная девушка. Ты спросишь, что в ней замечательного? Интересная, стильная. Посмотри вокруг – никого даже близко нет, кто мог бы с ней сравниться… В наше время, кстати, гламура везде навалом. Гламурные в своих местах собираются, у них своя тусовка. А эта – без заскоков. Нормальная, с ней говорить можно. И неглупая. Звезда экрана, подиума… Но она не с ними, она с нами! Спрашивается, что она здесь с нами делает? Работает у Векшина! Работает, кстати, за гроши. Думаешь, ее зарплаты хватит на жизнь – на классные шмотки, массаж, маникюр, на курорты, где она отдыхает? А Векшин, между прочим, держится за нее. Очень доволенней… лен ею. Ана – быстрая, везде успевает, со всеми договорится, всех обаяет, на нее можно положиться. То, что надо, будет сделано вовремя. Она работает как часы. Я спрашиваю: «Зачем тебе это, Ана?» Молчит, не дает ответа… У нее комплекс отличницы.

Виталий допил очередную кружку и продолжил рассуждения о природе загадочной Аны.

– Я обращаюсь иногда к слушателям, интересуюсь, как они тракт-туют тот или иной рассказ, получивший Хьюго. У хьюг-лауреатов бывает подчас упаковано так, что хрен поймешь, о чем вообще речь. Все тыр-пыр, ничего сказать не могут. Ладно, говорю, а ты, Ана, что скажешь? Она раз-раз – и по полочкам разложила. Во-о-от… и человек неплохой, людей понимает. У нас с ней хорошие отношения. Пару раз в кино сходили. Знаешь, было дело, потянуло меня к Ане. Но потом понял – не по зубам мне эта девочка. Да и нет у поэта денег, чтобы такую женщину обеспечивать. А ты задайся вопросом: как в ней самое разное сочетается? Все эти поп-звезды, олигархи, известные на Западе режиссеры… Английский язык, конечно, помогает. Еще и арабский учит! Она просто знает, что всегда найдется человек, который даст деньги на Абу-Даби. Что все почтут за честь обеспечивать ее красивую жизнь и отдых «за так». Может, так оно и есть. Я бы, например, почел за честь. Но у меня нет таких возможностей, пуст карман у поэта. Она, кстати, не обязана за это любить этих всех. Непохоже на нее. Хотя откуда я могу знать? Ана не говорит о личной жизни. Может, раньше и были шуры-мыры, я имею в виду олигархов, а теперь, думаю, нет у нее особых отношений со спонсорами. Впрочем, откуда мне знать? Может, и неправда все это…

Герман попытался изменить тему разговора, но Виталия не так-то просто было сбить.

– Нет, ты меня послушай! Антон Синельников до сих пор мечтает устроить ее на телевидение, а она – ни в какую. Антон врет много, но почему-то во всех делах ему сопутствуют деньги и успех. А я, дурачок, всегда правду-матку режу. Вот и сижу без гроша в кармане. Да, вот что, эта Ана, ну та, что ушла, – помнишь ее? Помнишь, это хор-р-рошо. Она похожа на Холли Голайтли из «Завтрака у Тиффани»[72]72
  «Завтрак у Тиффани» – романтическая комедия, снятая режиссером Блэйком Эдвардсом с участием Одри Хепберн и Джорджа Пеппарда. Экранизация одноименного произведения Трумена Капоте.


[Закрыть]. Холли знаешь? Только покруче будет. Образованней и тоньше. А еще умнее. Другой у нее масштаб. Так что куда мне со свиным рылом в калашный ряд. Не понимаю, как в ней это все одно с другим совмещается. Необыкновенная женщина. В ней есть величие. Да, да, не смейся. Величие, царская осанка, достоинство, зрелая простота. Ве-ли-чие… и упадок. Почему упадок? Выбирает легкий путь. И неправильный. В ее натуре… соединение элементов, обуславливающих… обуславляющих… ее великолепное и без-смысленное с пр-р-ркти-ческой точки зрения суще-ществование. Хотя, кто я такой, чтобы судить ее? Она, наверное, тоже любви хочет… Любви и счастья. Разве не в этом смысл всего, как ты думаешь? Кстати, доклад ты, Гера, неплохой сделал. Хотя меня лично эстетика импрестинистических францусцев ну никак не интересует. Уважаю, но неинтересно. Импрессинизм и самодержавье – вещи не-сов-местные! А животных я люблю. И пишу о них. Мне это понятней. Какой-нибудь бестиарий. «У лангуста – в глазках пусто. Обкургузьте мясопуста!»

Мы были в августе, как на необитаемом острове. Одни в квартире, в жизни.

– Ана, ты была замужем?

– Нет, дорогой. Выйду замуж, когда полюблю.

– Ты никогда не любила?

– Получается, нет. Была знакома с человеком. Мне казалось, у нас могло бы сложиться. Мы оба заинтересовали друг друга. Заинтересовали – не то слово. Бывает так, хорошее совпадение, что ли… Но он внезапно пропал. Не то чтобы исчез. Как бы это сказать – мне перекрыли доступ к нему. Кто перекрыл? Нашлись люди. Серьезные люди. В общем, мне было до него не добраться.

– А в остальных случаях? Неужели никто не делал предложения?

– Были, конечно, отношения. И предложения делали. Один олигарх хотел, чтобы я стала его второй женой. Нет, были и нормальные кандидаты в женихи. Много вопросов могла бы решить. Жилье получить. В то время я к этому несерьезно относилась, потому и осталась ни с чем. До сих пор девочка-лимитчица. Квартиру снимаю.

– Почему же не вышла замуж? Не нравились эти люди?

– Ну как не нравились? Раз были отношения, значит, нравились. Просто знала, что ничего не получится.

– Если было все хорошо, почему ты решила, что не получится?

– Потому что чувствую предел отношений. И наперед знаю, когда он будет. Зачем выходить замуж, если вскоре придется разводиться?

– Просто ты никого не любила. Полюбила бы человека, пошла бы за ним на край света. Не думала бы ни о каком пределе.

– Может, ты и прав – не знаю.

– А каков предел наших с тобой отношений, что скажешь?

– Года четыре. Может, и больше. Если не будешь на меня давить, у нас может получиться хороший союз. Ты хочешь полной взаимности. Но я пока не могу дать тебе этого. Ты слова любишь, а надо судить по делам. Мы с тобой близкие люди. Очень близкие. Я к тебе привыкла. Если ты не звонишь, я места себе не нахожу. Беспокоюсь, не случилось ли чего. Я с тобой по телефону говорю столько же, сколько с мамой. А маму я очень люблю. Знаешь, Герман, я тебя люблю не меньше, чем маму. Может, даже больше. А тебе нужно еще больше. Но что есть, то есть.

– Помнишь, месяц назад я был в Москве? Мы зашли в номер, я помог разложить твои вещи. Ты переоделась и открыла дверь ванной. Я сказал тогда: «Люблю тебя, Ана». Ты прошептала что-то как бы невзначай. Но я услышал. Ты сказала: «Я тоже тебя люблю, Герман». Ты ведь сказала именно так?

– Возможно, я тогда так и чувствовала. Странный ты человек! Любят ведь не за то, что кто-то любит тебя. Если любят, то просто любят. И не требуют ничего взамен.

– Я и не требую, всегда говорил и сейчас скажу: «Ты свободна». Я ведь не расспрашиваю тебя, что ты делаешь, когда мы не видимся.

– Повторяю в тысячный раз: не дави на меня. Я только начинаю раскрываться, ты опять давишь. Как ты можешь требовать от меня чего-то, когда сам несвободен? Живешь с другой женщиной. Когда-нибудь моя жизнь изменится. Можно ведь встретить человека и в сорок лет. В моей семье все будет не так, как в других семьях. Я, конечно, не буду изменять мужу, и потом… муж все ночи будет проводить со мной. Он не поедет без меня по делам, в командировку. Если ему надо будет куда-то, вместе поедем. На поезде – так на поезде, на самолете – значит, на самолете. Но каждую ночь я буду с мужем. Нет, нет, детей не хочу. Понимаешь, Герман, я росла без отца. Мама ушла от него. А потом у нее появилась другая семья, она встретила и полюбила другого человека. Я с отчимом росла. Мама родила от него. У меня сводный брат есть. У него татарское имя – Гумар, я его очень люблю. Когда мы с тобой познакомились, первое, что я подумала, – «этот мужчина похож на Гумара». Иногда я мысленно называю тебя Гумаром. И с отчимом у меня, кстати, тоже хорошие отношения, он меня не обижал. Но все равно отчим – не отец. Недополучила я в детстве заботы и ласки. Хочу, чтобы меня любили, обо мне заботились. Я рано уехала из дома. Вначале в Пермь. Там с бабушкой жила, а училась на филфаке. Бабушку я любила. А потом она умерла, умерла у меня на руках. Ты не представляешь, как это тяжело. И тогда я перебралась в Москву. Рано стала самостоятельной, почему я должна иметь детей? Я такая красивая. И недолюбленная. Хочу жить для себя. И чтобы меня любили. И чтобы никто никогда не посмел меня обижать. Один человек организовал мне день рождения. В классном ресторане. Пригласили известных людей. Все было на уровне. А потом ему что-то не понравилось. То ли я не то сказала, то ли не так на него посмотрела. Он наговорил мне черт знает чего. И неумная, и взбалмошная, и положиться нельзя – в общем, по пунктам – зачем я все это повторяю? Это был для меня такой удар. Я заболела. Да, да, я долго болела. Почему ты хмыкаешь, что здесь смешного? Могу и не рассказывать. Не хмыкаешь? Ну, извини, мне показалось. Итак, я долго болела. И для себя решила, что никто больше не будет меня обижать. Никогда и никто. Не допущу, чтобы ко мне относились неуважительно, будто я без роду без племени, будто меня на помойке нашли. У нас с тобой, кстати, было уже такое. Не поздравил меня с Новым годом. Кокетничал с официанткой. И почему ты всегда споришь со мной? Нет чтобы уступить. Ты должен быть мудрее, мягче. Да, ты очень добрый. Многое для меня сделал. Заботишься обо мне. Дал возможность переехать на эту квартиру. Мне она очень нравится. Сколько раз ты отправлял меня то в круиз, то во Францию, на Канары. Не могу я жить в русском холоде. Зима для меня – смерть. Спасибо тебе – благодаря твоей заботе каждые три-четыре месяца я загораю на южном солнце. Мне необходимо солнце. Иначе я умру. Вспоминаю, как нам было хорошо в Дубае. Феррари-парк! Ужин на башне Бурж-Халифа! Ты благородный, чудный. Мне хорошо с тобой. Я тебе благодарна за то, что никогда не задаешь лишних вопросов. Ты ведь видел и слышал, как ночью ко мне приходили эсэмэски и я отвечала на них. А потом уехала в Ниццу. Ты понял, что кто-то дал деньги на поездку. Я тогда дружила с двумя итальянцами, моряками с круизного лайнера. И когда я улетела во Францию, ты знал об этом, но ни разу не спросил: что, как и с кем? Квартиру в Ницце мне оставил приятель, он сам был в отъезде и передал ключи через знакомых. Мне там с самого начала было плохо. Я скучала по тебе. И по два раза в день звонила, ты помнишь? Все думала, как хорошо, если бы мы были вместе. А потом, месяца через четыре, мы действительно поехали туда. Было весело. До сих пор вспоминаю, как нам было хорошо.