Текст книги "Фарцовщик (СИ)"

Автор книги: Руслан Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Эдуарда я нашёл там же, где всегда находил, – на платформе у «Сто девятого километра», в промежутке между двумя электричками, когда народа мало и можно стоять и разговаривать, не понижая голоса. Было холодно, изо рта шёл пар, и редкие люди на платформе жались к столбам с расписанием, будто те грели.

Он увидел меня издалека и не обрадовался, но это было привычное «не обрадовался», рабочее, а не тревожное. Портфель стоял у его ног, как всегда, кожаный, потёртый по углам.

– Виктор. Не вовремя, у меня через двенадцать минут электричка.

– Мне минуты хватит. Ты знаешь человека по фамилии Резник?

Двенадцать минут у него, может, и было, а вот лицо у него изменилось за одну секунду. Не испугалось – как-то закрылось, будто он захлопнул дверь, которую я даже не видел приоткрытой.

– Откуда ты его знаешь? – спросил он, и голос у него стал тише, хотя на платформе и так было почти пусто.

– Он меня знает. Приезжал, разговаривал. Предлагал работать через него, за треть.

– И ты?

– Отказал.

Эдуард посмотрел вдоль путей, туда, где рельсы сходились в одну точку у горизонта, и я впервые за всё лето и осень увидел, что он не знает, что сказать. У него всегда была фраза наготове – про пакеты, про жвачку, про то, что правду рассказывают коряво. А тут он молчал секунд десять, и это молчание было красноречивее любого ответа.

– Зря, – сказал он наконец.

– Почему зря? Ты же сам говорил, что я в этом деле никому не свой и не должен быть.

– Свой – не свой, это одно. – Он поднял портфель, поставил его на скамейку, будто хотел, чтобы руки были заняты чем-то, кроме нервного сжимания. – А Резник – другое. Ты хоть понимаешь, на каком он этаже сидит?

– Ты мне скажи.

Он снова замолчал, на этот раз дольше, и я не торопил, потому что видел: он взвешивает не то, врать или нет, а сколько правды можно мне дать, чтобы я понял, но не наделал глупостей от испуга.

– Помнишь человека с кругляшами? Летом ещё я тебе про него говорил.

– Одиннадцать николаевских десяток. Я отказал.

– Отказал, и правильно сделал. – Эдуард сел на скамейку рядом с портфелем, и я сел тоже. – А знаешь, кому он в итоге понесёт, если не тебе? Не мне, я в этом не участвую и участвовать не буду ни за какие деньги. Он понесёт тому, кто такие вещи берёт всегда и без вопросов. А таких людей в этом районе один, максимум два, и один из них – Резник.

– Ты точно знаешь, что это он, или предполагаешь?

Эдуард пожал плечами, и в этом движении было больше честности, чем в любом прямом ответе.

– Знать наверняка про такое нельзя, Виктор, это не та область, где дают справки. Но я двадцать лет на этой станции стою, и я вижу, кто с кем здоровается на вокзале, кто кому машину подгоняет, кто у кого спрашивает разрешения, прежде чем взять крупную вещь. Резник в этих делах не последний человек. Про золото я не удивлюсь, если он и есть тот самый второй этаж, до которого доходят кругляши, когда обычные, вроде меня, от них шарахаются.

– А ты откуда всё это про этажи знаешь, если сам ни разу не поднимался?

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который случайно попал пальцем в старую рану.

– А я поднимался, Виктор. Один раз, в семьдесят третьем, мне было двадцать два, и мне тоже казалось, что я аккуратный и меня не тронут. Ничего не случилось, если тебе интересно, я вовремя остановился и с тех пор хожу по земле, а не по этажам. Но я видел, как выглядят люди, которые поднялись и не остановились. Они не выглядят напуганными, Виктор, вот что страшно. Они выглядят уставшими, как будто им давно всё равно, чем это кончится, лишь бы кончилось.

– А что там, на втором этаже?

– Восемьдесят восьмая, Виктор. Я тебе ещё тогда говорил: по ней дают срок, после которого не возвращаются, а бывает, что и не дают ничего, а ставят к стенке. Это не мои слова, это статья такая существует, и существует не для того, чтобы её боялись абстрактно. Люди, которые крутятся вокруг этой статьи, живут иначе, чем мы с тобой. У них другая цена ошибки.

– Резник мне не золото предлагал. Треть с моего оборота.

– Сегодня треть, – сказал Эдуард. – А через полгода, если он увидит, что твой оборот не объясняется никаким тряпьём и никакими бабкиными сервизами, он спросит, откуда. И вот тогда, Виктор, треть тебе покажется подарком судьбы. Такие, как он, не за деньгами приходят в первый раз. Деньги – это чтобы ты привык к разговору. А спрашивают потом.

Я подумал про Кузьмича, про Дарью Тимофеевну, про то, как легко в деревне на четыреста человек любое слово превращается в разговор, который слышат все. Резнику даже не нужно было следить за мной лично. Ему было достаточно того, что я – новость, а новости в таких местах разносятся сами, только нужно знать, у кого спрашивать.

– Откуда он вообще про меня узнал? – спросил я. – Я полгода тихо работал.

– Тихо для тебя – не значит тихо вообще. – Эдуард взял портфель обратно на колени, хотя электричка была ещё нескоро, просто ему, видимо, нужно было держаться за что-то знакомое. – Ты берёшь вещи, которые не должны существовать в таком количестве и в таком состоянии. Я это заметил через месяц. Гарик, наверное, заметил ещё раньше. Думаешь, такие люди, как Резник, глухие и слепые? Он не следил за тобой – он просто слушает, что говорят другие, а другие про тебя уже полгода говорят с завистью, а зависть – самый громкий звук в этом деле.

Объявили электричку – сначала далёким гулом, потом голосом из громкоговорителя, искажённым настолько, что слов было не разобрать, но все на платформе знали, какая электричка и куда, просто по звуку.

Эдуард встал, поправил портфель, и на секунду мне показалось, что разговор на этом и кончится, как кончались все наши разговоры, – сухо, по-деловому, без сантиментов. Но он вдруг повернулся ко мне снова.

– Виктор. Я тебе один раз уже говорил и повторю: складывай свои дела так, чтобы никто не мог посчитать их сумму. По отдельности пусть выглядят мелочью. Это единственное, что тебя защищает сейчас, и это же первое, что ты потеряешь, если пойдёшь к Резнику: он захочет видеть всю сумму сразу, потому что только с суммой можно работать.

– Про меня он спрашивал, – сказал я. – А про тех, с кем я работаю здесь? Про Кузьмича, про… – я запнулся, не желая произносить вслух имя, которое хотел бы оставить подальше от этого разговора, – про кого ещё?

Эдуард посмотрел на меня внимательно, и что-то в его лице сказало мне, что я задал ровно тот вопрос, который он сам боялся, что я задам.

– Если он захочет на тебя надавить, Виктор, он не будет давить на тебя. Ты сам, судя по всему, не из пугливых, он это уже наверняка понял. Он будет искать, через кого до тебя проще дотянуться. – Он помолчал. – Подумай, кто у тебя тут такой, кого тебе будет труднее всего не защитить.

Я не ответил, но, кажется, оба мы понимали, что ответ у меня уже есть, и он мне совсем не нравится.

– А человек с кругляшами? Он что теперь будет делать?

– Не знаю, – сказал Эдуард, и впервые за разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящую усталость. – Может, ещё подождёт. Он четырнадцать лет ждал, подождёт и ещё. А может, кому-то уже понёс, пока мы тут с тобой разговариваем, и я узнаю об этом последним, как обычно узнают о таких вещах – когда уже поздно что-то советовать.

Электричка вошла в станцию, обдав платформу ветром и запахом нагретого металла, и Эдуард шагнул к дверям, не прощаясь, – так у него было заведено, прощания он считал лишним разговором.

Я стоял на пустой платформе один и думал, что впервые за всё это время боюсь не за себя одного, а за то, что уже не понимаю, где заканчивается моё дело и начинается чужое.

До Заозерья было одиннадцать километров, и пешком я бы шёл дотемна, поэтому сел на попутку у станции – водитель молоковоза подвёз меня почти до самой деревни за трёшку и разговор о погоде. Дарья Тимофеевна встретила меня у калитки с ведром – она вечно куда-то шла с ведром, я ни разу не видел её без него, – и, узнав, зачем я пришёл, поставила ведро на землю и поджала губы.

– А чего рассказывать. Постучался, спросил про племянника Петра Ильича, я и сказала, что есть такой, хороший парень, тряпьё берёт по-честному, не обвешивает.

– Как он выглядел, Дарья Тимофеевна? Во что одет?

– Пальто кожаное. – Она подумала. – И часы такие, с браслетом золотым, я заметила, потому что у моего покойного мужа такие же были, только он их с войны привёз, а этот, видно, купил.

– А спрашивал он ещё про что-нибудь, кроме меня?

– Про дом спрашивал. – Она посмотрела на меня внимательно, будто только сейчас удивившись собственному воспоминанию. – Не про твой, не про Петра Ильича – про Мироновых, что через шесть участков от вас. Спросил, чей дом стоит заколоченный и когда хозяева вернутся. Я сказала, не моё дело чужие дома считать, и он не настаивал.

Мироновы. Я стоял и вспоминал фарфоровые фигурки в их серванте, те самые, которые я так и не взял, потому что дожили до наших дней в московской квартире. Резник либо интересовался всеми домами в округе одинаково, для полноты картины, либо у него был свой отдельный интерес к чужому антиквариату, не имеющий ко мне никакого отношения, – и от второй мысли мне не стало легче ни капли, потому что она означала, что я имею дело не с одним человеком, а с целой сетью интересов, в которой сам я – только одна из нитей.

– Спасибо, Дарья Тимофеевна.

– Ты поосторожнее, Виктор, – сказала она, снова поднимая ведро. – Не нравятся мне такие, что часы с браслетом носят и вопросы вежливо задают. Вежливые вопросы хуже грубых, я на своём веку навидалась.

Глава 22

Я шёл к Сашке просто так, без повода, – хотел спросить, подошли ли штаны по длине, потому что примерка в темноте сарая ничего толком не показала, – и всю дорогу от люка до его дома думал не про Резника, а про то, что три дня без единой мысли о нём были, кажется, лучшими тремя днями за всю осень.

Дом я в тот вечер узнал не сразу – свет горел не там, где обычно, и калитка стояла настежь, чего за ней не водилось никогда, ни при какой погоде.

На кухне сидела мать Сашки, Клавдия, с полотенцем в руках, которое она уже минут двадцать, судя по виду, крутила и не отпускала, и сам Сашка – бледный, в незастёгнутой рубашке, с ссадиной на костяшках правой руки, которую я заметил раньше, чем спросил, что случилось.

– Виктор пришёл, – сказала Клавдия, будто это что-то решало.

– Что произошло?

Сашка поднял на меня глаза, и в них не было ни испуга, ни жалобы к себе, только злость – направленная, кажется, не на меня, а вообще на весь порядок вещей.

– Ничего особенного, – сказал он. – Вызывали на партком.

– За что?

– За штаны, дядь Вить. За те самые.

Я сел за стол, не спрашивая разрешения, потому что ноги вдруг не очень хорошо держали.

– Рассказывай.

Оказалось, накануне к нему на участок подошёл человек – не с завода, чужой, представился инспектором из района, спрашивал, откуда у молодого рабочего заграничные джинсы и на какие средства. Сашка сказал то, что мы условились: брат из Германии, подарок. Инспектор кивнул, ничего не записал и ушёл, а через час Сашку уже вызывали к парторгу, и там разговор был совсем другой – не про джинсы конкретно, а вообще: не заводил ли он знакомство с сомнительными личностями, не появлялись ли у товарищей по цеху вещи не по средствам, и, между прочим, вскользь, не знает ли он часом племянника Петра Ильича, того самого, что по деревням тряпьё берёт.

– Я запутался, – сказал Сашка. – Он то про меня спрашивал, то вдруг про твоего дядьку Петра Ильича заводил, я не понял, кого он вообще ищет – меня или тебя.

Меня. Инспектор из района, который приходит не по обычному месту работы, задаёт вопросы, ничего не записывает и уходит после первого же неудобного ответа, – это не борьба с нетрудовыми доходами, в которую я, признаться, на секунду сам поверил. Это разведка. Кто-то хотел не наказать Сашку, а понять, испугается ли он, и если испугается – на кого укажет со страху.

– А рука что?

Сашка посмотрел на свои костяшки так, будто увидел их впервые.

– С Толиком Артамоновым из соседнего цеха сцепился. Он на парткоме сказал при всех, что знает, откуда у меня штаны, и что надо, мол, разобраться, кто у нас тут спекулянтов покрывает. Я ему ответил.

– Кулаками ответил, – сказала Клавдия, не поднимая головы.

– А как ещё отвечать, мам, когда человек врёт прямо в лицо всему цеху?

Я слушал и понимал две вещи одновременно, и обе были плохие. Первая: Резник не ждал до Нового года, как обещал, – или, что было ещё хуже, ждал, но кто-то из тех, кому он «имел в виду» меня, решил поторопить события сам, без его команды, просто потому что слухи уже пошли, а слухи в таком месте живут своей жизнью. Вторая: неважно, кто именно это начал. Важно было то, что оружие, которым по мне ударили, оказалось не мной, а девятнадцатилетним пареньком, у которого хватило духа врезать по лицу человеку, повторяющему чужую ложь, но не хватило бы никакого духа выдержать настоящий, серьёзный разговор в серьёзном кабинете.

– Сашка. Мне нужно, чтобы ты сказал точно: этот инспектор – он как выглядел?

– Обычно. Пальто, шляпа, такой… аккуратный. – Сашка пожал плечами. – А что?

Я не ответил. Пальто и аккуратность мне уже были знакомы, только на прошлой неделе они сидели за рулём чёрной «Волги» и предлагали мне работать через треть.

– Дядь Вить, – сказал Сашка, и голос у него впервые за весь разговор дрогнул, не от страха, а от какой-то обиды, которую он, видимо, копил всё это время, – ты мне скажи прямо: я из-за тебя в это дело влип?

Вопрос был справедливый, и врать на него я не имел права.

– Да, – сказал я. – Из-за меня.

– Тогда почему ты извиняться не начинаешь, а сидишь и думаешь?

– Потому что извинения тебе не помогут, – сказал я. – Мне нужно решить, как тебя из этого вытащить, а для этого мне нужно понимать, насколько всё плохо.

– А если я не хочу, чтобы меня вытаскивали?

Он сказал это резко, почти вызывающе, и на секунду в комнате стало очень тихо – даже Клавдия перестала крутить полотенце.

– В смысле не хочешь?

– В смысле, дядь Вить, что я не маленький. Ты мне штаны привёз, я тебе спасибо сказал и заплатил, сколько смог. Ты меня не покупал и не нанимал. А теперь ты сидишь такой, будто это твоя вина, а вину свою хочешь исправить, отстранив меня совсем, – вот этого я и не хочу. Я не фарфоровая чашка, чтобы меня в шкаф прятать, когда стало опасно.

Я посмотрел на него – на разбитые костяшки, на упрямый подбородок, на то, как он держался прямо, хотя видно было, что весь день у него внутри всё дрожало, – и подумал, что он прав ровно настолько же, насколько и я, и что от этого правота никого из нас не спасает.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай, что было на самом деле, раз ты не маленький.

Клавдия подняла голову.

– Виктор, может, не при мне…

– При вас тоже, Клавдия Ивановна. Вы и так уже втянуты, раз к вам в дом заходил инспектор.

Я рассказал – не всё, конечно, не про люк, не про две тысячи двадцать шестой год, но про Резника рассказал прямо: кто это, что предлагал, что случилось после отказа. Сашка слушал, не перебивая, и лицо у него постепенно менялось – от злости к чему-то более взрослому, более тяжёлому, чему-то, что я меньше всего хотел видеть на лице девятнадцатилетнего человека.

– И что теперь? – спросил он, когда я закончил.

– Теперь у меня, кажется, две дороги, – сказал я, скорее себе, чем ему. – Либо я иду к Резнику и соглашаюсь на его треть, и тогда, наверное, тебя больше никто дёргать не будет, потому что я стану его человеком, а его люди прикрыты. Либо я не иду, и тогда я не знаю, что будет дальше, но, судя по сегодняшнему дню, дальше будет только хуже, и не только для меня.

– А третьей дороги нет? – спросила вдруг Клавдия, тихо, но так, что мы оба на неё посмотрели.

– Если и есть, – сказал я, – я её пока не вижу.

– А если тебе сдаться, что дальше? – вдруг спросила Клавдия. – Ты треть отдашь, а он через год ещё чего-нибудь захочет? Так же в газетах пишут про таких.

– Наверное, – сказал я, потому что врать ей смысла не было.

– Тогда чего тут думать, – сказала Клавдия неожиданно твёрдо, отложив наконец полотенце. – Один раз согнёшься – потом всю жизнь горбатым проходишь. Мой покойный муж так говорил, когда его на заводе в стукачи звали.

Сашка встал, подошёл к окну, постоял, глядя в темноту, потом обернулся.

– Дядь Вить. Если ты пойдёшь к этому Резнику из-за меня – я тебе этого не прощу. Понял? Не потому что гордый, а потому что тогда получится, что цена за мои штаны – это ты весь, целиком, и с этим я жить не смогу.

Я хотел сказать что-то в ответ, что-нибудь взрослое и убедительное, но не нашёл ничего, кроме правды, а правда была в том, что я сам ещё не знал, какую из двух дорог выберу, и что впервые с июня месяца я по-настоящему боялся не за себя.

Домой к деду я в тот вечер не пошёл – не хотел садиться с ним за стол с таким лицом, каким, наверное, у меня было. Вместо этого я дошёл до люка пешком, в обход, через поле, хотя дорога через дом была короче на десять минут.

Поле в декабре стояло чёрное, стерня торчала из-под тонкого снега, и было так тихо, что я слышал собственные шаги отдельно от собственного дыхания. Я ведь знал, чем это всё кончится для Сашки – не сегодняшний вечер, а вообще: завалит экзамены в июле, поступит через год, отучится, женится, разведётся, в две тысячи первом уедет в Германию и будет звонить мне на день рождения, вечно путая дату. Я знал это ещё до того, как впервые спустился в люк, – знал так, как знают факты собственной биографии, потому что это и была отчасти моя биография тоже.

Но я не знал, дойдёт ли он до этого целым. Знание будущего оказалось устроено подло: оно давало общий контур – женится, разведётся, Германия – и ничего не говорило про то, какой ценой, через какие декабри вроде этого он до всего этого доберётся, и не сделаю ли я эту цену выше, чем она должна была быть, просто своим существованием в его девятнадцати годах.

Я остановился у самого люка и долго стоял, не открывая крышку, думая о том, что «третьей дороги нет» – не Клавдины слова, а мой собственный ответ ей, – было, кажется, первой настоящей ложью, которую я сказал за весь этот разговор. Дорога наверняка была. Просто я её пока не заслужил придумать.

Глава 23

Три дня после разговора у Клавдии на кухне я вообще не спускался – не потому, что боялся, а потому что мне нужно было думать наверху, где не пахнет землёй из люка и не хочется решать что-то в ту же секунду.

Я перебрал всё, что знал про Резника, три раза подряд, как перебирают чётки, и каждый раз выходило одно и то же: у него было только одно настоящее оружие – неизвестность. Он предлагал прикрытие, потому что я был один и непонятен, а непонятное пугает даже тех, кто сам всех пугает. Значит, чтобы перестать быть мишенью, мне не нужно было становиться сильнее. Мне нужно было перестать быть непонятным – только не для Резника, для того, кто стоял бы у него за спиной, если бы он решил давить дальше.

На четвёртый день я спустился и поехал прямо к Гарику, минуя дом, минуя обед, минуя всё, что могло бы меня отвлечь и заставить передумать.

Гарик встретил меня у себя во дворе, за сараями, где вечно пахло соляркой от мотоцикла, который он вечно чинил и никогда не чинил до конца, и по лицу сразу понял, что дело не про товар.

– Ты чего такой?

– Мне нужен разговор, – сказал я. – Серьёзный.

Он молча кивнул на скамейку у сарая, сел сам, достал папиросы, предложил мне – я отказался, руки и так не очень слушались.

– Ко мне подходил человек, – начал я. – Резник.

Гарик не изменился в лице так, как Эдуард, но что-то во взгляде у него стало острее, внимательнее.

– И чего он хотел?

– Треть. Работать через него.

– А ты?

– Отказал. А потом он через инспектора надавил на человека, который мне дорог. Не на меня – на него.

Гарик затянулся, помолчал, выпустил дым в сторону, аккуратно, чтобы не в мою сторону.

– Плохо, – сказал он наконец. – Резник по мелочи не работает. Раз он тебя заметил, значит, ты для него уже не мелочь, а это, Виктор, сомнительный комплимент.

– Мне нужно, чтобы он отстал.

– И ты пришёл ко мне, потому что…

– Потому что у тебя есть то, чего у меня нет. Не деньги. Репутация. Тебя все знают. Ты сеть, а не человек, ты сам так говорил. Резник боится того, чего не понимает, а сеть он понимает – с сетью он либо договаривается, либо не лезет вообще, потому что сеть дороже, чем один упрямый барыга.

Гарик посмотрел на меня долго и оценивающе – точно так же он держал в руках вещь перед тем, как назвать цену, будто взвешивал.

– Ты хочешь, чтобы я тебя прикрыл.

– Я хочу, чтобы все, кому надо, узнали, что я работаю через тебя. Официально. Что я не сам по себе хожу с дыркой в кармане, а часть твоего дела. Тебе для этого ничего особенного делать не придётся – просто сказать пару слов не тем людям, и слова сами разойдутся, как расходится всё в этом районе.

– А зачем мне это? – спросил Гарик без всякой обиды, чисто по-деловому. – Я не благотворительная организация, Виктор.

– И вообще, – добавил он, – ты хоть понимаешь, что просишь? Я не просто слово скажу и всё. Я беру тебя под себя – это значит, если с тобой что случится, спрашивать будут в том числе и с меня. Ты хочешь, чтобы я за тебя отвечал, а сам мне до сих пор не сказал толком, откуда у тебя товар. Так не работает, Виктор.

– Я и не скажу, – сказал я твёрдо. – Ни тебе, ни Резнику, ни кому бы то ни было. Это единственное, что я не отдам ни за какую крышу.

Гарик долго молчал, глядя куда-то мимо меня, на ржавый остов мотоцикла у сарая.

– Упрямый, – сказал он наконец, без осуждения, скорее с любопытством. – Ладно. Не хочешь говорить – не говори. Я двадцать лет в этом деле и научился работать с людьми, у которых есть тайны, лишь бы тайны не мешали делу. Пока твои вещи настоящие и пока ты меня не подводишь, мне, в общем, всё равно, откуда дыра, из которой ты их достаёшь.

Я был готов к этому вопросу, потому что задавал его себе всю дорогу от Талдома.

– Затем, что я сегодня привожу тебе вещи, которых больше никто не привозит, и буду привозить дальше, если меня не сожрёт Резник по дороге. А если сожрёт – ты потеряешь канал, а вернуть такой канал будет не проще, чем найти второго меня, а второго меня, Гарик, тут нет и не будет.

Он рассмеялся – коротко, невесело, но искренне.

– Складно говоришь. Прямо как я в семьдесят четвёртом кому-то.

– Мне тоже так однажды сказали, – сказал я, вспомнив Эдуарда, и это, кажется, было единственное, что я сказал за весь разговор без всякого расчёта.

Гарик потушил папиросу о край скамейки, аккуратно, не бросая окурок на землю – такая мелкая опрятность в человеке, который держал целую сеть, почему-то внушала мне больше доверия, чем любые слова.

– Хорошо, – сказал он. – Сделаю. Но не задаром.

– Говори цену.

– Не деньги. – Он посмотрел на меня прямо. – С этого дня твой канал – часть моего дела не только на бумаге, которой, впрочем, и не бывает, а по факту. Я буду знать больше, чем знал раньше. Не всё, я понимаю, что не всё расскажешь, но больше. И если я тебя прикрываю, ты меня не подводишь. Ни разу. Резник – последний человек, о котором я хочу слышать через год снова.

– Договорились.

Мы не жали друг другу руки – не тот был разговор, для которого нужны рукопожатия, – но что-то в том, как он кивнул, было тяжелее любого рукопожатия.

Позже, много позже, я понял, почему это вообще сработало, а не сработало бы у большинства тех полутора дюжин, что отказывали Резнику до меня. У них было что терять и нечего предложить взамен – обычный товар, который Гарику ничего не стоило найти и без них. У меня был товар, которого не было больше ни у кого, и это меняло всю арифметику: Гарику было выгоднее меня прикрыть, чем меня потерять. Резник вычислял свою треть от прибыли. Гарик вычислял свою треть от риска остаться без канала вообще. Это разные дроби, и я, сам того не понимая, поставил их считать не то число.

Резник объявился через неделю, сам, без предупреждения, в той же чёрной «Волге», только на этот раз не у Кузьмича в Спасском, а прямо у люка – у самого поворота на «Зарю-2», куда до сих пор не забредал ни один чужой человек, и машина стояла так, будто ждала меня целенаправленно, а не случайно.

Он не вышел навстречу, просто опустил стекло.

– Виктор.

– Резник.

– Слышал, у вас с Гариком дела наладились.

– Слышали правильно.

Он побарабанил пальцами по рулю, глядя не на меня, а куда-то вперёд, на дорогу.

– Умно, – сказал он наконец, без всякой злости, скорее с профессиональным уважением, каким один игрок признаёт хороший ход другого. – Я, признаться, недооценил, что вы так быстро сообразите, к кому идти. Обычно люди в вашем положении либо соглашаются, либо прячутся, а вы пошли и купили себе крышу получше моей, да ещё бесплатно.

– Не совсем бесплатно.

– Ну разумеется. – Он усмехнулся тем же углом рта, что и в прошлый раз. – Ничего не бывает бесплатно, Виктор, это единственный закон, который я по-настоящему уважаю.

Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше, и всё же сказал:

– Треть я с вас теперь не спрошу. С Гариком мне ссориться не с руки, у нас с ним и так десять лет более-менее ровных отношений, портить их из-за одного упрямого мальчишки – это плохая математика. Так что живите. Пока.

– Что значит «пока»?

– То и значит. – Стекло начало подниматься, но он в последний момент придержал его рукой. – Гарик вас прикрывает, пока вы ему нужны и пока вы его не подвели. А люди подводят, Виктор. Рано или поздно все подводят. Я подожду.

«Волга» развернулась и ушла тем же аккуратным манёвром, что и в прошлый раз, будто её водителю было физически неприятно оставлять на дороге лишний след.

Я стоял и понимал две вещи. Первая – что я выиграл, по-настоящему выиграл, и Сашке, и Клавдии, и Кузьмичу теперь ничего не грозило, во всяком случае, не в ближайшее время. Вторая – что я больше не тот человек, который в июне спустился в этот люк с одним рюкзаком и мыслью, что дед оставил ему просто дачу. Теперь у меня была крыша, а у крыши была цена, и цену эту я узнаю не сегодня, а когда-нибудь потом, когда Гарик решит, что настало время получить должок.

Эдуарда я нашёл через два дня на той же платформе, и он, увидев меня издалека, впервые за всё наше знакомство сам пошёл навстречу, а не стоял и ждал, пока подойду я.

– Ну? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Уладилось. Я теперь через Гарика официально.

Он выдохнул – медленно, как выдыхают, когда долго держали воздух не по своей воле, а по необходимости.

– Умно, – сказал он, и то же самое слово, сказанное несколько дней назад Резником, прозвучало из уст Эдуарда куда весомее. – Я тебе скажу честно, Виктор: я не думал, что ты сообразишь так быстро. Думал, ты либо согласишься на его треть, либо будешь неделю бегать кругами, а ты взял и пошёл к единственному человеку, у которого хватало веса тебя перекрыть.

– Ты бы мне сразу мог это подсказать.

– Мог бы, – согласился он. – Только я двадцать лет привык, что советовать людям, куда идти, – плохая примета. Начинаешь советовать – начинаешь отвечать. Я себе такого позволить не могу.

Я кивнул, потому что понимал это лучше, чем хотел бы понимать.

– А про кругляши что-нибудь слышно?

– Ничего, – сказал Эдуард. – И, если честно, я предпочитаю, чтобы так и оставалось.

Я зашёл к Сашке в тот же вечер – просто убедиться, что всё в порядке, без объяснений, без деталей, которые ему знать было ни к чему.

Клавдия открыла мне дверь и, узнав, зачем я пришёл, впервые за всё знакомство меня обняла – коротко, неловко, будто сама не ожидала от себя такого, и тут же отступила, будто устыдившись.

– Партком-то что решил в итоге? – спросил я, входя.

– Выговор с занесением, – сказала она. – И Толику тоже, за драку, поровну обоим. Мастер сказал, ещё раз – и обоих лишат премии до конца года. Сашка теперь по цеху ходит тише воды, но это, по мне, только на пользу.

– А инспектор больше не приходил?

– Не приходил. – Она посмотрела на меня внимательно. – Значит, правда уладилось?

– Правда.

Сашка вышел из своей комнаты, увидел меня и остановился в дверях, не решаясь спросить первым.

– Всё уладилось, – сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно, дольше, чем нужно для простого «спасибо».

– Ты ходил к Резнику?

– Нет.

– Точно?

– Точно, – сказал я, и это была чистая правда, и, кажется, впервые за эту историю правда далась мне легко.

Сашка кивнул, не до конца поверив, но решив, видимо, что расспрашивать дальше – не по-мужски, и мы просидели ещё полчаса на крыльце, разговаривая ни о чём, про мотоцикл, про экзамены, которые он всё равно завалит в июле, хотя я, конечно, ему этого не сказал.

Про дедлайн, который Резник назначил мне у люка – «до Нового года», – я вспомнил только через несколько дней, и вспомнив, чуть не рассмеялся вслух: дедлайн испарился сам собой, никем не отменённый, просто ставший ненужным, как ненужной становится расписка после того, как долг прощён.

А про то, что решения вообще что-то значат, я в ту зиму так и не разобрался до конца. С холстом Сотникова всё было предрешено – я узнал это ещё в марте, за компьютером в лавке. А с Сашкой, с Гариком, с самим Резником – каждое слово в тех разговорах ощущалось как настоящий выбор, тяжёлый, мой собственный, с реальной ценой за каждый неверный шаг. Может быть, дело в том, что предрешённость касается вещей – того, что можно закопать, откопать, продать, – а людей она не трогает вовсе. А может быть, я просто не знаю этого наперёд, как не знал наперёд про холст, и однажды выкопаю доказательство обратного – только, надеюсь, не про Сашку.